ОТЕЦ часть вторая

    
                Каким запомнился в моей юности

                Приобретение дачи

      То, о чём хочу рассказать я в этой части своих воспоминаний об отце, хоть и запомнилось мне более-менее подробно, но далеко не так цельно и ярко, как то, что описано в первой части. Несмотря на, казалось бы, меньшую удалённость во времени. Видимо, сыграли свою роль как гораздо менее уделяемое им внимание мне, моему воспитанию, так и само моё естественное вырастание, взросление, а стало быть, – и всё большее отдаление от него: уход из-под опеки.
      Но кое-что, и особенно то, что имело судьбоносную роль на моё становление и развитие, на мою дальнейшую жизнь и на последовавшие длительные взаимоотношения с ним, запомнилось очень хорошо: что называется, осталось вырезано резцом на камне.
      И первое в этом ряду – появление у отца, а, стало быть, и у всей нашей семьи дачи в Бурносах.
      В первой части своих воспоминаний я писал о значении этой небольшой принёманской деревушки в жизни нашей семьи. Если бы возможно подробнее описать мои ежегодные летние каникулы в пионерском лагере «Электрик»  периода 1973-77 годов, куда отец регулярно и без затруднений брал мне в заводском профкоме путёвки: сначала на одну, потом – на две, а иногда – на все три летних лагерных смены. Описать всю удивительно богатую разнообразнейших впечатлений палитру душевной жизни подростка в том воистину «заповетном» углу родной земли, можно было бы со всей очевидностью представить, насколько важным событием в семейной жизни явилось приобретение дачи в той некогда глухой, а нынче, – весьма знаменитой деревне Лидского района.
      Это произошло в 1976-77 учебном году. Помнится, то было моё последнее лагерное лето. Оканчивался пионерский возраст; я переходил в восьмой класс. Впредь на летние каникулы любимый лагерь был навсегда закрыт для меня. Печалью обволакивало душу, когда вспоминал об этом.
      Возможно, видя мою печаль, будучи и сам давно прикипевшим душой к этому живописному месту, отец решил во чтобы то ни стало «зацепиться», как-нибудь обосноваться в нём, чтобы иметь беспрепятственную возможность не только время от времени приезжать отдыхать «на природу», но и жить там, когда захочется, одному или с семьёй,– словом, тогда и столько, когда и сколько ни пожелается.
      На счастье, с тыльной левой стороны деревни, если подходить от шоссе и леса, стояла ещё добротная, но уже как бы и «подзабытая» местным колхозом то ли рига, то ли амбар, а по-нашему, западно-белорусскому, – «свиран», собранный из двух или трёх таких же, но меньших размерами – некогда «хозяйских», – свезённых до кучи во времена послевоенной организации колхозов на землях Западной Белоруссии.
      Некогда служил этот колхозный амбар то ли коровником, то ли телятником. Заодно – и небольшой конюшней для колхозных лошадей, употребляемых деревенскими работниками, как правило, только для общественных нужд. Справа от него, метрах в двенадцати-пятнадцати, находился колодец – «студня». Был он достаточно глубокий – колец на пять-шесть – только до поверхности воды. И вода в нем была удивительно прозрачна и вкусна: особенно в летний зной. А ещё правее свирна, метрах в семи от колодца стоял простой бревенчатый сруб в два или три небольших окна на трёх стенах (четвёртая была «глухой»), с крышей, покрытой  рубероидом-толью, служивший местом отдыха доярок, телятниц, конюхов и пастухов, а также – «Красным уголком», где «парторги-секретари» целеустремленно и каждодневно вдалбливали в «тупые» головы рядовых колхозников азы политграмоты Советского государства. Всё это полузаброшенное к описываемому периоду времени колхозное добро располагалось на небольшом участке заросшей травой и кустами земли площадью приблизительно от трети до половины гектара, располагавшегося позади трёх селянских дворов, вплотную примыкавших к нему своими «задами».
      Поскольку этот небольшой, некогда использовавшийся по своему первоначальному и прямому назначению «производственный участок «Бурносы» очень большого «коллективного хозяйства», расположенного на территории двух соседних районов Гродненской области – Лидского и Ивьевского, – именуемого нынче «колхозом «Принёманским», который включал в себя довольно много больших и малых деревень с их тогда ещё многочисленным, вечно трудившимся на земле населением, с немерянными сотками-гектарами обрабатываемой земли, – уже не действовал; быть задействованным в определённом будущем – не планировался, а посему свиран с колодцем и домиком «Красным уголком», –  для их пущей сохранности, – были переданы для догляда и ограниченного личного пользования семьям колхозников, к усадьбам которых это имущество примыкало.
