Глава12

     Филип д’Авранш не торопясь шёл по Вир-Марши, кивая направо и налево тем, кто приветствовал его. Была суббота, базарный день на Джерси, и на площади толпились люди. Поистине, то было вавилонское столпотворение, повсюду шум, движение, яркие краски. Сегодня здесь были все, от нищего до богача; мелькали красавцы и уроды, низкорослые и высокие, разряженные и одетые скромно; кто-то рассыпал деньги щедрой рукой, кто-то сквалыжничал; здесь были молодые весёлые леди в шелках, кружевах и накидках, привезённых из Испании, и джентльмены в парижских напудренных париках, средиземноморские моряки в красных кителях, бразильские рыбаки в сине-красных блузах, среди военных моряков можно было встретить греков, турок в фесках, португальцев с пиками. Джерсийские хозяйки в белых чепцах и с глубокими лифами, в платьях из мольтона*, приподнятых до колен, протискивались сквозь толпу, удерживая на голове кувшины с чёрным маслом или коричным бренди. У Ла-Пирамид – основания статуи короля Георга II – жёны рыбаков радушно зазывали покупателей, расхваливая своих конгеров и ормеров**; стук тысяч сабо заставил Вир-Марши звучать так, как звучит кораблестроительная площадка.
     На этой самой площади Филип в детстве играл и слонялся без дела. Невдалеке он заметил прислонившегося к колонне Эли Мэттингли, седого торговца иностранными шелками и всякими безделками, который однажды, когда он был ещё мальчиком, подарил ему серебряный флажолет***. Он оставался всё тем же, самодовольным, с большими золотыми кольцами в ушах; по-прежнему он был подпоясан красным кушаком, на котором висел в чехле устрашающего вида нож, свободная рубаха была распахнута на груди; взгляд его карих глаз по-прежнему пронизывал насквозь, передние зубы отсутствовали. Эли Мэттингли, пират, контрабандист, иногда владелец приватира, заключал сделки по всему острову, и иногда на ярмарке Вир-Марши.
     Пятнадцать лет назад, как помнилось Филипу, его маленькая дочь Картеретта была всегда с ним, когда он продавал свои товары. Где же она теперь? Филип оглянулся… А! Вот она, поблизости, перед караульным помещением, расположилась за маленьким прилавком под навесом из жёлтого шёлка, привезённого её отцом из дальних странствий, предлагает чашки с горячим soupe a la graisse, симнель,  творог, кофе, и особые пончики, которые изготавливала тут же на жаровне рядом с собой, окуная колечки из теста в кипящее свиное сало.
    Картеретта была маленькой и стройной, с живым взглядом приветливых глаз, чёрных как ночь или её волосы; кожа её была тёплого смуглого тона, её быстрый говор был приятен, и она часто говорила очень разумные вещи. Её руки были маленькие и пухлые как у ребёнка, а ещё у неё были хорошенькие ножки, которые она – к негодованию некоторых почтенных матрон – прятала в красные французские туфельки, а не в деревянные сабо, набитые соломой; её лодыжки покрывали мягкие чёрные чулки, а не шерстяные, как того требовал местный обычай.
    Филип некоторое время наблюдал за Картереттой и ему вспомнились несколько забавных моментов, связанных с ней; когда они были детьми, то часто играли вместе, и он дразнил её и даже называл своей маленькой невестой. Глядя на неё, он размышлял о её судьбе. Выйдет ли она замуж за рыбака или возчика? Вряд ли, ей это никак не шло. Скорее она могла бы выйти за одного из тех искателей приключений в медвежьей шапке и жилете из оленьей шкуры, что возвращались из Гаспе, где промышляли ловлей рыбы по отдельности, или как партнёры, некоторые – как хозяева артели. Но нет! и это ей не подходило. Возможно, она могла бы стать женой какого-то зажиточного чернобородого молодого фермера в красном вязаном жилете, синих бриджах и чёрной треуголке, важно восседающего среди своих бочонков с сидром и пучков петрушки.
