Леди на высоком холме

           "She come one morning
            One lonely sunday morning,
            Her longe hair is flowing in the    mid-winter wind.
            I know not how she found me, for in darkness I was walking,
           And destruction lay around me from a fight I could not win".
                Uriah Heep "Lady in black"

- Павел Андреевич, а вы с Екатериной Андреевной - брат и сестра? - спросил студент.
- Нет, - ответил я, - почему Вы так решили?
- Отчество одинаковое, а ещё вы ведёте себя как брат и сестра...
- То есть?
- Постоянно ссоритесь, а потом всегда миритесь.
Я улыбнулся.
- Нет. Мы коллеги и добрые друзья, но не родственники.
                ***
Честно говоря, я не помню, как познакомился с Катей. Раньше она работала в другом месте, перешла к нам и, видимо, просто знакомилась с новыми коллегами.
Просто заговорили друг с другом на дворе, на перемене.
Оказалось, у нас масса общих интересов: от чисто профессиональных (теория и практика перевода, литература и литведение) до абсолютно личных - прежде всего дети и многодетность.
У нас с женой было двое маленьких сыновей, я мечтал о дочке.
У Кати были сын и две дочери - все школьного возраста.
Тогда я, конечно, не догадывался, что для меня многодетность - важнейший показатель женственности. Но по фактам - именно так.
Нам всегда было, о чём поговорить. Чем мы и занимались по нескольку раз в неделю. Особенно, если шли к метро пешком совсем поздно, после вечёрки.
Катя была особенная - даже внешне. По-настоящему хорошая фигура, всё, что нужно и ничего лишнего. И это с тремя детьми!
Но главное не это. Большие светло-серые глаза северянки.
Породистый нос - как у яхты.
А улыбка! Опять же: вот она возвращается после двенадцатичасового рабочего дня домой, к троим детям-школьникам. И улыбается, причем каждый раз по-разному: широко и открыто, саркастически, несколько грустно, умиротворённо, с превосходством... Бессчетное количество оттенков.
Она часто смеялась - и невозможно было не смеяться вместе с ней, если не хочешь выглядеть надутым тупарём, лишенным чувства юмора.
Юмор у Катюши был, как правило, весьма едким.
Самым безобидным примером будет, пожалуй: "Улыбайся чаще - и чаща улыбнется тебе".
Я ценил такие шутки. Ещё больше нас веселили кривые переводы и аццкие студенческие ляпы. Это было и познавательно: Катя была "англичанка", а мой английский был чисто советским продуктом: я вполне свободно читал, но не мог связать двух слов, если требовалось говорить. Так что иногда я не понимал, в чём соль, и коллеге приходилось объяснять.
Она никогда не учила всерьёз немецкий, но худо-бедно ориентировалась в грамматике и словообразовании; могла оценить прикол типа "Schweinwerfer" - студент хотел сказать "прожектор", а получалось "свиномёт", антигуманное оружие русских.
Иногда немного сплетничали о начальстве и коллегах.
Вот так мы с шутками-прибаутками добирались до метро - и расходились в разные стороны.
Но бывали и очень серьёзные разговоры.
Катин муж, Виктор, пытался заниматься бизнесом. В результате лишился за миллионные долги квартиры и впал в меланхолию. Работать он не хотел, детьми и хозяйством заниматься тоже: не барское это дело. Он лежал на диване и мечтал, как однажды разбогатеет.
Терпение жены небезгранично.
Увы и ах, потом я убедился в этом на собственном горьком опыте...
Наконец она решила развестись.
Виктор повёл себя хуже некуда. Не давал развода, жаловался на жену детям, тупо не являлся на судебные заседания и не съезжал с квартиры.
Катюша исхудала, побледнела. У неё не сходили тёмные тени под глазами, стали выпадать волосы.
Именно тогда она остриглась накоротко и осветлилась до платинового оттенка.
На худом лице резко выделялись скулы и хрящеватый нос. Косметикой она маскировала тёмные подглазья, но больше - ничего. Глаза казались большими-пребольшими, и были они цвета зимнего неба.
Стала носить всё чёрное.
Улыбка - откровенно вызывающая, дерзкая, насмешливая. Она не скрывала презрения к некоторым дамам-коллегам, которые вечно жаловались на мужей, пьяниц и неудачников, и на детей, избалованных, отбившихся от рук никчемных двоечников.
Чего жаловаться? Делай!
