Скотный двор имени НИИ. Вероника

Вероника Аркадьевна всегда приходила первой. Не потому, что ей нравилось работать в тишине — хотя это было приятно, — а потому, что электричка из Переделкино прибывала в восемь утра, а следующая — в восемь сорок, и та уже не оставляла времени на то, чтобы спокойно разложить бумаги, проверить почту и выпить чашку чаю до того, как коридор наполнится гулом голосов, запахом супчика и «вжик-вжик» вельветовых брюк Геннадия Павловича. Она заходила в пустой кабинет, включала свет, поправляла очки — указательным пальцем в переносицу, привычка, оставшаяся с тех времён, когда стёкла были тяжелее, — и первым делом проверяла, ровно ли лежат папки на столе. Если хоть одна была сдвинута хоть на сантиметр, Вероника Аркадьевна хмурилась и поправляла её, качая головой. Уборщица тётя Зина вечно всё двигала, протирая пыль, и сколько Вероника Аркадьевна ни просила не трогать бумаги — бесполезно. Но с тётей Зиной она не ругалась. Только вздыхала и снова выравнивала папки, как солдат в строю.
Она села за новый компьютер — тонкий, бесшумный, с большим матовым экраном, который выбила у IT-отдела полгода назад после долгой осады, — и, пока он загружался, достала из сумки ежедневник. Маленький, в мягкой кожаной обложке цвета коньяка, с золотым тиснением и тончайшей бумагой, на которой чернила не расплывались. Вероника Аркадьевна открыла его и провела пальцем по сегодняшней странице — там уже красовалась запись, сделанная накануне вечером её любимой ручкой Parker с золотым пером. Почерк был безупречен: твёрдый нажим, изящный наклон, заглавные буквы с крошечными росчерками, строчные — как бисер. Она писала так с юности, когда ещё в институте преподаватель по каллиграфии — да, в её время был такой предмет — сказал: «У вас, Стрельцова, рука аристократки. Не портите её дешёвыми ручками». С тех пор она не портила. Ручка менялась раз в несколько лет, но всегда была дорогой, с золотым пером, и паста подбиралась тёмно-синяя — не чёрная, не синяя, а именно благородного чернильного оттенка.
Сегодня в ежедневнике значилось: «Проверить квартальную сводку. Ответить Хваткину. Позвонить Лизе». И в скобках, ниже, приписка помельче: «Шарлотка. Яблоки купить». Она улыбнулась краешком губ, захлопнула ежедневник и убрала его в ящик стола.
В девять коридор начал оживать. Первым, как всегда, прогрохотал Геннадий Павлович — его вельветовые брюки было слышно за три кабинета. Потом проплыла Элеонора Аркадьевна, и воздух наполнился «Слёзами Жозефины». Вероника Аркадьевна поморщилась и приоткрыла окно — ноябрьский холод ударил в лицо, зато дышать стало легче.
В половине десятого заглянула Гульнара Рашидовна — начальница и единственная подруга. Они не афишировали свою дружбу, но по утрам, пока кабинет ещё не заполнился посетителями, позволяли себе короткий ритуал: Гульнара приносила две чашки зелёного чая, и они пили его стоя у окна, обсуждая планёрку, погоду и, изредка, личное.
— Ты сегодня с шаром, — заметила Гульнара, кивая на перстень с голубым камнем. — К дождю или к блузке?
— К блузке, Гульнара, к блузке, — Вероника Аркадьевна поправила манжет шёлковой рубашки, перекликавшейся по тону с камнем. — Слёзы у меня только по пятницам, ты же знаешь.
— По пятницам у тебя агат.
— По пятницам у меня электричка в шестнадцать сорок пять. Тут хоть бриллиантами плачь — быстрее не поедешь.
Гульнара тихо рассмеялась и отпила чай. Вероника Аркадьевна не улыбнулась, но в её глазах мелькнуло что-то похожее на тепло. Они помолчали, глядя в окно на тополь.
— Слушай, — вдруг сказала Гульнара, — я вчера письмо от Хваткина получила. Ты видела? Он там такие обороты заворачивает — «в свете вышеизложенного», «согласно достигнутым договорённостям». Будто диссертацию пишет, а не запрос.
— Я ещё не читала, — Вероника Аркадьевна поджала губы. — Но если он опять на полстраницы размазал то, что можно уложить в три строчки, я ему устрою «согласно достигнутым».
— Жестокая ты женщина.
— Я не жестокая, я справедливая. Это разные вещи.
Гульнара снова улыбнулась и, допив чай, вышла. Вероника Аркадьевна вернулась за стол и открыла почту.
Письмо от Хваткина действительно было. Она пробежала его глазами: «В свете вышеизложенного, прошу Вас, уважаемая Вероника Аркадьевна, рассмотреть возможность корректировки представленных мною ранее документов в соответствии с прилагаемым перечнем…» — и дальше на полстраницы витиеватых оборотов, за которыми терялась суть. Заголовок не соответствовал утверждённой форме, регистрационный номер отсутствовал, а прилагаемый перечень не был заверен его собственной подписью.
