Хроника пикирующего глянца. Эпизод первый

 Хруст французской булки
Всё это произошло со мной 18 декабря во второй половине нулевых, в самый Крещенский сочельник. Пришло очередное редакционное задание сварганить материал о бессмертной и безграничной русской кухне, что таится в ресторациях и мелких едальнях. Так исторически сложилось, что одна из точек обзора притаилась в городе Первого Президента. И вот там-то неожиданно и появилась возможность реализовать мечту моего больного советского детства и окунуться в заправдашнюю прорубь — и что ни есть в самую, самую холодину, в тридцатиградусный мороз.
 
Я спросил об этой счастливой возможности у подавальщицы. И получил ответ:
 
— Только быстро. Хозяин не любит, когда в его прорубь лазают чужие.
 
Какие именно «чужие», не уточнили: были ли это не дружащие с головой хронические СДВГшники, как я, или пьяные-пряные хари, которые в такую погоду рискнут окунуться, — не представлялось в имеющейся феминологии выяснить.
 
Я разоблачился до исподнего и почапал босыми ноженьками по хрустящему снежку. Скарб мой остался лежать в баре, возникло стойкое желание послать всё подальше и рвануть пить водку и кофе просто так, не мотивируя простату подвигом.
 
…Дошёл, выматерился, влез — что скажу, это было ожидаемо отвратительно.
 
К слову, я не понимаю, что люди в этом находят. Какое удовольствие. Даже сейчас, когда вспоминаю, у меня холодеют ноги, плечи и старенький моторчик.
 
Тогда-то я особенно и полюбил анекдот о том, что все люди на Крещение делятся на две категории: одни собираются в прорубь, а другие собираются успешно продолжать половую жизнь.
 
…сижу я в проруби, натурально с миной его высокородия Эраста Фандорина, и чувствую себя всё гаже и гаже. Замечаю, как голова начинает кружиться от холода, и даже маленько тошнит. Бр-р-р…
 
Фотограф скачет рядом, как чисто Илья Сохатый перед похмельным Прошкой Громовым, и причитает:
 
— Вот так повернись!
— Вот так!
— Худись! Худись!
 
Говорю наконец:
 
— Так, всё, баста…
 
Выпархиваю, значит, из проруби, обтекая и паря, шествую в помещение. Барменша растерянно и жалостливо смотрит на меня:
 
— Чем я могу вам помочь?
 
…стою и в прямом смысле слова кукожусь.
 
— Дайте мне стакан водки, добрая женщина.
 
Она зарделась, метнулась к стойке. Думаю — жизнь-то налаживается. Даме меня как минимум жалко. Опять-таки водка…
 
Тут водитель бьёт себя по лбу и орёт:
 
— Сейчас!
 
…убегает.
 
Я подумал: хорошо, сейчас он, верно, принесёт плед, куртку, детское одеяло — что они там с собой на пленэры возят… В общем и целом, хоть что-то тёплое.
 
А у меня даже обычного кашемирового пальто с собой не было. Только хороший кожаный плащ — настоящий, турецкий, дорогой, демисезонный. Я его очень любил, но прекрасно понимал, что согреться в нём невозможно. Весь этот межсезонный анализ напрягал…
 
И была ещё одна пикантная деталь, о которой стоит упомянуть: печка в машине не работала. А я как на свидание собрался: костюм, шёлковая рубашка — жених, как говорит Дмитрий Аманыч. Не дать не взять специальный представитель воспаления лёгких по Караганде и Карагандинской области…
 
Вносят водку. С перепугу подавальщица даже огурец не предложила. Что делать — пью…
 
Фотограф вдруг смотрит жалостливо и молвит человеческим голосом:
 
— Не допивай.
 
— В смысле?
 
— Ну оставь мне немного.
 
— Ты не заслужил. Иди сам в прорубь — купим тебе стакан.
 
— Стакан не хочу. Не допивай.
 
— Да ты у меня, получается, водку медицинскую отбираешь.
 
Спорить с больным ребёнком немилосердно. Ладно, оставил ему немного.
 
И тут появляется водитель. Акт, собака-самочка, третий, те же и граф Нулин… С торжественным, чуть заискивающим видом протягивает мне грязноватое, мокрое вафельное полотенчико.
 
Мацка Бoжа…
 
Последний раз вафельное полотенце я видел лет за десять до этого — на похоронах.
 
И водитель с радостью, скатывающейся в восторг, чешет:
 
— Ой, как удачно. Я вчера как раз на похоронах был. Там раздавали!
 
После этого я уже просто начал шуметь на них матом, подспудно одеваясь и извиняясь перед барменшей и подавальщицей. Резюмируем наш сказочный коллектив: один принёс похоронное полотенце, некромант-хренов, второй допил мою лечебную водку, вампир-надомник.
 
Извиняясь перед девушками ещё раз, отказываюсь от кофе.
 
Оглядываю глянцевую похоронную команду — ну что же, в путь, друзья… В путь. Надеюсь, не последний.
 
Где-то через час в промёрзшем авто вернулись в Караганду.
 
— Крути, — говорю, — в то-то и то-то кафе.
 
Спорят: его нет в редакционном задании.
 
Сатанею:
 
— Ничего, будет бонус нашему кефирному изданию. Окропим снежок беленькой…
 
Наконец-то с боями штурмую очередную едальню. Не тая шила в мешке, представляюсь ресторанным критиком. Что сказать — не дать не взять халиф на почасовой натуральной оплате.
 
— Дама, несите водку. Холодец. Соленья. Ферментированные овощи — ненавижу это выражение, но пусть будут. Чёрный хлеб, горчицу, сало. Всё несите. Мы это сфотографируем, съедим, выпьем, а я потом напишу про вас материал в наш вечно пикирующий глянец. Уи, мон ами?
 
Женщина смотрит на меня взглядом прожжённой общепитовской волчицы и человеческим голосом молвит:
 
— Какое горячее будете?
Караганда
23. мая. 2026 года