Весы, 26

26.
В самом конце длинного сплетения переулков, по которым мы проехали на новой «Хонде», прямо у въезда на дамбу с видом на Реку тайн, огибающую широким рукавом большой остров, располагался квартал «Красная мечеть».
Я читал кое-что по истории города, и знал, что мечети самой давно не существует. В этом месте она стояла до времени, пока религиозные строения не стали отдавать под склады и мастерские. Потом мечеть разрушили. Но название сохранилось, потому что стены ее, как вспоминали старики, были обложены красной глазурью, и это осталось у людей в памяти.   
Саид-ака остановил иномарку напротив распашных деревянных ворот, с калиткой и медными кольцами, потемневшими от времени. Мы позвонили в электрический звонок. Наружу вышел подросток – по виду старшеклассник. Через некоторое время не спеша вышел и сам хозяин дома.
Им оказался не кто иной, как старый начальник городского автовокзала. Завидев Саида-ака, он заулыбался, и они тепло обнялись. И со мной начальник поздоровался радушно - словно не было никакой судебной тяжбы и нашей с Абду промежуточной победы в городском суде.
Вместе мы вошли в скромный маленький дворик. Строения были низкими, деревья - старыми. Водопровод стоял на дворе, под ним прямоугольная емкость из бетона, явно самодельная, давнишняя, с отпечатками от деревянной опалубки. По старинке в нее до сих пор ставились ведра. 
На дворике словно витал дух прошлого. Но в то же время и дух чистоты, ухоженности. На стенах глиняная штукатурка с саманом казалось гладкой, не отслаивалась, даже не крошилась, как обычно в старых домах. Бетонная дорожка, с теми же неровностями от опалубки,  была без трещин и проросшей травы. Даже ветви на скрючившихся от времени плодовых деревьях не были опутаны серыми клоками паутины –  их продолжали подрезать, и, значит, ухаживать. 
Прежде чем пригласить нас в отдельно стоящую на дворе гостевую комнату с аккуратно подровненным полукруглым порожком, хозяин сказал:
- В этом дворе мои родители жили, а еще раньше дед с бабушкой. Тут всё как при них, только вот порядок поддерживаем. 
- Ты забыл мой старый друг, что я тут стоял рядом с тобой на поминках, когда мамы твоей не стало, - ответил ему Саид-ака. - Ты мне тогда сказал, что всё оставишь как при родителях, чтобы души их возвращались домой, как голубь с голубкой.
- Ты помнишь это?
Старый начальник снова приобнял Саид-ака, и в порыве его я узрел неожиданно для себя искренность. Прежде такого с ним я не мог бы представить. Саид-ака в свою очередь его приобнял и поднес свою ладонь к глазам.   
- Только здесь по-настоящему отдыхаю я, Саидхан, потому именно сюда тебя и позвал, - хозяин жестом пригласил нас в комнату.
Значит, сегодня они говорили по телефону, подумал я.
Вошли и сели на ватные одеяла-курпачи расстеленные вокруг низкого прямоугольного столика. Такой столик хубджамцы называют «сандали», обычно он располагается в углу комнаты. Под ним углубление в полу, плотно и без швов обложенное жженым кирпичом, на дне которого укреплена решетка из гладких квадратных брусков, куда гости ставят ноги. А в самой глубине имеется второе изолированное дно, меньшего размера, куда железным совком сыплют жар из очага – но это только в холодную погоду.
А в ту летнюю, жаркую, какая стояла на дворе в этот день, сандали был просто накрыт дастарханом, сшитым из множества разноцветных лоскутков, сложившихся в  цельный орнамент.
 Принесли лепешки фрукты, сладости.
- А вашу иномарку с правым рулем никто не тронет? – спросил я у Саида-ака.
Тот  строго глянул на меня и нарочито сурово сказал:
- Ты обижаешь моего уважаемого друга, у него здесь огромный авторитет, как и во всем городе. Это я утверждаю, - он указал на себя большим пальцем. - Я в молодости трудился участковым на автовокзале.
Старый начальник, качнув головой, улыбнулся. Когда принесли чайник, он сделал движение, говорящее о том, что на правах хозяина дома, сам будет разливать чай. Но я тут же попросил его возложить эту  обязанность на меня, младшего за дастарханом. Хозяин вновь молча качнул головой, и я поставил к себе фаянсовый чайничек с маленькими пиалушками.   
Ясно было, что увидев меня рядом с Саид-ака, начальник сразу же понял, для чего мы прибыли.
Начал Саид-ака с моего отъезда в Россию - посокрушался, заявив, что категорически против. Сказал, что хочет забрать меня с собой в Ташкент. А я будто бы не проявляю желания. Хотя никакого ответа  на его предложение я пока не давал.
- Дом с участком в рассрочку на десять лет, - посвящал он в свои планы начальника, -  Первые два-три года, пока не устроится, ничего платить не будет. Если захочет делать ремонт – эти деньги я вычту из долга. Хотя в доме полный порядок – там немцы жили, - ну, вы же знаете, мой друг… 
Старый начальник автовокзала согласно кивал, ожидая, видимо, в какую сторону Саид-ака в конце концов повернет.