      Вполне возможно, что принять такое решение председателя колхоза, а через него – и высший исполнительно-распорядительный орган – правление кохоза, – незаметно-настойчиво надоумил отец, мечтавший любым способом заполучить себе «брошенные», как он считал,, сруб и колодец при нём, а также какой-никакой, – пускай себе и   «завалящий», – участок земли рядом с домом, где можно было вскопать огородик, посадить сливы-яблоньки, крыжовник-смородину по периметру забора, соорудив, таким образом, личную дачу для семейного и не только отдыха.
      А поскольку сам отец не был членом колхоза, то, чтобы создать хоть какую-то видимость законности пребывания его на колхозной земле, он и придумал такой «финт ушами» или «ход конём», от которого, в конечном итоге, сам же и пострадал, не доведя так удачно начатое дело до конца. Но об этом подробнее – впереди. А пока было вот что. 
      Надоумив председателя и правление колхоза с целью наилучшей сохранности раздать «неиспользуемые материальные фонды» в ограниченное личное пользование тем членам колхоза, к усадьбам которых они примыкали; неоднократно «напоив» председателя колхоза, секретаря сельсовета и будущего хозяина «Красного уголка» – своего тёзку Валика Козела – по самые брови, на что ушло, со слов отца, около полутора месячной его зарплаты (220-250 рублей), Худоба Валентин Михайлович году, эдак, в 1978-79 стал первым дачником на землях живописной деревни Лидского района, расположенной на правом берегу верхне-среднего течения прославленной белорусско-литовско-российской реки: Нёмана-Нямунаса-Немана (в той последовательности стран и местных названий – от истока до устья – как проходит русло знаменитой реки).      
      Чтобы понять, насколько неординарным было такое событие в обычной жизни рядовых граждан СССР и их семей, думаю, следует провести небольшой правовой «ликбез». Согласно действовавшему тогда законодательству, в личной собственности гражданина могло находиться, на выбор, – одна квартира или один дом. И только. Всё, что сверх «одного», должно было непременно тем или иным способом быть отчуждено в собственность другого гражданина (нескольких граждан) в разумные или же прямо предусмотренные законом сроки. Ну а такого правового понятия, как «дача», Гражданский кодекс БССР в рассматриваемый период времени совсем ещё не содержал. Это был «дом» с небольшим участком земли, предназначенным для семейного садоводства и огородничества. Но поскольку дачи немногочисленных граждан, во владении которых они находились,  использовались теми, как правило, для краткосрочного пребывания  в них во время еженедельного (выходные дни) или ежегодного (рабочие отпуска) трудового отдыха, а вовсе не для постоянного проживания самих граждан (членов семей), то и советское государство сознательно «закрывало глаза» на подобное несоответствие появления дач во владении, пользовании и распоряжении отдельных граждан «букве» социалистического.закона.    
      
                Ремонт и обустройство дачи в Бурносах

      Домик под дачу я видел в самом начале – ещё до капитального ремонта. Это был обычный деревянный сруб из сосны, которой полно было в окрестном лесу: потемневшие от времени брёвна, сухой мох в пазах, крытая рубероидом и толью двускатная крыша; без трубы. С внешней стороны напоминал он большой сарай или склад сельхозинвентаря: метров шесть в длину и четыре с половиной в ширину, площадью, следовательно, двадцать семь метров квадратных. Крыльца также не было и, чтобы войти вовнутрь, нужно было переступить порог на уровне третьего от низа венца, с которого начинался низ дверного проёма. Пола, как такового, не было: прямо на землю были насыпаны древесные стружки, опилки, служившие, одновременно, утеплителем и абсорбентом мусора. А кроме того, покамест они постепенно не утрамбовывались под ногами всевозможных посетителей до состояния рыхлого ДСП (древесно-стружечной плиты), служили ещё и растопкой печке-буржуйке, стоявшей посредине «домика-сарая» у тыльной его «глухой» стены. Круглая жестяная труба от буржуйки выходила наружу под потолком в маленькое окошечко, вырезанное в тыльной стене, – вот почему с фасада никакой трубы не было видно. Да, было ещё два окна, которые отец, не мудрствуя лукаво, на своих местах и оставил.