     Это было более вероятно, потому что на острове её любили. Она родилась на Джерси, говорили, что отец её скопил круглую сумму денег – не все из них были добыты торговлей на Вир-Марши; то, что он был контрабандист и пират, вызывало у окружающих скорее зависть, чем что-либо ещё. Уйти голым и вернуться одетым, пустым и вернуться наполненным, простым и вернуться умудрённым, без пенни в кармане и вернуться с деньгами, на которые можно купить множество vergеes**** земли – значило ответить островной катехизис без страха ошибиться.  Можешь быть овцой на Джерси, но остальному миру показывай клыки льва – гласил неписаный закон Вир-Марши.
     Да, думал Филип, лениво покидая площадь, девушка выйдет за богатого фермера; и когда он встретит её в следующий раз, она станет толстой и сварливой, будет расхваливать пронзительным голосом достоинства чёрного масла и вязаных чулок, а жёлтый шёлк у неё над головой пойдет на стёганое одеяло для брачного ложа.
     Однако молодые фермеры, которые увивались вокруг неё, покупая то стакан сидра, то чашку супа, не получали от неё знаков поощрения. Она посмеивалась, угощала их, вскидывала головку и занималась своим делом. Ни к кому она не проявляла особого интереса – до того момента, как из-за угла не вышел высокий парень и не прошёл мимо её прилавка.
     Она погружала пончик в кипящее сало, но тут рука её застыла. Смуглое лицо зарумянилось, глаза заблестели.
- Мэтр Ранульф! – ласково окликнула она, и когда молодой человек повернулся к ней и приподнял шапку, добавила: - Куда торопитесь с таким озабоченным видом?
- Малыш Картерет! – рассеянно отозвался он, он часто называл её так.
     Он хотел идти дальше. Она досадливо нахмурилась, но заметив его бледность и угрюмый взгляд, задержала его.
- Что-то не так, древесный червь? – спросила она, внимательно оглядывая его и пытаясь разгадать его мысли. Он раздражённо взглянул на неё, но ласковый взгляд чёрных глаз успокоил его, и он ответил довольно спокойно:
- Ничего, малыш, ничего такого.
- Я думала, ты будешь оживлён как воробей, раз твой отец оказался жив? – так как лицо Ранульфа потемнело, она быстро добавила: - Ему же не стало хуже?
- Нет, нет; он неплохо себя чувствует, - сказал он, вымучивая улыбку.
     Её не удовлетворил этот ответ, и она продолжила болтать, надеясь выпытать причину его недовольства:
- Подумать только, что он вовсе не был убит, и всё это время был в плену во Франции, и вот теперь вернулся! А мы-то думали, он погиб!
- В то утро на дороге Грувиль он показался мне мёртвым, -  ответил он. С усилием и так словно говорил заученную роль, он продолжил: - Когда французы бежали в панике, они нашли его на дороге. Они подобрали его и унесли на свои лодки, чтоб он указал им путь из Рок-Плат, и так уплыли во Францию. И что же делает французское правительство? Так как они опозорили себя, их заковали в цепи и отправили в Южную Америку, и моего отца с ними. Вот почему мы ничего не слыхали о нём всё это время. Он освободился год назад. Потом заболел. Когда поправился, то отправился на Джерси, но судно потерпело крушение у Экрео. Дальше все знают! Дьявол! Ему пришлось нелегко, моему отцу!
     Девушка внимательно выслушала его. Она уже слышала слухи и верила им, но вот теперь, когда всё это повторил ей Ранульф – а ведь она верила его слову крепче, чем клятве юратов***** – она засомневалась. Её лицо вспыхнуло в смущении, словно её саму поймали на лжи или в чём-то нехорошем. Она переживала за него, сама не зная почему.
     Всё это время она так и держала пончик на весу, забыв про него. Вдруг кто-то забрал из её пальцев деревянную вилку, на которую был наколот пончик; оказалось, что это сумасшедший Дорми Жамэ.
- С ума сошла? – сказал он, - так портить хорошую вещь! Что говорит рыбак? Когда хлопнет парус, хозяин свистнет, чтоб разгружали. Так-то, гусыня Картерет!
     Картеретта ничего не сказала на это, но обратилась к Ранульфу:
-  Конечно, ему пришлось вывести французов, иначе они убили бы его, он не мог отказаться. Он первый оказал сопротивление французам в тот день. Все знают это.
