Грань света. Гл. 18. Взгляд из угла

То, что произошло в те три ночи, до сих пор остаётся частью нашей общей памяти. И при каждой встрече мы невольно возвращаемся к тому, что тогда случилось.
Зайдя в комнату, я старался не смотреть на фотографию мужчины с жёсткими, злыми глазами. Было уже поздно. Я разделся, аккуратно сложил одежду на стул, лёг на кровать и накрылся неимоверно толстым, тяжёлым одеялом. Оно сразу придавило тело, будто стараясь удержать меня на месте.

Поначалу ничего необычного не происходило, но лежать одному в трёх тёмных комнатах было неуютно и по-настоящему страшно. Я с замиранием сердца прислушивался к каждому шороху, к каждому скрипу старого дома, стараясь различить, где обычные ночные звуки, а где – нечто иное. Впрочем, к подобной обстановке я был привычен с детства — к долгим ночам, когда приходилось оставаться одному. И потому, устав вслушиваться в дыхание дома, незаметно для себя я задремал.

Я не знаю, сколько прошло времени, когда я проснулся от ощущения, что на меня кто-то пристально смотрит. Была глубокая ночь, и даже если бы я открыл глаза, в кромешной тьме я всё равно ничего бы не различил.

Сначала я подумал встать и включить свет. Но тут же внутри возникло резкое, холодное чувство опасности – не страх, а именно запрет. Тот самый внутренний голос, который приходит к нам в самые критические и опасные минуты, сказал ясно и чётко:
— Не вставай и не смотри. Закрой глаза и не смотри.

Я закрыл глаза, но не спрятался под одеяло, как в детстве. Мне почему-то казалось, что любое лишнее движение – это приглашение. Я боялся пошевелиться и даже мельком подумал, что если я буду лежать абсолютно неподвижно, почти не дыша, то, возможно, стану незаметным. Как вещь. Как часть комнаты.
Но это было не так.

Все мои ощущения обострились до болезненности, и способности, о которых я почти забыл, вернулись мгновенно и без предупреждения. Сквозь закрытые глаза я увидел – не образом, а знанием – что в углу стоит тёмная фигура. Она не двигалась. Она просто была там. И она смотрела прямо на меня.

Я ощущал исходящее от неё зло – настолько плотное, что даже воздух в помещении стал чужим и враждебным. В комнате стало ощутимо холодно. Не просто зябко – холод будто проникал внутрь тела сквозь толстое одеяло, сжимал грудь, мешал дышать. Даже кожей я ощущал присутствие чего-то злого и беспощадного — чего-то, пришедшего не просто так. Оно пришло за мной.

Я испугался по-настоящему. Не панически, а глубоко и трезво. Это был не просто страх. Отступать было некуда. Я знал, что если я пошевелюсь, если сяду, если открою глаза или попытаюсь включить свет, эта ночь может стать для меня последней.

Я замер и практически перестал дышать.
— Нельзя бояться, ты даёшь этому силу, — пытался повторять я про себя.
Но слова были пустыми и ничего не меняли.

Не знаю, сколько прошло времени, когда я почувствовал движение. Не шаги – смещение. Давление в углу исчезло и почти сразу возникло у стола. Я услышал, как тихо, но отчётливо отодвинулся стул – тот самый, на который я вечером положил свою одежду. Звук был слишком знакомым, слишком бытовым, и от этого становилось ещё страшнее.

Оно село.
Спокойно. Без спешки. Как человек, который здесь хозяин.
Я лежал и думал не о том, что это, а о том, сколько мне осталось. Я пытался представить, переживу ли я эту ночь или меня найдут утром, и врачи будут долго подбирать слова.
Мысли путались, тело немело, и мне казалось, что я постепенно теряю границу между собой и этим холодом.

Потом воздух в комнате слегка дрогнул, как от сквозняка, хотя окна были закрыты. Давление ослабло. Присутствие стало отступать, но не исчезло полностью – скорее, растворилось, оставив после себя тяжёлую пустоту.

Я всё ещё боялся и поэтому продолжал лежать с закрытыми глазами, не решаясь проверить, один ли я. Лишь когда даже через веки стало заметно светлее, я понял, что наступает утро.