      Словом, домик тот в самом начале был, или казался, по крайней мере, с первого на него взгляда – бросовым: сарай сараем. Но постепенно, год за годом, стараниями отца и дяди Димы – его младшего родного брата, а уже значительно позже – и меня (в роли подсобника и помощника отца), – «сарай» тот превратился во вполне приличный снаружи и изнутри дачный домик, в котором можно было автономно жить и не горевать, – неделю, и две, и месяц: стоило только запастись вдоволь необходимыми продуктами и не скучать по человеческому общению.
      Помню, в первый или второй год с момента приобретения, дядя Дима, он же – Дим Димыч, по настоятельной, видимо, просьбе отца взял продолжительный (месяца полтора или два) отпуск и почти весь его потратил на капремонт нашей дачи. Для самых трудоёмких первоначальных работ, я думаю, по крайней мере – двухнедельный – должен был взять отпуск и отец.
      Первым делом, думаю, с помощью домкрата, по очереди и вместе «по диагонали», приподняв все четыре угла, подложили под них «краеугольные» крупные камни. Затем прорыли не слишком глубокие – до полуметра, – и неширокие – чуть пошире диаметра бревна, – траншеи от камня к камню, прежде заложив по низу – в землю – небольшие по размеру камни; далее соорудили соответствующую опалубочку, проармировали и залили каменно-гравийно-бетоный фундамент.
      После этого, я думаю, принялись за крыльцо. Порядок работ тот же: опалубка из обрезков досок, армирование, заливка бетоном. Затем – пол. Пол также был залит бетоном. Я думаю, высотой от 10 до 20 сантиметров.Так бы, по крайней мере, поступил на их месте я. Пока всё это подсыхало, «бралось», – в перерывах между этапами работ, – можно было сутки-другие отдаться любимому делу – половить рыбку на Нёмане или на старице где-нибудь в «Дубах»: любили оба на удочку потаскать; дядька, к тому же, на донку; а батя – сеточку на ночь поставить, а ещё лучше – «полозами» втроем полазать по глухим околонёманским старицам. А переночевать можно было у Валика-тёзки на сеновале или на берегу – в палатке, у костра.
      Когда бетонный пол затвердел, принялись за возведение печки. Тут уже «шуровал», пожалуй, один Димыч. В юности, в своих странствиях в районах Средней Азии (Казахстан, Туркменистан, Узбекистан) он как-то по оказии выучился ремеслу класть печи у какого-то ссыльного поволжского немца, работая у того подсобником. С тех пор ремесло это он только совершенствовал, изредка, может быть, складывая печки своим друзьям и хорошим знакомым. А когда пошло массовое строительство дач – это началось где-то с первой половины-середины 80-х годов, то к его услугам в печном строительстве просто отбоя не было. Тогда же научился он класть и камины.
      Однако время, о котором сейчас идёт речь, было ещё далеко от бума дачного строительства. Врочем, Дим Димыч строил печку родному любимому брату, а потому и старался больше, чем если бы строил себе.
      Печка удалась, что надо! Небольшая, компактная: достаточно было одной охапки сухих дров, чтобы даже в лютый мороз намёрзшуюся хату довольно быстро согреть, спалив – ну, полторы, две охапки сухих берёзово-сосновых поленьев, колотых «в четверть, как обычно.
      Построив печку, приступил дядька к оштукатуриванию стен внутри. Это, помимо печки, была, как я сейчас понимаю, наиболее трудоёмкая для него работа: и по затраченному времени, и по приложенным усилиям. Недаром ведь значительно позже, когда, «по пьяной лавочке», случались у братьев междуусобные «разборки», – с застарелой, заскорузлой обидой припоминал он отцу «построенную» некогда «им одним» дачу в Бурносах. И главными «затратными статьями» при том самостоятельно подбиваемом дядькой «балансе», считались: а) печка; б) оштукатуренные «по всей хате» стены.
      И так оно и было на самом деле. По временам наезжая туда с отцом, с братом Эдиком, а то и один, я всё это видел собственными глазами.
      Что касается штукатурки стен, то и здесь была своя эпопея.
      Во-первых, нужно было набить на стены дранку, служившую выравнивающим стены основанием, держащим на себе штукатурный раствор. Никаких ни пластиковых, ни пригодных для подобных целей металлических сеток тогда ещё не применялось – то ли прогресс не дошёл, то ли на деревянные стены известковый штукатурный раствор в те времена по-иному и нанести нельзя было. Других технологий, иных материалов просто не существовало.
