Мох и пламя

Лес принял их, когда слова уже обожгли горло. Ревность шла между ними, как чёрная река, и чем глубже они заходили в чащу, тем сильнее она кипела. Она говорила, что не отдаст его никому. Он молчал. Только в глазах горело то самое, что всегда пугало и притягивало её.
Вдруг он остановился. Развернул её резко, но не грубо — с той силой, от которой подгибаются колени. Прижал её спиной к древнему стволу, покрытому густым влажным мхом. Вокруг пахло землёй, хвоей и приближающейся грозой.
Его губы нашли её губы, как находят старые раны — жадно и точно. Поцелуй был тяжёлым, глубоким, будто он пил её душу. Руки медленно, но властно легли на её грудь. Он ласкал её так, словно играл на старой гитаре — знал каждую струну, каждое место, где она дрожит и поёт. Пальцы кружили, сжимали, отпускали, заставляя её тело выгибаться дугой под серебристой тканью.
— Ты моя, — почти прорычал он. — Даже если весь мир сгорит.
Её дыхание сбилось. Она боялась, что кто-то услышит, увидит, но этот страх только сильнее разжигал в нём огонь. Его рука скользнула вниз, под тонкую ткань, и вошла в её влажное, горячее лоно. Он ласкал её долго, мучительно сладко — то медленно, словно тянул ноту, то резко, обрывая дыхание. Она кусала губы, чтобы не закричать, но лес уже слышал всё: её тихие стоны, его тяжёлое дыхание, шорох платья.
Он довёл её до края, до той тонкой грани, где ревность превращается в чистый огонь, а потом вошёл в неё — глубоко, целиком, как будто возвращался домой после долгой войны. Прижатое к дереву, её тело принимало каждый его толчок, как удар сердца. Медленно. Глубоко. Неотвратимо.
А потом он опустил её на мох, словно укладывал на алтарь. Лёг сверху, глядя в глаза так, будто хотел запомнить каждую искру в её зрачках. И начал двигаться снова — уже не спеша, но с той всепоглощающей страстью, от которой тело выгибалось дугой, а душа вылетала из тела. Её рыжие волосы смешались с зелёным мхом, платье блестело в последних лучах солнца, как чешуя русалки.
Они любили друг друга так, будто это было в последний раз. Яростно и нежно одновременно. Как поют на последних аккордах, когда уже нечем дышать.
Когда волна накрыла их, она была долгой, дрожащей, почти болезненной в своей красоте. Лес затих. Только их дыхание осталось — тяжёлое, живое, настоящее.
И в этой тишине не осталось ни ревности, ни вопросов. Только мох, только они, только вечный огонь между ними.