     Бессознательно она пыталась обелить Оливье Делагарда. Она предчувствовала, в чём могут его обвинить. Она играла на стороне Ранульфа в этой игре, потому что чувствовала, что в этой истории есть что-то ещё, что заставляет Ранульфа печалиться. Она заметила, что её слова заставили его поёжиться. Она не могла понять, что не так, и не очень ловко пыталась взять верный тон. Ей надо было бы подумать, но она нерешительно спросила:
- Это же не секрет? Я ведь могу всем рассказать, что случилось с твоим отцом?
- О, конечно! – сказал он горячо. – Расскажи всем об этом. Он не возражает.
    Мэтр Ранульф не умел обманывать. Честный и смелый, обманывал он неубедительно. Все эти годы он хранил молчание, втайне переживая позор, навеки погребённый, как он считал; но теперь позор воскрес из мёртвых. Его отец предал островитян французам: если б правда сейчас открылась, его бы повесили на Мон-э-Пандю. Пощады ему не было бы.
     Что бы там ни было, он должен выпить горькую чашу до дна. Он не мог предать своего предателя-отца. Он должен слушать с отвращением в душе, как Оливье Делагард рассказывает всем и каждому свою бесстыдную ложь. И он сам должен повторять эту ложь, обманывать, скрывать, ежеминутно страшась разоблачения. Он должен сидеть напротив него за столом, разговаривать с ним, заботиться о нём, при каждом стуке в дверь содрогаясь от мысли, не офицер ли это пришёл, чтоб отвести жалкого предателя в тюрьму.
     Но что самое ужасное, так это то, что он должен отказаться от Джильды навсегда. Вот что грызло его изнутри, чёрная безнадёжность, судьба, сокрушившая его надежды. Никогда больше не встать ему утром с песней на устах, никогда его безмятежные думы не зазвучат в унисон с ритмичными ударами тесла и пением пилы.
     Всё это исчезло, когда он заглянул в лачугу на Экрео и увидел то лицо... Теперь, о чём бы он ни подумал, эта голова Медузы заслоняла для него всё.
     Со своего возвращения отец его никуда не выходил, но сейчас окреп настолько, что сегодня собирался пойти на Вир-Марши. Сначала Ранульф решил идти как обычно в свою мастерскую на Сент-Обен, но тревога тоже погнала его на Вир-Марши. Он испытывал непонятную потребность находиться там же, где его отец, слушать его выдумки, наблюдать за извивами его лицемерия.
    Временами он чувствовал к нему жалость, ибо Оливье Делагард казался гораздо старше своего возраста – измождённый, перекорёженный, смертельно бледный калека, на лице которого блаженство юродивого мешалось с порочностью. Если старик лгал и не был в заключении все эти годы, то жизнь, которую он вёл, была ужасна, ибо ни порок, ни бедность сами по себе не могли бы наложить такую страшную печать. Сын взирал с жалостью и ужасом на несчастного с длинными белыми волосами и омерзительным выражением лица. Сочувствие не давало ему быть жестоким, он не мог ни уйти прочь, ни стать ближе – Прометей, прикованный к своей скале. За две недели, что миновали с рокового часа на Экрео, он изменился так, словно прошли десять лет. За это время он ни разу не видал ни Филипа, ни Джильды.
     Картеретта не могла узнать его сегодня. С чутьём женщины проникнув в его сердечную тайну, она знала, что он влюблён в Джильду, но она также знала, что между ними не может случиться ничего такого, что могло бы вызвать это выражение растерянности и вины на его лице. Пока эти мысли мелькали в её уме, она ощутила внутренний жар. Ранульф в беде! Не значит ли это, что у неё появился шанс? Она докажет ему, как ему нужна её дружба и – кто знает? – её любовь. 
     Ранульф хотел идти, она остановила его.
- Если я тебе понадоблюсь, мэтр Ранульф, ты знаешь, где найти меня, - сказала она почти шёпотом.
     Он взглянул на неё с досадой, почти свирепо; но снова нежность и прямота её взгляда обезоружили его. Она могла лукавить с другими, но с ним она всегда была искренна.
- Может, ты мне не доверяешь? – добавила она, верно угадав выражение его лица.
- Я всегда доверял тебе.
- Тогда доверься мне. У тебя какие-то неприятности, - настаивала она.