Вероника Аркадьевна вздохнула. Она не торопилась. Положила руки на клавиатуру, и её длинные пальцы с вишнёвым маникюром зависли над клавишами. Печатала она медленно, но каждое слово выверяла, как ювелир.
«Уважаемый Иван Николаевич!»
Пауза. Она подумала и стёрла «уважаемый». Написала: «Иван Николаевич».
«Благодарю за Ваше письмо. В представленных Вами документах мною выявлены следующие несоответствия: заголовок не соответствует утверждённой форме, регистрационный номер не присвоен, прилагаемый перечень не подписан. Прошу Вас впредь оформлять документы в соответствии с инструкцией по делопроизводству. Это экономит время — как Ваше, так и моё. С уважением, В.А. Стрельцова».
Она перечитала написанное и позволила себе крошечную, почти незаметную улыбку. Ей нравилось ставить Хваткина на место. Она нажала «отправить» и почувствовала лёгкое, почти приятное удовлетворение. Пава клюнула. Можно работать дальше.
В одиннадцать она вышла в коридор — размять ноги — и, проходя мимо кабинета, где сидела Громобоева, невольно замедлила шаг. Эта девочка… Вероника Аркадьевна не сразу нашла для неё слово. Полноватая, с простой русской внешностью, голубоглазая, с тёмно-русыми волосами, отливающими рыжиной на свету, всегда убранными в тугой пучок на затылке — ни дать ни взять самурай, проигравший битву и пошедший работать в отдел. Очки в тонкой оправе цвета сафари сидели на носу немного криво, и она вечно поправляла их указательным пальцем. Одевалась Громобоева так, будто объявила личную войну офисному дресс-коду: мешковатый пиджак поверх футболки, а на ногах — что-то немыслимое. То кеды известной фирмы кислотно-розового цвета, то тёмно-вишнёвые итальянские монки, натёртые до блеска, то замшевые испанские ботинки тёмно-зелёного оттенка, то яркие кроссовки именитой марки, кричащие даже сквозь пасмурный свет коридора. Никаких юбок, никаких каблуков — только брюки, только кеды, только хардкор. Вероника Аркадьевна не одобряла этот стиль — он резал ей глаз, — но вынуждена была признать: Громобоева одевалась дорого. Беспорядочно, но дорого. И эта сутулая спина — наследие дзюдо, как выяснилось позже, — придавала ей вид человека, который не позирует, а просто живёт, и это тоже раздражало. Потому что Вероника Аркадьевна всю жизнь позировала. А Громобоева — нет.
Сейчас она сидела, уткнувшись в бумаги, и на её лице было то самое выражение, которое Вероника Аркадьевна слишком хорошо знала по собственному прошлому. Сосредоточенность. Упрямство. И — да, брезгливость к окружающему бардаку. Вероника Аркадьевна заметила это не сразу, а спустя пару месяцев после появления Громобоевой в отделе. Та тоже морщилась от запахов. Тоже поправляла папки, когда думала, что никто не видит. Тоже всех называла на «вы», даже когда ей говорили «ты». И Веронику Аркадьевну это раздражало. Раздражало, потому что напоминало ей саму себя — двадцать лет назад, когда она только пришла сюда после министерства и так же отчаянно держалась за свои правила в мире, который жил совсем иначе. Только она была в шпильках и с идеальной осанкой, а эта — в кедах и с сутулой спиной борца. Но суть-то была одна. И от этого раздражение становилось только острее.
— Агриппина, — сказала она, остановившись в дверях.
Та вздрогнула и подняла голову. Голубые глаза блеснули из-под очков — усталые, но цепкие.
— Доброе утро, Вероника Аркадьевна.
— Документы за третий квартал у тебя?
— Да, я как раз проверяю.
— Проверь внимательно. В прошлый раз подпись была не на месте, а регистрационный номер я вообще не нашла. Всё должно быть по инструкции, ты знаешь.
— Я помню. Я исправила.
Вероника Аркадьевна кивнула и уже собиралась уйти, но что-то её остановило. Она снова взглянула на Громобоеву — на её самурайский пучок, на кислотные кеды, выглядывающие из-под стола, на очки сафари, которые та снова поправила, — и вдруг почувствовала лёгкий, почти неуловимый укол. Нежности? Нет. Скорее — узнавания. Так смотрят на старую фотографию, где ты ещё молод и глуп, но уже полон сил. Только на фото ты в элегантном платье, а тут — в кроссовках и с вечно сутулой спиной. Но выражение глаз — то же самое.
— Хорошо, — бросила она и вышла.