Да и что такое «дранка», – многие ли «молодые» знают сейчас об этом? Поясняю: дранка – это тонкая деревянная рейка толщиной 3-5 мм, шириной 25-30 мм и длиной от 2-х до 3-х, как правило, метров, ибо больший её метраж неэффективен ни в работе, ни при транспортировке, поскольку легко ломается. Оно-то, в принципе, и ничего: всё одно на стену бить; но уж лучше – ровнее и равномернее, – чем «так-сяк» и «сикось-накось».
      Так вот, эти рейки-полоски нужно было малыми гвоздиками прибить по диагонали по всем стенам сверху-донизу – «в два наката»: крест-накрест, по диагонали. А площадь стен, – за минусом дверного и двух оконных проёмов, приблизительно, – 47 метров квадратных. Умножим на два = 94. Не думаю, что Димыч один набивал там всю дранку. Скорее всего, ему помогал отец.       
      Во-вторых, надо было приготовить известковый раствор, что также требует не только специальных познаний в строительстве, но и определённого времени на гашение извести, получение известкового «молочка», на сам замес. Особенно, если это глинисто-известковый раствор; а именно он, я думаю, там и применялся.
      После окончания штукатурных работ, когда стены в домике уже подсохли, я их видел «свежими»: они были желтовато-белые, а не серые,  какие бывают при штукатурке цементным раствором.
      В-третьих, ровно оштукатурить стены – примерно пятьдесят метров квадратных. Причём, туго-пластичным глинисто-известковым раствором, используя в качестве инструментов мастерок, деревянные тёрку и полутёрок. Кто хоть раз штукатурил деревянные стены таким «дедовским» способом, наверняка, знает, какой это маетный труд.
      Деревянную перегородку между кухней и спальней (она же была и гостиной, и вообще – единственной, акромя кухни, – комнатой), обшитую с обеих сторон фанерой, а поверху фанеры – ДВП (древесно-волокнистой плитой), делали они, наверняка, вдвоём с отцом. Таким же макаром выполнили и подшивку потолка: к балкам шурупами прикрутили фанерные листы толщиной 5-8 мм, а уже к ним, – малыми, «посылочными», гвоздиками, – «пристрочили» листы ДВП.
В конце этого этапа «облицовочных работ», стена перегородки и потолок были выкрашены белой эмалью марки «ПФ» или «ЛМ» – так называемой «лаковой» краской, дающей ровный блеск окрашенной поверхности: модной в то время и довольно легко и недорого в нашем городе доступной: благо, Лидский лакокрасочный завод был в те поры «лидером» не только местной промышленности: работал «на полную катушку», экспортитуя свою всем и всегда необходимую продукцию в немалое число стран Европы и мира. И это не считая самого необъятного Советского Союза…
      Железные ставни на окна заказал на заводе, привёз и смонтировал отец. Обои в комнате клеили мама с Татьяной Петровной – женой главного инженера завода «Электроизделий» Липенко Виктора Пантелеевича (наши семьи к описываемому периоду уже достаточно «плотно» дружили). Но всё это уже делалось годом или двумя позднее. А вот в первые, с момента приобретения дачи, годы отец ежегодно брал для обустройства её отпуски поздним летом или ранней осенью, чтобы сочетать «полезное с приятным» – работы по ремонту и обустройству «культовой» своей дачи, которой по праву тогда гордился, с очередным сезоном открытия охоты  на водоплавающую птицу, последующей охотой и, конечно же, всесезонной рыбалкой.
По окончании всех «верхних» отделочных работ, когда уже ничто не могла упасть и запачкать пол, отец самостоятельно настелил на пол линолеумную плитку. Но, – то ли плитка та была «б/у», то ли отцу не хватило строительного опыта-навыка, – как-то вскоре стала она постепенно отклеиваться от пола, ёрзать под ногами, так что приходилось всякий раз, пройдя определённые – самые проходные, как правило, – места, ёрзающие листы поправлять. Это, поначалу, создавало некоторое неудобство, – пока не привыкли. А когда, наконец, привыкли: человек ведь ко всему привыкает, – перестали эту «мелочёвку» попросту замечать. Так оно и осталось…
      За домиком, сразу же  его за его тыльной стеной, отец построил «гараж». В «радужной» надежде, видимо, бережно хранимой «на самом дне тайника души», – купить когда-нибудь легковой автомобиль. Так, по крайней мере, сам он его называл. 
