Тайны щучьего зуба Гл 39. Вещий сон

Глава 39. Вещий сон

Художник подумал, что это я не к Виктору, а к нему обратился. Остановился, обернулся ко мне и, сверток, который нес, поставил на землю, облокотив к дереву.

– Ваня, ты куда идешь? – Обратился ко мне Груздев.

– Погоди, погоди, Петрович, я к нему.

– К шаману?

Нет, я шел к художнику, к тому самому, с которым мне, тогда, еще десятилетнему пацаненку, очень хотелось говорить. Около него – стоявшего или сидевшего с мольбертом и рисующего берег озера, парк, собирались толпы зевак. Среди них – и я. Он был веселым, с шутками отвечал на мои вопросы. «А что вы рисуете?» «А что хочешь?» «Ну, сказку, какую-нибудь», – отвечал я. «А вот она», – и тыкая кистью по листу, оставляя на нем кляксы, он размалевывал их, да так по волшебному, что на их месте появлялись деревья, озеро с утками.

Это именно о таком художнике как он, исполнялась песня в моем любимом фильме «Айболит 66», которую я знал наизусть. «Мы попросту волшебники, меняем все вокруг. Мы дружим просто-напросто, с волшебным словом: вдруг! …Раз, раз, размешаем краски, раз, раз, размешаем разные, посмотрим, что получится. А вдруг, а вдруг получится, получится зеленая, зеленая, трава. А домик, а домик, из чего построить домик? …Домик лучше всего нарисовать. И не нужно нам никакой известки. Раз, раз, нарисуем домик, раз, раз, белый и хороший, белые березы, белые березы нарисуем вдруг».

И даже не ожидал, что нахлынут такие воспоминания, как и исполнение сейчас про себя той песни, с которой я не расстаюсь минимум, как полвека.

– Художник, здравствуйте. Я не ожидал, что еще хоть раз вас встречу, – прошептал . – Вы меня помните? Я тот Иван, тот самый мальчишка. Вы помните, вы мне сказали, что я сам художник, и пообещали научить меня рисовать. Вы помните?

Улыбается он в ответ и кивает, показывая рукой мне на поленницу, в которой вместо дров лежат такие же свертки, который он только что прислонил к дереву.

– Ты их нарисовал и рисуешь сам.

– Как так? Ведь я ни разу в жизни не держал в руках кисти, а только карандаш, когда работал над чертежами. Художник, вы путаете! Я не умею рисовать.

– Тебе так кажется, – качает он головой, – ты он и есть. Вот они твои картины, которые написал и еще напишешь. Возьми и посмотри.

Я у «поленницы», которая выше меня. Прикоснулся к краю одного из свертков, чтобы ощутить, действительно ли он бумажный. Так и есть? И в то же мгновение, ухватился рукой за скатывающийся на меня сверху рулон, чтобы не упал на землю. Но сделал это как-то неуклюже, он выскальзывает из моих рук на землю и начинает развертываться.

– Ой, извините, художник, – кричу я, – а вместо художника на меня скатывается красный шар солнца, ослепляя лучами. Зажмурившись, отвернулся от него, огляделся по сторонам, увидел Виктора, спящего у дерева.

– Петрович, Петрович, – трясу его, не откликается. Неужели он снова находится без сознания? – Витя, Витя! – Толкаю его сильнее и сильнее. На его губах выступает синева. Нужно спасать человека!

 Вытаскиваю из земли, торчащий в ней его тесак, и бегу с ним к небольшой осине. Срубив ее, как и следующее деревце, что росло рядом, решил использовать их как сани. Положив на них Виктора, тяну волоком его в сторону садящегося солнца, не переживая, выйду ли к избе, или нет. Знаю, что да, его дом находится на западе, у берега Большого озера, а вернее Залива туманов.

Стоп, останавливаю себя, нужно же поднять с земли упавший сверток картины и вернуть его на место. Оставив на секунду ветки, бегу к поленнице, извиняясь перед художником за свою неуклюжесть. А на том месте, где он был, ни его самого, не той «поленницы» с картинами нет. Где же они?