В обед она достала термос с тыквенным супом и контейнер с котлетами, которые вчера вечером сама пожарила, и пошла в буфет. Ела одна, медленно, глядя в окно на тополь. Думала о том, что надо купить яблок для шарлотки. Думала о муже. О том, как он, ещё живой и весёлый, воровал горячие яблоки прямо с противня и обжигал пальцы, а она ругалась и дула на его ладони. Думала о чашках.
Чайная пара из китайского фарфора стояла дома в серванте, и она доставала её только тогда, когда оставалась одна. Тончайший фарфор песочного цвета, ручная работа, подарок коллег мужа на их серебряную свадьбу. На каждой чашке — золотая ветка: на одной чуть длиннее, на другой — с изящным изгибом. А на донышке, внутри, — их инициалы, переплетённые в крошечный вензель. Когда чашки стояли рядом, ветки почти соприкасались, и Веронике Аркадьевне всегда казалось, что это они с мужем — тянутся друг к другу через край фарфора. Он говорил: «Это я к тебе тянусь». Она отвечала: «А это я тебя жду». Теперь она пила только из одной чашки — его. Свою оставляла в серванте. Пить из обеих было невыносимо.
После обеда она вернулась в кабинет и снова села за компьютер. Снова проверила почту — Хваткин не ответил, и это было хорошим знаком: значит, переваривает замечания. Она поправила браслет на запястье — массивное золотое плетение, якорная цепь, крупные звенья, которые мягко перекатывались при каждом движении, — и мельком взглянула на умные часы. Шаги обнулились в полночь, и с утра набежало пока что чуть больше четырёх тысяч — маловато, надо будет вечером пройтись по платформе. Рядом с браслетом часы смотрелись чуть нелепо — спорт и классика, — но она привыкла. К тому же ремешок сегодня был чёрный, строгий, почти незаметный, и это её устраивало.
В четыре часа она встала и пошла в туалет. На пороге, как всегда, замерла. В раковине плавала макаронина. Зеркало было заляпано. Вокруг урны громоздились бумажные сугробы. Вероника Аркадьевна глубоко вздохнула и, стараясь ни к чему не прикасаться, вытерла зеркало своим бумажным платком — только чтобы видеть собственное отражение. Убирать она не собиралась. Не для того она носила шпильки и перстни, чтобы вылавливать чужую капусту из раковины. Она вышла, мысленно составляя текст записки тёте Зине: «Убедительная просьба обратить внимание на санитарное состояние…» — и тут же одёрнула себя: опять не подействует. Тётя Зина делала вид, что читает, и продолжала всё двигать.
Ровно в шестнадцать сорок пять она поднялась, собрала сумку, поправила пиджак и вышла в коридор. У лифта столкнулась с Гульнарой.
— До понедельника?
— До понедельника.
Она вышла на улицу, вдохнула сырой ноябрьский воздух и быстрым шагом направилась к станции. Обычно в это время электрички шли полупустые, но сегодня, как назло, на путях что-то случилось — то ли состав задержали, то ли отменили предыдущий, — и к платформе подъехал вагон, битком набитый людьми. Вероника Аркадьевна шагнула внутрь, и её тотчас стиснули со всех сторон: справа — крупная женщина с двумя баулами, слева — юноша в наушниках, который ритмично дёргал плечом и, кажется, даже не замечал, что толкает её локтем. Пахло смесью мокрой шерсти, чьего-то слишком сладкого парфюма и отдалённо — чебуреком, который кто-то ел в дальнем конце вагона. Вероника Аркадьевна стиснула зубы, вцепилась одной рукой в поручень, другой прижала сумку к груди и замерла, стараясь занимать как можно меньше места. Шпильки предательски скользили по грязному полу, и она молилась только об одном: чтобы никто не наступил ей на ногу. Юноша снова дёрнул плечом, пихнув её в бок, и Вероника Аркадьевна мысленно произнесла фразу, которую никогда не сказала бы вслух, но которая в эту минуту показалась ей абсолютно уместной. Пятница. Час пик. Электричка. И никакие перстни тут не помогут.
Лишь через две остановки толпа немного рассосалась, и Вероника Аркадьевна смогла наконец прислониться к окну. Она закрыла глаза и позволила себе не думать ни о Хваткине, ни о квартальных сводках, ни о макаронине в раковине. Она думала только о том, что вечером снимет туфли, наденет мягкие тапки, заварит чай и достанет из серванта две песочные чашки. Поставит их рядом, чтобы золотые ветки почти соприкоснулись. И скажет фотографии на камине:
— Ну вот, ещё одна неделя. Я скучаю.
И сама себе ответит его голосом — тёплым, чуть хрипловатым:
— Я тоже.
И улыбнётся — тепло, устало, по-домашнему. Потому что маска маской, а дома, в тишине, она снова просто Вероника. Жена, которая до сих пор разговаривает с фотографией и ждёт, что однажды он ответит. И иногда — когда чашки стоят рядом, а за окном шумит ветер, — ей кажется, что он и правда отвечает.