На самом же деле это был – по своему прямому и непосредственному назначению – большой, добротно сработанный деревянный сарай – метра четыре шириной, метра два с небольшим высотой и длиной почти во всю длину тыльной стороны дома. По высоте своей был он как раз подогнан внахлёст с кровлей домика, и вместе со своей, крытой железными листами крышей, составлял с домом одно целое. Снаружи стены и ворота были также обиты довольно толстым, кровельным, наверное, железом, покрашенным каким-то то ли противопожарным, то ли противоржавеющим веществом чёрного цвета, похожим – на ощупь – на жидкий застывший битумный раствор, не липнущий к рукам. Но какой это был раствор? – в своё время я не поинтересовался спросить у отца, поскольку не имел к тому практического интереса, а теперь, увы, когда надо бы знать, – уже спросить некого…
      И вообще, когда пишу эти строки и вспоминаю дачный домик в Бурносах, то с позиции прожитых лет и накопившегося житейского опыта ясно вижу, что весь капремонт и всё обустройство и дома, и «гаража» было задумано и выполнено им, прежде всего, с точки зрения именно противопожарной безопасности: бетонный пол, оштукатуренные внутри стены, асбесто-бетонная печная труба, оббитый железом и тщательно обмазанный от крыши до земли какой-то чёрной «фигнёй» гараж-сарай…   
      Вряд ли на этом «конкретно личном» (я имею в виду «гараж»)  строительстве батяня «упирался» один: это было не в его правилах. Впрочем, он любил работу с деревом и основную её часть – сооружение каркаса, обивку крыши и стен листами железа – вполне мог «исполнить» сам. Помощником же у него мог быть как «тёзка», – надо же когда-то «отрабатывать» так щедро на протяжении ряда лет «политые» водкой, вином и пивом собственные «вантробы» (внутренности – бел.) «лучшему другу», так щедро и «бязупынна» (непрерывно) их поливавшему, – так и тёзкин сын  Юрка: угрюмый от природы хлопец – «потемок», как в народе нашем таких называют: будучи возрастом лет одиннадцати-двенадцати на момент описываемых событий, он вполне мог подать, поддержать, подсобить, одним словом.
      Ремонтируя, обустраивая для удобной летней жизни домик, отец не забывал и о земельном участке. Покамест не было забора, а это два или три первых года дачного обустройства, он ежегодно, под зиму, унаваживал и вспахивал весь прилегающий к домику земельный надел: благо, у «друга-Валика» имелся в хозяйстве то ли конь, то ли лошадь, на котором (-й) тот собирал по дворам и возил в Бискупцы молоко на действовавшую там молочно-товарную колхозную ферму, которое затем, собранное воедино с другими «взносами» из других подобных деревень, хуторов, забирали молоковозы и увозили на Лидский молочно-консервный комбинат, где молоко это и перерабатывалось в разнообразную молочную продукцию: от вкуснейшего в мире мороженого, сливочного масла, «ложко-стоячей» сметаны, минуя «элементарные» молоко, сливки, кефир, – до вкуснейшего в целом свете пышного творога, творожных сырков и, наконец, основы экспорта – сухого молока и сухих сливок.
      Регулярно выпалывал сорняки: особенно упорно борясь с неисстребимо настырным «пырником» – пыреем ползучим, как называют его учёные-ботаники. И молодца – всё-таки свёл его на нет!.. Благо, участок был невелик, – всего лишь метров 70-80 квадратных.
      Не ленился, папаня: ежегодно сажал огород – картофель, клубнику, лук на перо, чеснок, редис, фасоль, салат, морковь, огурцы, помидоры. Укроп рассевал прямо по грядкам, повсюду, правильно полагая, что для полноценного отдыха летом нужно всегда иметь свежие овощи под рукой, а не возить их из города и не одалживаться в деревне.
      Да и какое сравнение может быть между пёрышками лука, венчиками укропа, свежайшим редисом и зелёным салатом, только что сорванными, омытыми чистой колодезной водой, покрошенными в миску, заправленные сметаной и тут же поданные на стол, и теми же продуктами, купленными часа два или три назад в городе  – на рынке ли, в магазине – не важно, но привезённые на дачу подвявшими и уже наполовину, а то и сверх того растерявшими не только внешние свои свежесть и сочность, но и хранящиеся «в нутрях» витамины; да и все прочие питательные вещества!..
