Дядивитина яблоня

В двух одноэтажных четырёхквартирных бараках на нашей улице не было канализации и водопровода. Зато каждой семье полагался небольшой палисадник. Хозяева распоряжались ими по-разному — у кого-то были густо росли разномастные цветы, у других — малина и смородина, у третьих — доски, шины и всякий хлам. Но перед единственным окном 20-метровой квартиры дяди Вити и его полупарализованной глухой матери росла яблоня, которая каждый год приносила много-много небольших, но ужасно вкусных жёлтых яблочек.

Когда они созревали и падали от ветра, можно было, проходя мимо, поднять и сгрызть тут же, немытыми. Взрослые тоже так делали, хотя сами нас за это ругали и грозили глистами.

Но иногда ветра долго не было, а кислых и рыхлых магазинных яблок не хотелось, тогда оставался один выход — подойти и бросить в гущу веток деревяшку. Если бросок был удачным, яблочки падали дождём, стуча о землю. Главное, чтобы деревяшкой не прилетело по голове.

Впрочем, существовал ещё один риск. Дядивитина мать, которая в последние лет 10 не выходила из тесной, затенённой яблоней квартиры, обычно полулежала на кровати, глядя в окно. Если она не спала и видела разбой, то стучала высохшим кулаком по раме и что-то неразборчиво, но нервно кричала. Ничего она нам сделать не могла, и дядя Витя никогда не жаловался нашим родителям, при этом мы ужасно боялись этого стука и сморщенного коричневого лица за окном.

Дядя Витя был младшим сыном бабы Вали. Если старшие дети или другие родственники к ним приезжали, то их никто не видел. Жили они вдвоём. Высокий, худой, с большим пористым носом и крупноморщинистым лбом дядя Витя казался нам жутко старым. Днём он где-то работал, а вечером приходил домой уже нетрезвый.

Соседки периодически мусолили ему кости. Но не злобно, а как погоду обсуждали.

— Была у него жена, да кому захочется жить на 20 метрах с парализованной бабкой, в ведро по ночам ходить да с колонки воду таскать?

— Дак, конечно, её ведь тоже мыть надо, обихаживать, а если ребёнок? Да не дай бог. Вот и ушла, пока не поздно.

Мы знали одно — дядя Витя, хоть и старый пьяница, но добрый. В середине августа он вытаскивал к яблоне два больших таза, наполнял их яблоками с нижних веток и уносил. А потом залезал на развилку ствола и тряс дерево изо всех сил. Яблочки стучали по земле, а все дети с нашей улицы собирали их, сколько могут унести. Это был наш яблочный пир.

— Витя-то яблоню пилить надумал, — сказала однажды моей маме дядивитина соседка, — позвал какого-то друга с бензопилой.
— Плодоносит ведь, вон как цветёт сейчас. Чё это он? Сам ведь посадил, вырастил…
— Мать ему приказала. Говорит — в комнате темно, и дети постоянно у палисадника бегают, мешают ей.
— Да дети-то там бегают неделю-две, когда яблоки созревают, в остальное время тихо.
— Она после инсульта совсем злая стала, я ж её другой помню. Она так хотела, чтобы Витя от неё уехал и сам жить начал.
— Полежи-ка десять лет в одной кровати, будешь тут злая…

Мы не вдумывались в эти слова, а побежали смотреть, как дядя Витя будет пилить яблоню. Пила уже жужжала в руках незнакомого дяденьки. Часть забора убрали, чтобы яблоне ничего не мешало падать плашмя.

— Вжжжу, вжжжу, вжжжжу! — вгрызалась пила в ствол.

Яблоня трясла ветками, цветы дрожали. Дядя Витя стоял в стороне и иногда вытирал ладонями пористые, как нос, щеки. В окне виднелось коричневое сморщенное лицо бабы Вали. Она шевелила губами, и было непонятно, то ли она ругается, то ли наоборот подбадривает пильщика.

Яблоня упала. Пильщик взялся за топор — обрубать ветки. Дядя Витя подошел к кроне и гладил цветы.

Вечером от яблони остался полуметровый пень со свежим срезом, круги опилок и белых лепестков, мелкие веточки. Забор вернули на место.

В августе дядя Витя повесился в сенях. Баба Валя через сутки поняла, что что-то не так, стучала в окно, привлекая внимание соседей. Вроде бы её увезли в специальный дом для старых и больных людей.