Но все же сказал, впервые обратившись ко мне на «ты»:
- Подумай,  раз тебе старший предлагает - условия хорошие.
- Э, ака, - условий никаких, мы вместе будем работать, я ведь на пенсии. Узбекскому он быстро научится, поступит заочно на юридический: года два – второе высшее. Сначала я адвокат, а он помощник, а потом,  когда я весь согнусь и буду еле-еле с палочкой ходить… - Саид-ака сложил ладони и стал ими в шутку потряхивать, показывая нам, каким он станет ветхим. - Тогда  мы с ним местами поменяемся…
Мне ничего не оставалось, кроме как выказывать уважение, прикладывая по традиции  руки к груди: «Спасибо, спасибо Саид-ака…»
Здесь хозяин проявил промелькнувшую легкой тенью на лице, эмоцию:
- Дааа,  из него хороший получится юрист…
- Потому-то он мне и нужен! – подхватил Саид-ака. – Единственный недостаток, что он дружит с людьми не своего круга, которые вообще его не стоят!..
Начальник молча подумал и сказал:
- Друг мой, ты человек понимающий, и привел с собой понимающего человека. В доме своих родителей, я хочу поговорить с тобой на другую тему, серьезную.
- На какую?
- А ты послушай.
Мы стали внимательно слушать. И сразу я вспомнил всё, что говорил он мне, кажется, уже восемь-девять назад, когда впервые я оказался в его кабинете на автовокзале. Веря  в свой жизненный опыт и провидческий дар, он захотел поделиться с кем-нибудь мыслями о Горбачеве и перестройке – о том, что нас всех ожидает. И опять как будто воочию я увидел ту большую тетрадь с коричневой обложкой, из которой он тогда читал. И вспомнил, как называл его тогдашнюю риторику «вождением ушей с водопоя на водопой».
А  человек этот, между тем, в самом начале перестройки, говорил, что расшатывается и гибнет прочный жизненный уклад. Что прежний порядок, хоть и несовершенный, со многими изъянами, превращается в хаос. Больше того, он стал хвалить Брежнева, на что тогда мне хотелось в глаза ему рассмеяться - слава Богу, что я был приучен родителями быть вежливым со старшими…
Теперь же оказывалось, что человек, которого Абду при мне постоянно называет «Мюллером», а я только и делаю, что ему поддакиваю, всё до мелочей предугадал. Что он не зря раскрывал свою тетрадь и вносил туда свои мысли – его рассуждения оказались здравыми и опирались на придуманную им самим теорию, на идею, которую я, оказывается, просто не расслышал и не понял, потому что глаза мои в ту пору застила новизна.
А теперь, если здраво смотреть, то я по итогу собираю спешно манатки. Хотя какие там манатки, даже их с собой не заберешь – некуда! А самое главное  -  я оставляю родную землю, из-за того, что у меня теперь мало будет шансов чувствовать тут себя наравне с  большинством, у которого накопилось, оказывается, неисчислимое количество претензий к порядкам, существовавшим при той, неизвестно куда скрывшейся от нас стране.
Он говорил:
- Брежнев читал по бумажке, но мудрости учился в жизни! По телевизору какой-то корреспондент врал про него. Говорил, что этот мудрый человек защищал воровство.  Корреспондент этот рассказывал, как на даче Брежнева дети и внуки нашего падишаха стали ему, своему родному деду и отцу, говорить, что будто бы народ в стране живет бедно. А Брежнев им ответил: «Вы не знаете жизни, все кругом воруют!».  И стал вспоминать, как учился когда-то в техникуме, и чтобы выжить, разгружал картошку на вокзале. А там, говорит, каждый, хоть мешок себе, да наберет. А бывало, что и два мешка. То есть, даже когда за такие вещи расстреливали – людей все равно было не остановить! Брежнев из жизни знал, что людей не остановишь. Им лучше дать немножко своровать, чтобы страну всю не растащили. Когда сам он стал падишахом, так и было – люди понемножку воровали.  Понемножку – меру знали! Воровали, но дело делали и система работала. И старики были в почете! У нас, таджиков, «мир» и «хлеб» всегда одно и то же значило. А сейчас в республике на юге гражданская война, а мы в нашем городе сидим как на бочке с порохом.
- А если вы про Абду, – сказал он в заключение, - я бы на месте молодого начальника не стал его увольнять. Он не пропадет и без автовокзала, конечно, - такой живучий. Но он как трава, которая и на кладбище прорастет, и в пустыне, - здесь он, словно учитель в школе, указал на меня пальцем, -  про которую ты написал...
И добавил, сцепив обе руки:
- Лучше сказать не трава, а колючка – найдет куда прицепиться.
Потом, после паузы, добавил:
- Я попробую за него попросить. Но гарантии нет, молодежь иногда сейчас самовольничает…
- Спасибо вам, - ответил ему я, не раздумывая. – И гарантирую, что мое участие в истории этой точно закончилось. Вы мне верите?
Он обвел глазами комнату и ответил:
- Верю, что в этих стенах ты не посмел бы меня обмануть.