Дебилам тут не место

В нашем садике в хорошие дни на полдник давали булочку с шоколадным маслом или вафли «Артек», а в плохие — картонное на вкус печенье «Мария» или «ананасные» вафли с кислой начинкой. Плохих дней было больше.

— Вот я вырасту, меня возьмут в пионеры, отправят в «Артек», и я целыми днями только вкусные вафли есть буду, — размечталась вредная ябеда Олька.

— Тебя не возьмут в пионеры, ты вредная и визжишь противно, — ответила я, развешивая по краям стакана молочную пенку. Пенка выглядела мерзко, а кипячёное молоко было тёплым и тошнотворным даже на вид.

— Да, — поддержал меня друг Вовка. — А в «Артек» отправляют тех, кто подвиг сделал, а ты даже кузнечиков боишься.

— Ираида Николаевна, а вот чё Машка с Вовкой говорят, что меня в пионеры не возьмут? — тут же пронзительно нажаловалась Олька.

— Ябеда-корябеда, солёный огурец! — вынесла вердикт я.

— На полу валяется, никто его не ест! — продолжил Вовка. И мы захихикали.
Олька покраснела и заплакала, из носа у неё потекло молоко.

— Когда я ем, я глух и нем! Разговорились они! — рявкнула Ираида Николаевна. — Вы тут у меня сейчас все подавитесь до смерти, и никого в пионеры не возьмут. Ос-с-споди, ну и группа! Ещё и два дебила на мою шею.

«Дебилы» — это не про нас было сказано, конечно. Одного звали Алёша. Он был вялый, со слегка наклоненной набок головой. Мог говорить только своё имя на все лады. Когда видел компот, улыбался и восторженно лепетал:

— Айоша! Айоша! — брал обеими руками стакан, придвигал к себе, шумно втягивал глоток и снова бормотал: — Айоша!

А если посреди занятия под ним расплывалась лужа, и воспитательница за ухо его поднимала и вела в туалет мыться холодной водой в цинковом тазу, он тоненько горестно скулил:

— Айоооша…

Жаловаться маме на плохое обращение он не мог — слов не хватало. Поэтому воспитательницы обращались с ним резко, периодически отвешивая подзатыльники и шлепки, если он писался или что-то проливал. В остальное время на него не обращали внимания, и Алёша сидел на стульчике, смотрел в одну точку, приоткрыв рот, и постукивал друг о друга сжатыми кулачками.

Детям с ним был неинтересно. Только иногда мальчики со всей дури запускали большой железный грузовик в его сторону. Металлическая кабина врезалась Алёше в щиколотки, он дергал ногами и жалобно вскрикивал:

— Айоша!

Мальчики смеялись и снова разгоняли грузовик.

— Мама, а почему Алёша дурак? — однажды спросила я.

— Он не дурак, он больной, — ответила мама, она торопилась, потому что и так задержалась на партсобрании на заводе, а дома дел было невпроворот.

— А когда он вылечится, он будет говорить и с нами играть?

— Он не вылечится, — ответила мама. — Ну что ты копаешься? Почему гамаши на левую сторону надела? За собой смотри, а не за другими.

Второй «дебил», Миша, умел говорить. Ребята его не любили, потому что он постоянно вредничал — хотел сидеть на определенном стуле, играть с определенными игрушками и рисовать только синим карандашом. Если ему не удавалось заполучить желаемое, он рыдал и бился головой о стену. Конечно, воспитатели заставляли нас ему уступать, чтобы он истерику не устраивал. Хотя в других случаях действовало правило — кто первый взял игрушку или карандаш, тот и пользуется.

Однажды в спальне сделали перестановку. Миша тогда лег на пол, где раньше стояла его кровать. Когда его попытались поднять, он завизжал, пополз в угол, там обкакался, засунул руки в колготки и размазал какашки по полу.

На прогулке Миша первым делом проходил по периметру участка и трогал все деревья и столбики забора. Потом садился на лавочку и лопаткой чертил на песке всякие узоры. В песочницу он не лез и в коллективных играх не участвовал.

— В саду для дебилов места нет, отдали его нам, а я с дебилами не училась работать, — сказала однажды Ираида Николаевна кому-то. — Дома его в жопу целуют, все позволяют, вот он и привык, что ему все можно.

А потом Мишу из нашего садика забрали. В тот день на полдник каждому почему-то дали половинку яблока и две слепленные между собой зефирки. Это было радостное и редкое событие.

— Целое! Хочу целое! — закричал Миша и швырнул половинку яблока в кукольный уголок. —Целое! Целое!
— Видишь, у всех по половинке! У всех одинаково! Что за наказание на мою голову! — зашипела Ираида Николаевна.
— Целое хочу! — Миша начал бить себя ладонями по голове.
— Вот тебе две половинки, как раз будет целое! — засуетилась Ираида Николаевна, не желавшая ни отмывать какашки, ни бороться с истерикой.
— Целое!!!! — Мишин крик пронесся по нашей группе и вырвался в коридор.
— Катя! Спроси на кухне, есть ещё целые яблоки? — скомандовала воспитательница нянечке.

Миша тем временем орал и раскачивался на стуле, отталкиваясь от стола. Стул упал назад, Мишин затылок звонко встретился с паркетом.

Вбежала нянечка с яблоком. Но Миша уже не замечал, что его просьбу удовлетворили, он бился головой о пол, кричал, размахивал руками. Взрослые позвали медсестру, извивающегося Мишу унесли. Крик постепенно затих в глубинах коридора.

Вечером Ираида Николаевна в раздевалке с возмущением рассказывала чьим-то мамам:

— Воспитали дебила! Другие на него смотрят и думают, что им тоже так можно — покричал, и все тебе дали. Вот и пусть сейчас с ним дома сами нянчатся или в психушку ложат! А к нам нормальные дети ходить будут.

Мамы с сочувствием кивали. Конечно, им тоже хотелось, чтобы рядом с их нормальными детьми не было дебилов.