      Помню, спустя восемь лет таких ежегодных возделываний огорода, земля там из обычного лёгкого подзола превратилась в лёгкий питательно-рассыпчатый «чернозём». И как щедро, как обильно вырастало на ней всё выращиваемое в нашем краю ягодно-овощное разнообразие, что «продовольственная забота отдельно взятой советской семьи» в летне-осенний период была успешно и надолго решена.
      Спустя два или три года, думаю, не без помощи всё того же Валика-тёзки, его сына Юрки или ещё кого-то из местных доброхотов-помощников, обнёс батя свой огород деревянным плетнём-забором, используя в качестве опорных пролётных столбов молодые дубки толщиной «с пядю» (леса то вокруг – «не меряно», да и лесник – знакомый),  простоявший – «отслуживший» своё – вплоть до моего возвращения из армии, и последовавших за тем первых летних каникул, то есть до 1985 года.
      Позже, уже вдвоём с отцом, мы сменили забор: в качестве опорных столбов были использованы металлические трубы диаметром 10-12 см, нарезанные на заводе и вывезенные оттуда заводской машиной (батя уже два года, как работал начальником транспортного участка). В качестве верхних и нижних продольных жердей – ошкуренные стволы молоденьких – семи-восьми сантиметровых, в диаметре, елочек, которые мы сами с отцом отбирали в лесу, спиливали и выносили к дороге, а после, беря за отпиленные концы спереди и сзади, парами, относили к себе на двор.
      Штакетник же отец где-то заказал отдельно: думаю, – на своём же заводе. Ведь на «хоздворе» был у них тарный цех, колотивший деревянные ящики под какую-то готовую продукцию. Я, помнится, какое-то время – ещё до армии – работал там грузчиком…  С той поры навсегда запомнился мне терпко-свежий, горький запах осины, чем-то живо напоминающий запах домашнего острого маринованного огурца, только что вынутого из трехлитровой банки, перед тем, как покрошить его на рождественский стол...
      Ну а красил весь забор – причём непременно  в два слоя – защитно-зелёной эмалью уже ваш покорный слуга. Зато и простоял он значительно дольше, чем первый, некрашеный, – лет десять, пятнадцать, пожалуй.

                Житие на даче, и как я живал там один

      Я любил приезжать на дачу один. И не летом, когда в деревне толклось много полупраздного городского люда – так называемых «отпускников местного разлива», тех, кто когда-то покинул родную «весь» в поисках лучшей – более лёгкой – доли, а теперь постоянно жил и работал в городе. Да ещё «отдыхающих» – различного рода родственников, добрых друзей и знакомых аборигенного населения, – давно облюбовавших для летнего отдыха это «райское место».
Именно поэтому, наверное, я предпочитал приезжать туда во все иные поры года: поздней осенью, зимой, ранней и срединной весной.
      Выйдешь из рейсового «докудовского» автобуса у «своей» остановки –  «Ельня». Вступишь на просёлок, убегающий от гравийки прямо на юго-восток – к лесу, к деревне за ним, – и пойдёшь: поначалу, полевой-луговой дорожкой через поля и луга, через маленькую глухую деревеньку Мелёгово в пять хат длиной, что расположилась у самого края «предбурносовского» леса. Войдёшь, не спеша, в просторный сосновый бор. Всесветная тишина... Только синички «потенькивают», посвистывают, перелетая то тут, то там перед тобой, с обеих сторон от тебя, – словно приветствуют… И тебе сразу становится ясно – соскучились!..
      Идёшь, дышишь сосновым целительным воздухом, слушаешь лес… Порой раздастся над головой важное, снисходительное «кра-кра»,  с тугим шорохом ветра в распластанных широко крыльях пролетающих над тобой «круков»-воронов, живущих, как говорят, двести и триста лет, и тут же подумаешь: а ведь они наверняка тебя узнают… Чу!.. – слышится осторожный, поначалу, простук сухостойной где-то лесины большим пёстрым дятлом. А где-то вдали, время от времени, и всегда неожиданно и таинственно, разносятся в бору их дальние дробные трели. Будто кто-то неведомый – дед-лесовик какой-нибудь или сказочный леший – от нечего делать, пускает в пространство короткие пулемётные очереди из самодельного деревянного ПК…
      Идёщь и непрестанно любуешься заповедною красотой мира, – так мне казалось тогда, – и, при этом, всё вокруг примечаешь. И так покойно, так хорошо делается на душе, – особенно в предвкушении одного-двух дней полнейшего одиночества на даче, а, стало быть, и в природе.