Катины дети по вполне понятным причинам тоже давали стране угля. Процедура развода и изгнания Виктора из квартиры длилась не первый год. Хорошо учиться, хорошо себя чувствовать и вообще жить в такой обстановке сыну и дочерям было просто невозможно. Если девушки затихарились, ушли в себя, то сын бунтовал на полную катушку. Мать постоянно платила по его долгам, вытаскивала его из милиции, делала всё, что только возможно, чтобы он хорошо закончил школу и поступил. Если и говорила о своих проблемах, то двум близким подругам, иногда мне, а больше никому. На кафедре из ста сотрудников девяносто с хвостиком дам. Просто по статистике десяток из них - конченые сплетницы, которых хлебом не корми, дай позлорадствовать над чужими трудностями.
                ***
Так... Чуть не сотня женщин - от вчерашних студенток до уже нескрываемо пожилых.
А что насчет мужчин?
Сотрудников мужеска пола было на кафедре пятеро.
Профессор, преподававший персидский. Было ему за восемьдесят. Абсолютное великолепие: глубокий бас, седая грива волос и комплименты в духе Хафиза и Рудаки. Но - возраст, знаете ли...
Был профессор-"англичанин", вдвое моложе, и неженатый...
Почему неженатый? Так голубой до полной неоновости. Ясно, что ориентацию свою не афишировал; зачем ему неприятности?
Однако стоило ему невыразимо манерно произнести "windsor knot", как всё становилось ясно. Никто его, конечно, не обижал, но втихомолку посмеивались...
Был Игорь, тоже "англичанин", еще и с кандидатской степенью. Около тридцати и тоже неженатый. Человек глубокого ума, широчайшей эрудиции, с чисто английским чувством юмора, он жестоко страдал. Его мать и отец развелись, отец сгинул неизвестно где, мать вышла замуж за другого.
Игорь ненавидел отчима и мать до темноты в глазах, и длилось это долгие годы. Жили они все в одной квартире. Я никогда не пойму, почему. Снял бы любую, хоть насмерть убитую халабуду в самом паршивом пригороде - и вырвался бы из этого ада. И чёрт с ним, что тратил бы на это половину своего месячного дохода. Но - нет. Почему-то нет...
Печально, но по крайней мере один раз это сказалось на его работе. К одной особо нерадивой группе, с которой Игорь безрезультатно колотился полтора семестра, он одним светлым февральским утром обратился: "Инвалиды разума, убогие мира сего, вялым келдышем деланные!.."
Студенты возмутились и накатали заяву на имя декана. Игорь был зван пред светлые очи начальства. В его увольнении не сомневался никто. Но... чудеса случаются. Содержание их с деканом разговора навсегда осталось тайной. Преподавателя заменили. Что сказали студентам?
Вот не знаю. Да, честно сказать, и неважно.
Игорь не доверял женщинам от слова совсем. Если у него и были с кем-то отношения, кроме коллегиальных, то истории эти были печальны. Они только подкрепляли его убеждение в том, что женщинам верить нельзя, никогда и ни в чём.
Он знал одно-единственное исключение - Катю. И был по-настоящему, по-братски привязан к ней.
Был Саша, там семейная история и ситуация были во многом похожи. Разница была в том, что он хорошо ладил с единоутробной сестрой, и это как-то его держало на плаву.
А вот насчет личного...
Саша был хорош собой: с орехового оттенка глазами, волнистыми тёмными волосами и, главное, молодой. И что же?
Я как-то порекомендовал его шапочной знакомой в качестве репетитора для её дочки одиннадцати лет.
Через какое-то время он отказался проводить уроки.
- Почему? - спросил я.
- Мать ученицы в открытую предложила мне стать её любовником! - с непонятным мне возмущением ответил Саша.
- И что тебе мешало? Ты один, она давно в разводе. И, как тебе известно, занимает высокую должность в "Росгазе". В чём проблема? - я постарался сохранять спокойствие.
- Но это же... Это же... - он аж задыхаться начал.
- Минутку. Я её видел пару раз. На мой взгляд, очень миловидная. И уж никак не дура. Да, она старше тебя лет на десять. Так тебе, дурню, всего-то двадцать пять!
Единственное "но" - имхо, странно было бы брать с любовницы деньги за уроки с её дочерью. Тут уж, как говорится, либо крест снимай, либо трусы надень, - всё ещё спокойно продолжал я.
Саша, с выпученными глазами, только молча шевелил губами, как карп на прилавке.
- Ну, блин, ладно. Допустим, она тебе совершенно никак, или у тебя другие планы на будущее. И пусть она сама теперь решает, как ей с тобой поступить. Ты ей так и сказал? - честно говоря, я очень рассчитывал на положительный ответ.