– Художник, художник, извини, некогда мне, товарищу моему плохо, нужно его спасать, – и возвращаюсь к Виктору.

– Какой ты сильный! – Восхищается мною Аука, та самая хантыйская девица, которую встретил здесь недавно. Я зачарован ее красотой. – Иди сюда, сюда, – и ускользает из моего взгляда, как ручеек в траве. Нет, нет, как приятный запах аромата майского соцветия акации. – Там болото, сюда, сюда иди, – и удаляется от меня ее белесо-розовая, вьющаяся в воздухе одежда, искорки ее чернявых узких глаз с оранжевыми блесками на щеках. – Сюда, сюда.

– Ваня, Ваня, – окликает меня Петрович, – вон она, изба.

Я смотрю вправо, туда, где вот-вот спрячется дуга солнца. Очертания на его фоне темной полосы крыши избы, меня возмутило. Я так не хотел потерять Ауку, вернется ли она ко мне, вернется ли за мною?

Обидно, как обидно, так не хочется снова потерять Ауку! И поэтому торопясь, помогаю Виктору подняться с осиновых «саней» и войти в избу. Помогаю ему сесть на нары.

Разжигаю в печи ворох сухих веток. Вспыхнувший огонь озаряет помещение. На столе разгорелась свечка от спички Виктора.

– Я отдохну, Ваня. Спасибо, что помог прийти сюда.

– Хорошо, хорошо, Петрович. Аука, боюсь, потеряется. Темно уже на улице. Сейчас ее окликну. Ты это, погоди, я сейчас… – и выскочил наружу.

Небо звездное, шар Луны, поднимающийся справа от избы, освещает лес.

– Я здесь, – окликнула меня Аука.

Ствол надетого на плечо ружья, зацепившейся за верхний косяк двери, на секунду задержал меня у порога. Приседая, я выскользнул из дверного проема в лес, и увидев исчезающую вдали одежду Ауки, пошел за нею. Нет, от меня теперь она не уйдет, я ее не отпущу, я, я…

А Аука и не торопится, то здесь выглянет из-за куста, то там, давая мне приблизиться к ней, и снова ускользает.

– Аука, пошли к нам в избу. Я печь растопил, чаем напою.

– Ага, сейчас!

– Аука, я в тебя влюблен. Остановись хоть на секундочку, красавица!

– Ага, сейчас!

– Аука, милая, я молодею с тобою. Остановись, милая!

– Ага, сейчас!

– Не смотри, что я стар. Нет, я тебя не прошу жить с собою. А только дай мне насладиться твоим присутствием хотя бы еще на секундочку.

– Ага, сейчас!

Туман. Аука забежала за спину старого ханта, сидевшего на коряге, спиной к луне. Его лица из-за этого рассмотреть не могу. По лучам луны, освещающим его по краям, вижу, что он седой. На нем шуба с оленьей шкуры. Он смотрит на меня угрюмо и что-то говорит, не расслышу.

– А ты кто, добрый человек? – Спрашиваю у старика.

– Еркимко Потыко я, а она, дочка моя, – кивает он головой на Ауку.

– Так, – и не знаю, что сказать. Неужели это тот самый Потыко, о котором мне много раз рассказывал Петрович. Это тот хант, который рядом с ним взял в аренду лесное угодье для разведения оленей. А после того, как его с дочкой убил медведь, занимаются этим делом его сыновья Пынжа с Лончаком и помогает им в этом его племянник Столет.

– Правильно думаешь, – сказал старик. – Так все и есть.

– Вы читаете мои мысли? Как так, не могу понять. Это сон? Ведь, вас уже нет, а вы есть? И Аука, вас же с нею убил медведь? – Я захожу к нему со спины, он оборачивается ко мне, и я вижу его лицо, заросшее бородой. Одет он в оленью шубу с открытым воротом, под которым хорошо видны бусины необычные. Кажется, клыки какого-то зверя, скорее всего медвежьи.

