Сцена. Отъезд Зубатова

Сцена "Отъезд Зубатова".


Санкт-Петербург. Август 1903 года. Перрон Николаевского (Московского) вокзала. Глубокий вечер.

НАЧАЛО СЦЕНЫ:

Из вокзальных дверей на темный перрон вытекает странная, пугающая процессия. Полтора десятка филеров — безликие люди в неброских пальто и котелках, окружив плотным кольцом, ведут Зубатова. С ним начальник филёров Медников и Гапон. Движения филёров слаженны и беззвучны. Это выглядит как жесткий конвой опасного государственного преступника. Зубатов внутри этого кольца кажется арестованным бунтовщиком. Он ошеломлён, почти раздавлен своим внезапным падением. Не менее ошарашен Медников - у него происшедшее с шефом не укладывается в голове. Гапон ещё не уловил суть происшедшего, держится на заднем плане, держа нос по ветру.

Но вот процессия доходит до двери вагона. Кольцо филеров мгновенно размыкается. Они четко, по-военному перестраиваются, образуя по обе стороны прохода к двери вагона безупречный коридор — две живые стены. Лица их по-прежнему мертвенно-спокойны, но головы одновременно поворачиваются к Зубатову. Конвой в одну секунду превращается в торжественный строй почетного караула, отдающего последние почести своему бывшему начальнику.
 
МЕДНИКОВ (голос дрожит, он почти шепчет, кивая на застывших филеров)

Что же это такое делается, Сергей Васильевич? Вас… вас — и отправляют как преступника? Из Петербурга — в двадцать четыре часа! Словно беглого каторжника! Да что же это такое, там, в министерстве, с ума что ли посходили?!

Все мои ребята здесь. Летучий отряд. Сами не понимают — караул им держать над вами или прощаться?

ЗУБАТОВ (горько улыбается)

Восемнадцать лет, Евстратий Павлович… Восемнадцать лет верой и правдой. По суткам не спал, спасая империю от революционеров и  бомбистов. Спасал их, дураков в золоченых мундирах! И вот — вышвырнули за порог. Без пенсии.

Я ведь не за чины служил. Надворный советник, штатский подполковник – руководитель политического сыска всей империи. У директора гимназии чин выше. А я – восемнадцать лет, верой и правдой! И воздали по заслугам: вышвырнули в одночасье. Словно шелудивого пса на мороз. Гавкал не по чину.

Министр мне сказал, что и раньше знал, что я с огнём играю, а теперь ему ясно, что я пожар вздумал заливать керосином. Безмозглый болван!

МЕДНИКОВ (шёпотом, оглядываясь на филеров)

Министр Плеве-то что… совсем умом двинулся?

ЗУБАТОВ 

Плеве? Его высокопревосходительство грозится меня во Владимир сослать. В места, не столь отдаленные! Сказал — вот только материал подберет...  Кретин! Безмозглый идиот! Вышвырнув меня, он себе — слышишь, Евстратий? — СЕБЕ смертный приговор подписал! Я за его жизнь теперь и ломаного гроша не поставлю. Он покойник.

МЕДНИКОВ (пугливо крестится)

Господь с вами, Сергей Васильевич, не каркайте…

ЗУБАТОВ (срывается на яростный, глухой шепот, подходит к Медникову вплотную. Сломленного человека нет, мы видим прежнего властного руководителя политического сыска)

А кто его теперь защитит от пули или бомбы?! Подумай своей головой! В Департаменте нет больше Рачковского – Плеве уволил! Как бы я к Петру ни относился, да, он интриган и хищник, но он профессионал сыска. Теперь нет и меня. С кем Плеве остался? С чистоплюем Лопухиным? Да они слепы! Все нити тайного сыска сходились вот сюда! (Зубатов с хрустом поднимает руку и сжимает в железный кулак). Здесь я всю агентуру держал! В кулаке! Каждый их вздох знал! А теперь кто вместо меня? А?   Да никто! Пустое место! Вакуум!
 
 (хохочет страшным, каркающим смехом)

Гершуни взяли?! И Плеве воображает, что теперь он в безопасности? Идиоты, ничему их история не учит! В восемьдесят первом арестовали Желябова. И что? Думали — разгромили террористов, победа! А через двое суток царя-освободителя бомбой на куски разорвало! После Кишиневского погрома, Евстратий, приговор Плеве в подполье уже подписан и скреплен печатями. Террористы только ждут момента для нападения.  А моя агентура, мои лучшие люди… они теперь без присмотра. 