- Нет! Я молча оделся и убежал!
  А потом послал ей сообщение,
что всё, я больше не приду! - и Саша гордо задрал нос.
Тут меня порвало.
- Иосиф, бл...дь, Прекрасный, нах...й! Да ты просто мудак! И хер бы с тобой, что у тебя теперь ни дохода, ни любовницы! Мне насрать! А вот меня ты подставил капитально! Я даже не знаю, как теперь перед мадам извиняться! Наверное, никак, а то ещё хуже выйдет! Короче, так: я тебя больше никогда и никому не порекомендую, - я повернулся спиной и ушёл. Позже мы худо-бедно поладили, но слово своё я сдержал: вот ему - никаких рекомендаций, никогда.
Аналогичная история была у Саши с коллегой по кафедре, Катиной подругой. Каролина была привлекательной мулаткой и очень приятной коллегой: умной, весёлой, с лёгким характером. Возраст - около сорока. Тут уж Катя ему выговаривала: мог, ясное дело, отказаться. Но по-людски. А не со словами: "Ни за что и никогда, ты меня на пятнадцать лет старше".
В лице Каролины Саша таким образом приобрёл смертельного врага. Тем более, что не держал всю эту историю при себе, а сплетницы были тут как тут...
Дурака учить - что мёртвого лечить, да уж. И всё же Саша был при нас, как приблудный пёс: куда его денешь?               
Ну... и был ещё я. Было мне тогда тридцать пять, третий дитёнок - желанная дочка - недавно родилась.
И, если уж честно, я тогда совершенно ничего не понимал. Для счастья у меня было всё. Но я этого просто не замечал, тем более - не ценил. А хотелось мне... Почему-то я тогда решил - секса. Ну, и алкоголя, о да!
Вот сейчас я думаю: просто не тянул. Можно долго сожалеть о прошлом и ругать себя. Но это не просто бессмысленно, это опасно.
Что было - то было. Этого не исправишь. Мой брак, моя семья неотвратимо разваливалсь - и это была моя вина. Я не имел ни малейшего представления, что мне делать дальше.
В какой-то момент мы с Катей стали близки. И, надо сказать, наши отношения испортились, стали очень неровными.
Попробовали вместе писать научную статью - я не смог. Пил...
Умирал от стыда, чувства вины и бесконечной лжи - и пил снова.
Мы поссорились. Вроде как помирились потом. Сидим в кафе, я опять принял и хвастался своими любовными победами.
- Твоей заслуги в этом нет, - сказала Катя, - это все эти дамы молодцы и хороши в постели. А если женщина тебе быстро отдалась, это не твоя заслуга, а тех, кто был в ней до тебя.
Я обозлился до потери дара речи. Жестом подозвал официанта, расплатился и молча ушёл. Несколько месяцев мы даже не здоровались - делали вид, что не замечаем друг друга.
                ***
Как-то раз, уже в начале весны, я заметил Катю одиноко сидящей на скамейке в университетском сквере. И что-то было с ней явно не в порядке. Прямо отчётливо видно. Я молча присел на ту же лавочку, но не совсем рядом.
Катя выдохнула сквозь зубы и тихо произнесла:
- Элинку теперь не выгонят.
Её старшая дочь, Элина, училась на медфаке. Завалила какой-то экзамен, побоялась идти на пересдачу... В общем, ей грозило отчисление.
- Я ходила к ***, помощнику проректора по учебной части. Он, естественно, навалил на меня гору бесплатной работы... - и Катин голос прервался.
- А потом... он сказал... что если бы я была не такая старая... он бы меня ещё и трахал... И не потому, что хочется... А чтобы место своё знала, - с видимым усилием закончила она.
У меня было физическое ощущение, что температура упала до абсолютного нуля. Космический холод. Вакуум. Как будто я сам заледенел. Было немыслимо, невозможно произнести хоть один звук. Прикоснуться к Кате - всё равно что сунуть руку в жидкий гелий.
Я всё же искоса взглянул на её лицо. Застывшая, снежно-белая маска ярости - ледяной, гибельной, непрощающей. Светло-серые глаза светились чистейшей, незамутненной ненавистью. Что было удивительно, просто потрясало: я видел лицо этой женщины в самых разных ситуациях, в самые интимные моменты - но никогда ещё оно не было настолько прекрасным.
Безумие.
Что-то надо было предпринять. Показав Кате рукой: "Оставайся здесь", я метнулся через улицу в типичный по тем временам магазинчик, где торговали дешевым спиртным, левыми сигаретами, третьесортной закуской и ненадёжными презервативами.