      Но вот вдруг «резанёт» глаза кем-то брошенная смятая сигаретная пачка. Дальше – окурок, а то и пустая стеклянная бутылка из-под пива, водки или вина… – и «планка» твоего настроения немедля «ползёт» вниз, – вплоть до скрежета зубовного и почти нестерпимой ненависти к человеческому «пофигизму» – его духовному разгильдяйству. «Не умея» тогда ещё проходить мимо подобного безобразия,  начинаю целенаправленно собирать весь бумажный мусор в карманы куртки, тщательно сминая, трамбуя его там, чтобы побольше влезло, если понадобится, а пустые бутылки – в рюкзак. Благо, их никогда не бывает много (ещё работали тогда пункты приёма стеклотары и не каждая «умершая» душа способна была расстаться с 12-ю или 20-ю копейками «остекленевших», на время, денег).
      Придя к даче, открыв ставни двух окон и впустив в обе комнаты ещё неяркий с начала дня свет, тут же затапливаю печку, чтобы, прежде всего и как можно скорее, согреть изнутри промёрзший, продрогший домик (вполне возможно, что буду ночевать). Сразу сжигаю весь вывернутый из карманов мусор. Собранные в рюкзак бутылки отношу в пристроенную сбоку дома сараюшку, предназначенную, в основном, для топлива – печного брикета и дров. Там же, в углу, в кучу складывались и пустые бутылки в почти «несбыточной» надежде: когда-нибудь, наконец, собраться с духом – загрузить все их в мешки, а мешки, все до единого, – в багажник автомобиля, какой случится при оказии, и вывезти их город одним рейсом – сдать и, – на вырученные деньги, купить, наконец, нормальный телевизор. Поскольку тот «Рубин», что стоял в углу на столе, показывал очень плохо – совсем блёкло, неярко, часто снежил и сипел. Возможно, дело было в антенне, а не в телевизоре. Но я тогда в это не вникал: просто мечталось…
      Затопив печь, следовало  принести из колодца воды, – по максимуму используя мощную энергию горения дров, заодно и заварить вкусный травяной чай.
      Вам, я полагаю, приходилось замечать, что абсолютно любая еда и горячие напитки (я здесь имею в виду травяной либо чёрный чай, которые сам только и пил в то время) на природе значительно вкуснее, чем в городской квартире? Если приходилось, – вы меня поймёте. Если нет, то советую попробовать рецепт травяного чая, о котором сейчас расскажу. Но только сделать это надо где-нибудь в лесу, у реки или озера, – словом, на природе.
      Берёте свежевысушенные (этого года), самостоятельно собранные (ни в коем случае не из аптеки: там – «сено») листы мяты перечной, чабреца и зверобоя. На заварочный чайник достаточно по одной столовой ложке растёртой пальцами травы (или по две-три чайных). Добавляете такую же ложку любого чёрного чая: разумеется, чем он лучше, тем ещё лучшим будет вкус готового продукта. Но это не принципиально. Секрет тут в другом. Он в составе смешанных трав и в свежести деревенского воздуха. Сполоснув заварочный чайник кипятком, заливаете приготовленную смесь. Накрываете  хлопчатобумажной салфеткой или чистым полотенцем и даёте настояться пять-десять минут. Затем разливаете душистый благоухающий и целебный, по вкусу, напиток в кружки, чашки или пиалы (можно с сахаром, но лучше – без него), – и пять, десять, а то и пятнадцать, двадцать минут неизъяснимого удовольствия от неторопливого потягивания в себя этого поистине божественного напитка вам обеспечены… Попробуйте! Не пожалеете.
      Напившись чаю, проверяю угли в печи, и если они достаточно прогорели, – задвигаю вьюшку почти до конца, оставляя всё-таки малую щель, закрываю заслонку, а затем, – и входную дверь, и иду гулять в лес, вдоль реки – к месту впадения Гавьи в Нёман; или в «Дубы» – туда, куда в ту минуту направляет меня «компас души».
Эти прогулки в природе были всегда почти чем-нибудь замечательны и запоминались надолго – на годы и годы. Ныне, надо признаться, все они уже перепутались в памяти и слились в одну, которую и постараюсь сейчас передать.