 (лицо искажается гримасой ярости и личной обиды)

А знаешь, кто меня Плеве на блюдечке принес? Вычислил я его. Мойша Гуревич! Ныне, после крещения — господин Михаил Иванович Гурович, чтоб ему пусто было! Он, змея подколодная, побежал на меня доносить! Прямиком к министру в кабинет прибежал.

МЕДНИКОВ

Гурович?!

ЗУБАТОВ (с глубокой горечью)

Ты вдумайся, Евстратий! Я — руководитель политического сыска всей великой империи! Вся Россия на мне держалась! И кто я по документам? Из-за формальных причин, из-за неоконченного образования, из-за этих проклятых шести классов гимназии — всего лишь надворный советник! И выше ходу нет! А этот выкрест… этот бывший дантист Мойша — статским советником стать решил! Потомственным дворянином захотел быть! Выкрест — и в дворянство! А как выслужиться? Чего проще – донести. И это после всего, что я для него сделал! Я же его, мерзавца, из Сибири, из ссылки вытащил! На службу в Охрану определил, человеком сделал! А он…

МЕДНИКОВ (угрюмо поддакивает, качая головой)

Жиду крещёному, коню лечёному да вору прощёному — одна цена, Сергей Васильевич. Давно известно. Просчитались вы в нём.

ЗУБАТОВ 

Воистину: доверился – погиб!

 (Зубатов оборачивается к стоящему в тени Гапону. Лицо его смягчается, в глазах появляется отеческая теплота. Он манит священника рукой).

Евстратий Павлович, глянь на него. Отец Георгий. Моя гордость. Мой лучший ученик… Ну, есть еще один, так он в самом центре подполья сидит, ты знаешь. Но Георгий — здесь, руководит рабочими, не подпуская к ним революционных агитаторов. Без моих организаций рабочие превратятся в горючий материал, который будет страшнее динамита в руках революционеров. Только тупица Плеве этого не понимает.

(Берет Медникова за локоть, умоляюще).

 Евстратий Павлович, дорогой мой… Возьмите хоть вы его на связь. Не отдавайте в чужие руки, пропадет. Хоть и не твое это дело — рабочие организации, ты у нас по филерам бог, но присмотри за ним. Спаси дело моей жизни.

МЕДНИКОВ (хмуро смотрит на Гапона, вздыхает)

Ох, Сергей Васильевич…  Точно говорите, не моё это дело…   Ладно. Поглядим.

(Гапон делает шаг вперед. Паровозный дым окутывает его фигуру. Лицо священника выражает глубокую, почти экстатическую скорбь. Он поднимает руку для благословения).

ГАПОН (голос елейно-бархатный, певучий, звучит как в храме)

Храни вас Господь, Сергей Васильевич. На все воля Его. Вы за правду страдаете. Крест ваш тяжел, но и награда на небесах велика будет. Благословляю Вас.

ЗУБАТОВ (снимает шляпу, склоняет голову. По ритуалу берет руку Гапона и целует её)

Спасибо, отец Георгий. Молитесь за нас.

(Звучит резкий, третий удар вокзального колокола.  Зубатов, не оглядываясь, поднимается по ступеням вагона. Медников делает знак филерам — те одновременно снимают котелки, отдавая последние почести. Поезд отходит.

 Медников и филёры уходят – приказ министра Плеве исполнен: Зубатов выпровожен из Петербурга.

Гапон остается один на авансцене.  Лицо его меняется. Глубокая, искренняя скорбь исчезает. Глаза загораются безумным, торжеством. Он смотрит на свою ладонь, которую только что целовал всесильный создатель охранки).

ГАПОН (тихо, с замиранием сердца, самому себе)

Всё… Уехал. Отныне власть его надо мной окончена. Нет больше Зубатова. Нет опеки. Нет приказов из Департамента. Я — сам по себе. Я один перед этой огромной, темной рабочей массой…

(Улыбается шальной, страшной улыбкой).

 Господи… Да я же теперь могу делать с моим «Собранием» всё, что захочу! Всё, что угодно! Любые… самые смелые планы… Всё теперь возможно. Вся рабочая Россия будет моей!