     Он наклонился к ней и сказал спокойно и значительно:
- Пойми, девочка, если б у меня были неприятности, я разобрался бы с ними сам. Мне не нужна помощь. Я – мужчина, и я со всем справлюсь сам. Не рассказывай никому сказки о том, что у меня неприятности. Завтра я спущу на воду самый большой корабль, который когда-либо был построен в Джерси. Это не похоже на неприятности, не так ли? Но, малыш Картерет, услуга за услугу: будут у тебя неприятности, обращайся ко мне. Женщина может рассчитывать на помощь мужчины, особенно такая милая и добрая, как ты.
     Он принуждённо улыбнулся, отвернулся и тяжело пошёл прочь, высматривая своего отца. Ему это было тем легче, что он был выше любого мужчины на Вир-Марши по крайней мере на три дюйма.
     Картеретта, позабыв обо всем, глядела ему вслед. Она пришла в себя благодаря Дорми Жамэ. Тот прилежно готовил джерсийские лакомства, то и дело вскидывая на неё серо-жёлтые глаза без бровей и ресниц, что делало его похожим то ли на рыбу, то ли на обезьянку. Его беспокойные глаза на землистом лице светились как светлячки и, казалось, сон никогда не смыкал их: никто никогда не видел Дорми Жамэ спящим.
     Картеретта не возражала против его услужливости. В лодочном домике её отца у него была своя конурка, и он был предан ей. Кроме того, Дорми Жамэ не был грязен, его лохмотья имели даже аккуратный вид. Никто не знал, когда он стирал их, но ни один томный джентльмен, фланирующий под тёплым солнышком на Вир-Марши, не имел более отмытого вида.
     Когда Картеретта повернулась к нему, он поворачивал пончик на вилке и напевал:
У Кадрусселя было пальтецо,
Бумагой он подбил его,
Чтоб выйти мог он на крыльцо
Когда мороз жестокий.
Что скажете, друзья, о нем?
Малыш Кадрусс, ему всё нипочём…
- Ну ты, убери свои грязные руки! – сказала она. – Оставь мою работу мне, и хватит распевать тут…
     Сумасшедший растопырил пальцы, показывая их ей, но вначале закинул пончик себе в рот:
- Чистые как полпенни, - пробормотал он, стараясь прожевать тесто и готовясь набить рот следующей порцией.
- Ах ты, дурачок! – закричала она. – Не смей! Вот тебе один - положи в карман!
     Он сделал, как ему было велено, напевая:
Месье Палис здоров был,
Пока не заболел,
Как заболел, так помер,
А ведь пока не помер,
дышал как ты да я!
Вот так-то вот, друзья,
Дышал как ты да я!
- Прекрати! Честное слово, ты словно обезьяна!
- Бедный мэтр Ранульф! – заметил Дорми. – Был такой оживлённый, что твой мышонок, а теперь…
- Замолчи, дурак! – раздражённо воскликнула она, топнув ногой.
- А теперь как кот явился, мышам стало не до веселья…
- Ты - хитрый нормандец; вообразил чего-то своей башкой! - воскликнула она с сердитым нетерпением.
Он кивнул, ухмыляясь, и добавил:
- Башкой - вполне тупой!
     Она услышала позади добродушный глуповатый смех, что её также рассердило, поскольку ей показалось, что потешаются над ней. Она круто развернулась и увидела месье Савари, называемого Детриканом, который опирался локтями на её прилавок, расположив подбородок на ладонях, и смеялся, как ей казалось, вызывающе.
- А, это ты! – резко сказала она. – Чего радуешься?
- Не груби, - ответил он, тряся головой. – Я не над тобой смеюсь, о джерсийка! Не над тобой, честное слово! Я смеюсь над тем, что видел пять минут назад, - он снова захихикал, - ты не должна сердиться на меня, серафина. У меня была жаркая ночка, и я сейчас горячий как чайник. Но что я видел вот только что! - Он  перекатился через прилавок. – Тише! – сказал он громким насмешливым шёпотом, - вот он идёт. Тысяча чертей! Вот это джентльмен так джентльмен, режет правду-матку, что твой бродячий дантист.
     Картеретта проследила за его жестом и увидела приближающегося с Рут-э-Кушон - где храбрый Пирсон принял смерть одиннадцать лет назад - отца мэтра Ранульфа.
     Тот вышагивал с видом человека, сознающего свою важность. Он воображал себя героем; он так часто повторял свою ложь, что уже почти поверил в неё.