Я осторожно открыл глаза и сразу же посмотрел на фотографию.
И в тот момент внутри меня не осталось сомнений.
— Это ты. Я знаю, что это был ты, — пронеслось у меня в голове.
В такие минуты всегда остаётся последняя, слабая надежда — что всё это показалось.

Но стоило мне встать, как эта надежда рассыпалась в прах. Стул был отодвинут от стола, а часть моей одежды лежала на полу – не так, как я её оставил. Здесь уже разуму не за что было зацепиться.

Когда я немного пришёл в себя, меня поразило другое: на фоне пережитого время утратило свои привычные свойства. Умом я понимал, что в этом противостоянии, ценой которого могла стать моя жизнь, прошло не меньше трёх часов. Но субъективно времени не было вовсе. Ни течения, ни ожидания, ни пауз. Эти события существовали вне времени, как будто происходили в другом слое реальности.

За завтраком Анастасия Петровна вдруг жалобно спросила:
— Как ты, Данечка?
— Мы всю ночь не спали… слышали, как кто-то двигал стулья. Это ты?
Я молчал. Ответа не было. Когда-то, в младенчестве, на даче, какая-то зловещая сила уже предъявляла на меня свои права, но в сознательном возрасте я впервые столкнулся с таким прямым, недвусмысленным проявлением тьмы.

— Не отступать, — с какой-то злостью повторял я про себя, понимая, что говорю это лишь затем, чтобы не дать страху раздавить меня окончательно.
— Я вам потом всё расскажу, — буркнул я.
— Когда потом? — спросил Валя.
— Потом, — отрезал я.

Тогда мной двигала не храбрость, а вина — тяжёлая и невыносимая. Тогда я уже знал, что смерть — это не теория. Я пришёл туда не из любопытства. Я пришёл понять, смогу ли. Смогу ли выдержать, если снова станет смертельно опасно. Я не шёл туда ради истины. Я шёл, чтобы доказать самому себе, что не сломался. И потому был готов бросить вызов этой силе, а не прятаться под одеялом, как маленький мальчик в квартире на Петроградской.

Не могу сказать, что я провёл этот день как в тумане и обречённо ждал следующей ночи. Нет. День был почти обычным. Мы сходили к реке, зашли за молоком, посмотрели какое-то кино по старому телевизору. Всё шло своим чередом — слишком нормально для того, что происходило у меня внутри.

Но чем ближе был вечер, тем ощутимее становилось внутреннее напряжение, словно где-то глубоко во мне сжималась тугая пружина.

— Пойдём поиграем в «Монополию» на втором этаже, — почти взмолился я.
— Пойдём, — понимающе ответил Артём.
Мы поднялись наверх, расставили фишки, начали бросать кубики, но игры не получалось. Мы делали всё автоматически, без азарта и слов, словно тянули время.
— Может, останешься со мной? — спросил я, не скрывая надежды.
— Ни за что, — испуганно ответил Артём. — И тебе не надо. Пойдём лучше вниз.
Мне было страшно – по-настоящему страшно, – но я ответил коротко и упрямо:
— Нет.

Артём долго стоял на пороге второго этажа. Он смотрел на меня сочувственно и тревожно, будто надеялся, что я передумаю в последний момент.
— Удачи, — наконец сказал он и начал медленно спускаться.
Он несколько раз останавливался, оборачивался, словно хотел что-то добавить или вернуться.
— Удачи, — повторил он в последний раз и прикрыл дверь снизу.

К этой ночи я подготовился тщательнее. Собрал старые иконы с первого этажа, взял свечи, соль, машинально проверил нательный крест. О святой воде вспомнил слишком поздно. Поможет ли всё это — я не знал. Я не понимал, с какой силой столкнулся. Страх глушил восприятие. Я хватался за всё подряд, но отступать не собирался.
На этот раз я положил стул на бок, отодвинул старые занавески, чтобы в комнату попадало хоть немного света, обложился иконами, расставил свечи – хотя уже тогда понимал, что зажигать их не стану, – и посыпал солью углы кровати.

Перед тем как лечь, я снова посмотрел на портрет.
— Я не отступлю, — сказал я вслух, с вызовом. Я говорил это не ему — я говорил это себе.
Слова прозвучали не так уверенно, как мне хотелось. И в тишине комнаты это было особенно заметно.