Подбежавшая к нему Аука, улыбается, в одной руке ее сумочка из оленьей шкуры, на голове платок с узорами, по краям которого развешены бляшки, в виде монет и колец. В лучах луны они блестят серо-золотыми бликами.

– Сейчас я вам Груздева приведу, уважаемый Потыко. А может отведу вас к нему, он ногу вывихнул, трудно ему ходить.

– Пора уходить нам, – сказал старик.

– А как вас найти?

– У старого кедра, – и исчез он с моих глаз, оставив после себя туманное марево.
Возникшее передо мною лицо Ауки, стало грустным.

– Не уходи, – вырвалось из моих уст.

На мгновение она задержалась и улыбнулась, словно зовя меня к себе.

И боясь ее снова потерять, я быстро пошел к ней, потом – побежал, пытаясь ее догнать. Ее белесый халат задержался среди темно-серых веток ольхи и осин, пробиваясь через которые, не раз спотыкался и падал, и не обращая на это внимание, почти догонял ее. Но Аука, снова исчезала с глаз моих, и мельком появлялась где-то вдали, задерживаясь и ожидая меня. И я, снова, обретая силы, бежал за ней.

Тот кедр, рос у болота. Он чем-то напоминал мне пушкинский дуб – огромный, ветвистый. Но вместо кота, сидевшего на его ветке, я увидел черного ворона, смотревшего на меня. Раскрыв крылья, он взлетел, и паря в лунных лучах приближался ко мне, громко каркая. И если бы не Аука, то, наверное, набросился и заклевал бы меня.

– …Он с Виктором пришел, – услышал я ее слова. И холодный воздух, окатив мое лицо, чернота, скрывшая туман, напугала меня до такой степени, что, потеряв равновесия я упал на спину, закрывая руками свою голову от когтей птицы. – Аркан, не бойся, – говорит Аука, – он нас предаст земле.

– 2 –

– Поднимайся, хватит спать, – растолкал меня Петрович. – Обед готов.

С трудом, вставая с нар, я попытался вытянуть спину и потянуться. Удалось, но с испугом ойкнул, услышав хруст своих костей. В избе пахло ухой, и, глянув на стол, понял, что не ошибся, из большой миски шел пар от кусков сваренной щуки. Ее голова, оскалившая пасть, лежала в одной из тарелок, и смотрела на меня.

– Давай, давай, Ванюшка, иди умывайся, приходи в себя и за стол, – засовывая дрова в печь, сказал Петрович.

– Витя, а как твоя нога?

– Так, что нога, подвихнул ее маленько, к утру боль прошла. Вон, рыбы наловил, видишь. Давай, давай, не тяни время, а то слюной истекаю. Что там тебе снилось-то? Всю ночь кричал, угомонить тебя не мог, как пить дать. Ауку звал, ее отца Потыко. Откуда ты их знаешь, а? Если и видел ты их, то минут пять, не больше.

– А когда это было, Витя?

– А помнишь случай, когда мы были на старом вырубе на охоте, когда Толик Канов потерялся в лесу?

– Ты говоришь о том случае, когда мы с Саней Сараной его прождали на вырубе весь день на морозе?

– Вот, вот. И потом ты рассказывал, что хант проезжал мимо вас на снегоходе с дочкой. Он сказал вам, что Толик оставил там на развилке на снегу надпись, что ушел со мной на молодой выруб. Чтобы вы с Саней шли в избу и ждали нас.

Я в ответ кивнул головой.

– Вот, вот. Ты после этого мне говорил, что его дочка очень красивая, и если б не был женат, то сватов заслал бы к тому ханту. Вспомнил эту историю? Вот то и был тот самый Потыко со своей дочерью Аукой.

И на сердце моем что-то заныло. Вот откуда мне запомнилось лицо той хантыйской красавицы.

– А где-то через год-два их задрал медведь в лесу. Так нам сказали его сыновья – Пынжа с Лончаком.

– Витя, они пришли ко мне сейчас во сне, веришь? Ну, Понтыко с Аукой. И сказали, что их тела, я так понял, лежат у старого кедра.