     Скоро его окружила толпа. Когда-то давно, ещё до вторжения, его не любили, но теперь всё было забыто, так как повсеместно распространилась молва, что он – патриот, воскресший из мёртвых, гордость своих соотечественников. Люди проталкивались вперёд, чтобы пожать ему руку.
- Боже милостивый! Вы ли это, месье? – спросил один.
- Вы должны мне пять шиллингов, но я забуду об этом! – добавил другой.
- Дай пять! – выкрикнул высокий возчик на смеси английского с французским – он долго жил в Англии -  протягивая руку.
     То один, то другой просили его рассказать его историю; некоторые тянули его к Ла-Пирамид, но, в конце концов, его взгромоздили на бочонок с сидром.
- Давай! Расскажи нам про себя! – кричала толпа. – К дьяволу французишек!
- Вот - вот тебе чаша с Адамовым элем, - воскликнула старуха, протягивая ему чашку воды.
     Все радостно приветствовали его. Его бледное лицо оживилось. Он врал как дышал, что обычно происходит с теми, кто остаётся безнаказанным. С воодушевлением начал он разматывать свои байки. Когда он кончил, ещё не насытясь восторгом толпы, он повторил рассказ о том, как отряд пиратов наткнулся на него в ночи, и как он убил бы Руллекура, если б кто-то из французов не напал на него сзади.
     Ранульф, стоя поблизости, наблюдал за энтузиазмом, с которым толпа встречала каждую подробность этой вопиющей лжи. Все верили старику, который уцелел чудом, и не имеет значения, что думает он сам, Ранульф Делагард, бывший артиллерист, корабельный мастер и сын преступника. Во всяком случае, худшее было позади – первое публичное предъявление пожизненной лжи. Он испустил вздох, в котором смешались одновременно облегчение и отчаяние.
     Вдруг он заметил красное лицо Детрикана, который пьяно хихикал, когда Оливье Делагард живописал, как французский офицер ударил его сзади как раз в тот момент, когда он готовился прикончить Руллекура.
     Ранульфа словно озарило. Что ж за дурак он был! Он встречал этого офицера Руллекура множество раз за минувшие десять лет, и как он мог не заподозрить, что французу известна вся правда. Презрительное выражение на лице француза сказало ему всё. Он похолодел от ужаса. Он двинулся к Детрикану.
     В это мгновенье его отец тоже увидел Детрикана, его презрительную усмешку, и узнал его. Оборвав свою речь, он побелел и задрожал, словно увидев призрака. Этого он не ожидал. С прервавшимся дыханием следил он за тем, как Ранульф приближается к Детрикану.
     Итак – конец! Его ложь будет разоблачена! Его вздернут на Мон-э-Пандю, если только толпа не разорвёт его на части прежде. И, однако, он не мог двинуться с места, даже если б ему предложили миллион фунтов.
     Выражение лица Ранульфа открыло Детрикану, как легко этот фарс может превратиться в трагедию. Он понял муку сына и его жертву, и он сразу принял решение: он выручит беднягу. Спокойно глядя ему в глаза, он как бы велел ему успокоиться, потому что его отцу ничего не грозит. Двое мужчин поняли друг друга без слов, затем Детрикан повернулся на пятках и исчез в толпе.
     Внезапная перемена в наружности старика не ускользнула от зрителей, но они приписали её его слабости или внезапной дурноте. Кто-то побежал за стаканом бренди, кто-то – за сидром, пожилая женщина протянула ему чашку с коричными каплями.
    Старик, дрожа, проглотил бренди. Когда он поднял взгляд, Детрикана уже не было. Тёмное, зловещее выражение скользнуло по его лицу, какая-то недобрая мысль искривила его рот, потянув вниз углы рта. Он сошёл с бочки, и сын подал ему руку, говоря:
- Пойдём, хватит с тебя сегодня.
     Старик не ответил, но послушно пошёл с сыном в Куэн-э-Ан, но по дороге ещё раз обернулся в ту сторону, в которой исчез Детрикан, что-то злобно бормоча про себя. Крестьяне приветствовали его, когда он проходил мимо. Повернув на Рю д’Ижипт, где уже не было толпы, он сказал Ранульфу:
- Я пойду дальше один, тебя не нужно.
- Куда ты идёшь? – спросил Ранульф.
- Домой, - был угрюмый ответ.