В этот раз я и не рассчитывал уснуть. Я просто лежал, не двигаясь, и снова и снова прокручивал одну и ту же мысль: всё, что от меня требуется, – не бояться и не открывать глаза. Ничего больше.

— Не давай ему силы страхом, — внушал я себе, как заученную формулу.
К двум часам ночи я отчётливо понял: в комнате что-то изменилось. Воздух стал другим – плотным, холодным, словно вытесненным чем-то посторонним. Это был не обычный ночной холод старого дома.

Сквозь закрытые веки я увидел, как тьма у стены, где висел портрет, перестала быть неподвижной. Она словно отслоилась от поверхности и начала медленно, не торопясь, двигаться в мою сторону. Это было не резкое появление, не вспышка – скорее, уверенное приближение, как будто ей некуда спешить.
— Не бойся. Борись. — повторял я про себя.
Но я боялся.

Страх был таким сильным, что тело отказалось мне подчиняться. Я не мог ни пошевелиться, ни глубоко вдохнуть.

Тень продолжала приближаться, и в какой-то момент я ясно ощутил: она уже рядом, вплотную к кровати. Она смотрит.

Я начал читать про себя молитву – «Отче наш, Иже еси на небеси». Это была единственная молитва, которую я знал наизусть. Верил ли я? Искал ли помощи у Бога? Сейчас я не могу ответить. Сознание было сжато страхом, как в тисках. Это было не размышление – это был рефлекс, последняя попытка удержаться за что-то знакомое и человеческое.
И тогда тьма перестала быть просто тенью.

Из плотного, вязкого мрака, темнее самой ночи, начала вырисовываться фигура. Медленно, словно проявляясь, она наклонилась ко мне. Это было лицо человека с фотографии. То самое. Искажённое, жёсткое, наполненное не яростью, а концентрированным, лютым злом. Злом холодным, осознанным и ненавидящим.
Он приблизился так близко, что между нами, казалось, не осталось воздуха. Мне показалось, что я чувствую его дыхание – ледяное, тяжёлое, как из склепа.

И в этот момент я понял, что это уже не просто присутствие. Это вторжение.
В моё сознание кто-то начал давить извне. Не словами – волей. Грубой, настойчивой, не терпящей отказа. Она вдавливалась в голову, как приказ, от которого невозможно уклониться:
— Открой глаза. Открой.

Это ощущение было невыносимым. Казалось, что меня пытаются сломать изнутри, заставить сделать одно-единственное движение, которое станет концом.
И в какой-то миг я почувствовал, как внутри что-то дрогнуло и я почти открыл.
Я сопротивлялся из последних сил. Чем сильнее было это давление, тем отчаяннее, почти механически, я повторял слова молитвы, цепляясь за них, как за единственное спасение.

Я знал – не разумом, а каким-то внутренним, глубинным ощущением, что пока я не поддамся, оно не сможет сделать следующий шаг.
Наконец фигура резко выпрямилась. В следующую секунду она метнулась к стене с портретом и буквально втянулась в неё, исчезнув без следа.
Я не пошевелился.

До утра было ещё далеко.
Я лежал неподвижно, с закрытыми глазами, боясь, что это уловка. Что стоит мне поверить в отступление – и всё начнётся снова.
Но ночь больше ничего не принесла.

Под утро в комнату начал медленно проникать серый, неуверенный свет. И только тогда, на грани полного изнеможения, я провалился в сон. Я спал до одиннадцати часов и проснулся опустошённым – так, будто из меня выжали всё, что можно было выжать, и оставили пустую оболочку.

Утром, когда проходил мимо стены с портретом, я на секунду замер, не в силах сделать шаг дальше. Комната была пуста, светла и тиха, но ощущение присутствия не исчезло — оно изменилось.

Не было ни холода, ни давления, ни страха.
Было ощущение, что ночью что-то определилось.
Я ушёл со второго этажа с ясным и тяжёлым знанием: это ещё не закончено.

*Спасибо, что дочитали до конца. Буду признателен за ваши впечатления, замечания или пожелания. Если вы тоже пишете, с интересом познакомлюсь с вашими работами и поделюсь своими впечатлениями.*