Взял по-быстрому две чекушки так называемого коньяка.
Рысью прибежал обратно, сунул Кате в руку одну из них. Мы с хрустом скрутили крышки, отсалютовали друг другу - и синхронно сделали по весомому, длинному глотку.
У этого дрянного напитка есть одно очень полезное в такой ситуации свойство: он действует почти мгновенно и очень притупляет и разум, и чувства.
Закурили.
Я спросил про её детей, она про моих... Начала оттаивать вроде.
Мы двинулись к метро. По дороге допили оставшееся, выкурили ещё по паре сигарет...
Я ехал домой, к жене и детям, здорово поддатый, а в голове крутилось одно: "Физически он Катю не изнасиловал. А вот психически - да. А вот физически - нет... А вот психически - да..."
И так без конца. Больше я про тот вечер ничего не помню.
                ***
Мы продолжали иногда общаться, но пил я всё больше. А надо было работать. И заниматься детьми хоть по выходным. Впрочем, выходных у меня почти не было.
А что мне было делать с Натальей? А с собой? А с жизнью?
Ну, что? Никаких ответов, ни намёка...
Так прошла весна, потом июнь. Где-то тут Кате удалось в конце концов развестись с Виктором и выселить его из квартиры. Но дети, уже почти взрослые, постоянно требовали её заботы и внимания. А работы было столько, что кости трещали.
И всё же настал тот день, когда учебный год закончился. Сидели на кафедре, чаёвничали, радовались.
Были тут и я, и Игорь, и Саша.
- Пошли в парк! Вечер-то какой! Кто со мной? - и Катя игриво помигнула нам, всем троим. Это было типично для неё. Злорадствовали, что разводится? Что никак развестись не может?
Что у неё с детьми проблемы?
Что работает от зари до зари, а денег как не было, так и нет?
И с личной жизнью всё как у всех, то есть никак?
Вот вам, курицы!
И Катюша увела за собой в парк всех трёх кафедральных мужчин.
А остальные дамы остались ни с чем. В скобках замечу - Каролины при этом не было, так уж сложилось.
Естественно, взяли вина и ещё чего-то, включили музыку, танцевали на поляне и дурачились напропалую.
А потом пришло время Большой Шутки.
- Саша, тебе женщина нужна! У меня есть подруга, большая, рыжая! Бюст - четвёрка, а бёдра какие, закачаешься! Мммм!
Просто огонь! Давай, я ей прямо сейчас позвоню! Она тебе такси оплатит! - Катя прикалывалась от души. Мы с Игорем ухмылялись. А Саша краснел, бледнел, прятал глаза - и в конце концов рванул бегом вдоль по аллее, высоко вскидывая голову, как молодой олень.
Тут мы, все трое, повалились на траву, изнемогая от хохота...
И опять я толком не помню, как вернулся домой.
                ***
Из университета мне пришлось уйти. По вполне понятным причинам. С Катей мы продолжали переписываться, перезваниваться, даже виделись иногда.
Вот так я и узнал, что она снова вышла замуж. Да как! Вот так и начнёшь верить в чудеса. Ей хорошо за сорок, трое взрослых детей, а на ней по большой и глубокой любви женился очень состоятельный человек. Немолодой, конечно, но далеко ещё не старик. Не модельку двадцати лет выбрал, а Катю!
Потому что она - Катя. Уникальная, неподражаемая, неповторимая. И она его тоже любит.
Новый Катин муж помог всем её детям с жильём. Они его уважают и ладят с ним. Честно, не помню подробностей, все ли Катюшины дети состоят в благополучном браке - вроде бы да. А вот двое внуков налицо. И Катя с ними очень нянчится. Смешно звучит: бабушка Катя. Оксюморон какой-то. Но - факт. Продолжает преподавать в университете английский. В отпуске они с мужем путешествуют: были в Тайланде, на Шри-Ланке и ещё много где.
                ***
Про Каролину я, к сожалению, ничего нового не знаю.
Сашу давно уволили, и он делся неизвестно куда.
Виктор тяжело заболел и умер где-то в полном одиночестве.
А вот Игорь наконец встретил ту самую, единственную. Теперь у них сынок в детском саду.
Ну, а я? Отдельная, долгая и, пожалуй, не очень интересная история. Это - в другой раз, если кому охота.
Одно скажу: теперь мы с Катей общаемся редко. Недавно она нещадно раскритиковала один из моих рассказов.
Но я очень рад, что могу - вот хоть сейчас! - написать или даже позвонить ей, леди на высоком холме. Это, поверьте, дорогого стоит.