     Ранульф остановился.
- Хорошо, не выходи сегодня больше.
- Ты же не позволишь этому французу повредить мне? – внезапно спросил Делагард. – Ты остановишь его? Я не хочу в тюрьму.
    Ранульф склонился над отцом, глядя на него с гневом и отвращением.
- Иди домой, - сказал он, - и никогда больше не заговаривай об этом, или я сам отведу тебя в тюрьму.
     Он посмотрел, как отец уходит, затем снова повернул на Вир-Марши. Словно что-то решив, он ускорил шаг, надев на лицо маску беззаботности, чтобы не удивлять прохожих своим мрачным видом. Время от времени кто-то обращался к нему, он отвечал, пристально следя за словами собеседника, чтобы понять, не возникло ли подозрений по поводу его отца. Но всё, что говорилось, было к чести старого Делагарда. Он непринуждённо переходил от группы к группе, старательно исполняя отвратительную для него роль шпиона.
     Вскоре он увидел шевалье дю Шампсавуа с сьером де Мопра. То было первое публичное появление шевалье со времени печального происшествия на Вир-Призн две недели назад. Простые души уже позабыли, как вели себя с ним, и весело окликали его, спрашивая, как у него дела, на что шевалье отвечал со своей обычной кроткой любезностью, всё им простив. Для него они были просто озорные дети, которые мыслили не яснее, чем видели окружающий мир сквозь мелкие ромбы оконцев своих жилищ.
     Неожиданно они столкнулись с Детриканом. На лице шевалье изобразилось грустное удивление при виде нетрезвого соотечественника. Он приподнял брови и очень серьёзно спросил:
- Есть ли известия от графа де Турней, месье? Я вас давно не видел. Вы обещали не разочаровать меня.
     Детрикан порылся в кармане, вытащил письмо и протянул его со словами:
- От графа.
     Старый джентльмен взял письмо, нервно открыл его и начал медленно читать, затем перечитал, словно хотел получше уяснить смысл: 
- Ах! – воскликнул он, - он возвращается во Францию, чтобы сражаться за короля!
     И он посмотрел на Детрикана ласково и печально.
- Mon cher******, - сказал он, - если б я мог убедить вас отказаться от вина и последовать его примеру.
     Детрикан резко выпрямился.
- Можете не убеждать меня, шевалье, - ответил он. – Пьяным вы видите меня в последний раз. Я обещал выпить с … с одним солдатом, и должен был сдержать слово. Но это в последний раз, самый последний, клянусь честью Детриканов. Я собираюсь последовать за графом де Турней и сражаться за короля.
     Губы маленького шевалье задрожали, он взял молодого человека за отворот куртки, приподнялся на цыпочках и расцеловал в обе щёки.
- Примите ли вы что-то от меня? – спросил месье де Мопра, захваченный воодушевлением своего друга. Он вынул из кармана часы, которые были с ним пятьдесят лет. – Это мой маленький дар Франции, моей родине, которую я больше не увижу. Пусть эти часы всегда показывают для вас благоприятное время, месье.
     Детрикан рассмеялся в своей обычной беззаботной манере, но на его испитом лице появилось благодарное выражение, когда он спрятал подарок в карман.
- Постараюсь использовать моё время наилучшим образом, - сказал он. -  Я буду с де ла Рошжакленом******* и армией Вандеи завтра к ночи.
     Он пожал руки обоим старым джентльменам и двинулся в сторону Рю-де-Тре-Пижон. Вскоре он почувствовал, как кто-то дотронулся до его руки. Он обернулся. Это был Ранульф.
- Я был поблизости, - сказал Ранульф, - и слышал ваши слова. Все эти годы вы по-дружески относились ко мне и сегодня тоже показали себя моим другом. Вы ведь знаете про моего отца.
     Прежде чем ответить, Детрикан взглянул вокруг, чтобы убедиться, что его никто не услышит.
- Э, месье! Человек должен всё же соблюдать хоть какую-то порядочность, иначе ему лучше перерезать себе глотку. Я не такой негодяй, чтоб навредить вам. Буду молчать, конечно. Будьте покойны на мой счёт. Но есть ещё пекарь Карко…
- Пекарь? – в изумлении переспросил Ранульф. – Я думал, что по приказу Руллекура его привязали к скале и оставили там, чтобы он утонул во время прилива.