– Так, – Груздев, посмотрев мне в глаза, замер, и в этот момент что-то в его лице произошло необычное: осунулось, глубокие морщины появились на лбу. Он присел на нары, сгорбился, – так, как так, а? У старого кедра? Какого-такого кедра, у нас же их целая тайга, Ваня. Скажешь такое?

– Аука показала мне то дерево. Огромный кедр, как дуб. Один он остался в сгоревшем лесу. И ворон на нем сидит, огромный такой. Чуть меня не исклевал, так бы и было, если бы Аука не заступилась за меня. Она назвала его Арканом.

– Арканом? Скажешь такое, как пить дать, – качает головой Виктор. Задумался. – Ты это, кушать давай садись, – голос его надтреснутым стал, откашливается.

Подаю ему кружку с водой. Виктор смотрит в пол, по щеке на бороду его, скатывается слеза. Смыкает носом, отводит рукой поданную мною кружку.

– Ворон, говоришь, Аркан? Неужели еще жив он? Это, что же получается-то, Ванька, а?

Была у меня думка об этом, что убил их совсем не мишка-медведь, а люди. И скорее всего Ченч со своими дружками. Они не раз напрашивались к Потыко, чтобы взял их к себе в угодье поохотиться на медведя. Скорее всего они его по ошибке и убили.

– Что говоришь?

– Та, Ванюшка, все это вилами по воде писано-то, как пить дать. Скажу так, то так и думать будешь, а оно, может, было и совсем не так, как думаю, как пить дать. Но если их тела остались не тронуты косолапым, то и не убиты им, значится. Вот такой вывод у меня остался.

– Но ты же об этом не знал.

– Да как тебе об этом сказать то. Столет, тоже думал, что не мишка их задрал, а он охотник знатный, от роду. Поискал в том месте, где Ченч говорил, их тела. Не нашел. Обсудили мы тогда с ним все и решили в урочище у старого кедра их по осени поискать. Видно об этом он и сказал кому-то из братьев, а те, Ченчу это передали. А тот и устроил там пожар. Лес выгорел, мы туда после этого и не пошли.


– Погоди, погоди, Витя, а я-то думал, почему Столет глаза прятал, когда ты вспомнил ту историю.

– Не бери лишнего в голову. Может все и не так было на самом деле, зачем напраслину на человека наводить. А то, что этот сон у тебя был вещим, это как пить дать! Схожу я туда и все осмотрю, хорошо? Это недалеко отсюда, у той самой моей разломанной избы, в которой мы ночевали недавно.

– В смысле?

– А в том самом, что Потыкино угодье то, за речкой самой. А ворон Аркан был его неразлучным дружком. Спас он эту птицу. Крыло было у него перебито. Сжалился Потыко над ним, вылечил. А птица стала с ним жить поживать, куда он, туда и она.

– Ворона. Витя, ты это как, совсем уже…

– Не ворона, а ворон, разные птицы. Ворон, он как человек, как собака. Ему сделаешь добро, век не забудет, преданным останется. Что так на меня, как на полоумного смотришь, Ваня. Эти птицы говорят век живут, а кто говорит и больше. И если это даже не так, то не успокоюсь я, если не приду к тому кедру, и, хотя бы с духом Потыко не поговорю.

А ты не жди меня, я сам сплаваю туда. Моторку тебе оставлю, бензина раскатывать туда-сюда не хватит, а только, чтобы вернуться назад. Собирайся и завтра с утра на Малое озеро плыви, с него на Пурху. Стоянку, помнишь, как пить дать? Ну, и молодец! А оттуда до машины, помнишь путь? Молодец!

Ключ от нее помнишь, где хранится. Молодец! На ней и домой едь. Я сам доберусь до дома. Оттуда путь короче, по Большому Вою спущусь к Мертвому озеро, от него по Малому Вою войду в Ух. Остановлюсь у моста, у шоссейной дороги, проголосую и доберусь домой. Через две недели встретимся в городе.