- Но я освободил его, когда Руллекур ушёл в город. Он отправился во Францию.
    Ранульф встревожился.
- Он мог вернуться и тогда, если будет в опасности…
- Тогда постарается поставить в опасное положение и кого-то другого. Но не думаю, чтоб он вернулся. Всем известно, что он предатель, он знает, что его повесят. Если он жив, ему лучше оставаться там, где он сейчас. Приободритесь! Поверьте мне, Оливье Делагарду нужно бояться лишь самого себя. – Он протянул руку. – Прощайте! Если я понадоблюсь вам, приходите или пошлите к …постой! Я лучше напишу, - он нацарапал что-то на клочке бумаги и протянул его Ранульфу.
     Они пожали руки, и Детрикан продолжил свой путь.
     Ранульф в оцепенении стоял, глядя на мельтешивших перед ним прохожих, буря чувств кипела в нём: возмущение, горечь, осознание своего несчастья. Этот французский солдат удачи Детрикан, прожигавший жизнь в кутежах, смог, смеясь и без стыда, снова найти свой путь в жизни, в то время как он сам словно шёл ко дну, тонул, без надежды выплыть.
     Пока он так стоял, погружённый в мысли, на Вир-Марши вошёл городской глашатай и подойдя к Ла-Пирамид, остановился на ступенях и громким голосом начал зачитывать объявление.
     Оказалось, что большая рыболовецкая компания, торговавшая на Гаспе********, ищет двадцать джерсийцев, чтобы заместить своих людей, погибших в шторме у скалы, называемой  Персе. Если эти двадцать согласны выйти в море сейчас же, им будет предложена хорошая плата. Но они должны быть разумные энергичные люди с хорошей репутацией.
     В жизни мэтра Ранульфа настал критический момент. Здесь он был заперт на маленьком острове, прикован, словно цепью, к преступнику, слывшему святым мучеником. Почему не бросить эту тяжкую жизнь? Почему не предоставить отца его собственной судьбе? Оставить ему дом, все заработанные деньги и бежать, бежать отсюда - туда, где он сможет забыть, дышать свободно? Конечно, самосохранение - первый закон жизни; никакой кодекс чести, никакая мораль не могут заставить его ежедневно разделять преступную жизнь другого человека – пусть даже своего отца, постоянно выслушивать патриотическую ложь предателя, который лишь умножал тем свои преступления.
      Он уйдёт! Он в своём праве!
     Сделав несколько шагов к офицеру, стоящему рядом с глашатаем, он уже хотел обратиться к нему. Вдруг кто-то тронул его сзади.
     Он обернулся и увидел Картеретту. Она угадала его намерение, хотя и не знала причины. Ей казалось, её сердце сейчас остановится. Вдруг новая мысль мелькнула в её уме, и сердце словно пустилось вскачь. Она не позволит ему покинуть Джерси, покинуть её. Не важно, что она чувствует сама, она ни слова не скажет ему о себе, но она призовёт к его совести.
- Ты не должен идти, - сказала она. – Тебе нельзя оставить отца одного, мэтр Ранульф.
     Он молчал. Во мраке его несчастья вдруг пробилась утешительная мысль: эта девушка - его хороший друг. 
- Я возьму его с собой, - ответил он.
- Он не выдержит ужасного холода, - возразила она. – Нет, нет! Ты должен остаться.
- Ладно, я подумаю, - сказал он угрюмо после молчания и пошёл прочь.
     Она проводила его взглядом. Идя к своему прилавку, она улыбалась. Он послушался её. Он не уйдёт.
Примечания переводчика:
* мольтон – шерстяная материя, в роде фланели
**ормер – вид морской улитки
***флажолет – маленькая флейта с наконечником
**** vergеe – единица измерения земли на Джерси, равная примерно 16,5 футам; два с четвертью vergеes эквивалентны английскому акру
*****юраты - миряне на Джерси, которые действуют как судьи фактов, а не закона, в числе прочего руководят размежеванием земли и лицензированием спиртных напитков
******mon cher [франц.] – мой дорогой
*******де ла Рошжаклен - Анри де Ларошжаклен (1772-1794) возглавил восстание вандейских крестьян против французской республики
********Гаспе – Gaspе,  крупный полуостров на востоке провинции Квебек, на восточном побережье Канады