      Упоительно чистый, настоянный на смеси смол ели и сосны с осенней либо весенней хладистой свежести воздуха. Песчаная лесная дорожка или тропинка, усыпанная сосновыми иглами и – где чаще, а где – реже, – тёмными от влаги и начавшегося разложения растопыренными сосновыми шишками. Свист и щебет лесных пичуг: осенью или зимой не такой громкий и яркий, бьющий через край, как весной и летом, но и вовсе не «мёртвое» молчание, какое бывает в тёмной и глухой, даже летним полднем, глухой еловой чаще.
      А на берегу реки – всегда своя, особая: разудало-широкая, разъятая от небес до воды, – вековая славянская прелесть… Широкий простор; холодный перламутровый блеск солнца, прячущегося за облаками и отражённый рябью воды. Вольно снующий со всех сторон и во все стороны света  прохладный и свежий, насыщенный влагою ветер. И совсем другой – пресно-водянистый, остро, порою, отдающий водорослями и прячущейся в них рыбой, – запах.
      Бродишь так в природе пол дня и совсем не помнишь потом, о чём  думалось тебе при этом. А порой пробьётся из ниоткуда, остановит поток сознания какая-нибудь интересная, сугубо твоя задушевная мысль – по-своему сложная и прекрасная, какую ни рассказать, ни описать словами, ну, никак нельзя… И ты запомнишь и эту мысль, и душевное чувство, которое она вызвала, очень надолго, – возможно даже – навсегда… Потому что это и есть то самое лучшее, что только и есть в тебе.
      Ближе к вечеру придёшь в домик. Снова растопишь печку; но уже греешь её хорошенько, чтобы медленно отдаваемого ею тепла хватило на всю долгую ночь. Заодно и ужин приготовишь.
      С нагулянным за день «волчьим» аппетитом, жадно, с огромным, чисто физическим удовольствием, поешь. Снова заваришь любимый свой чай. А пока он заваривается, из тёмной тихой спальни принесёшь жёлто-чёрную деревянную – некогда лакированную, но уже изрядно, с годами, пошарпанную – шахматную доску с такого же цвета, но гораздо лучше сохранившимися шахматами. Расставишь их в исходную позицию и начнёшь неторопливо, вдумчиво играть сам с собою – сперва одну партию, за ней – другую. Никто никуда не торопит. Можно спокойно, по долгу, обдумывать очередные ходы… Медленно потягиваешь из кружки чай…Медленно течёт незаметное время. Так скоротаешь вечер.
      А в другой раз – в иное настроение: читаешь, пишешь в дневник, вспоминая проведенный в природе день и ту чудную работу души, что исподволь протекала днём и чем-то затронула, «закогтила» память.
      Наутро проснёшься, выйдешь наружу – «красотища-то какая!..». Розово пламенеющее небо над лесом всё больше и больше набирает силы, света… Вот-вот выглянет над ним и заблистает яркое, улыбчивое, но отнюдь не тёплое и совсем не слепящее, как весной и летом, «ярилушко».
На траве огорода густо, будто крупной солью, насыпан иней. Как чудесно облепил он высокие полусогнутые травы, стебли давно засохших цветов: ноготки, астры, хризантемы… Через час, полтора иней растает. Часам к десяти, одиннадцати, пожалуй, – когда солнце с северо-востока переместиться на почти что на юго-восток – он станет, сперва, росой, свисающей крупными «бриллиантовыми» каплями, а потом незаметно скатиться по стебелькам и растворится в земле… Солнце подымется ещё выше, – трава высохнет, – и будет полдень.
      Снова уйдёшь в природу, но уже – после полудня – посматриваешь на часы. Автобус к «твоей остановке» подкатит, приблизительно, в «семнадцать-пятнадцать», – это по расписанию. А ещё неплохо бы «выкушать чаю» с бутербродами. Плюс дорога, от дачи до остановки, займёт около часа, – не опоздать бы.
      Придёшь в домик. По быстрому растопишь плиту: сварганишь яичницу с колбасой, заваришь чай. Пообедаешь. Глядь на часы, а там уже и пора: успеть прибрать за собой, всё закрыть-запереть и, «по морозцу», умотать к «вечерней лошади».
      Едешь в тёплом парном «ЛАЗе» домой, в город. За окном темно. Тебя плавно укачивает, убаюкивает. И невольно задрёмываешь… И где-то «на краю» мерцающего сознания тихо и плавно плывут, плывут, – хаотично и непроизвольно сменяя друг друга, – картины из только что прожитых, проведённых наедине с природой двух долгих и, по-своему, очень наполненных дней.
      
Вдвоём с отцом

      Более всего мы пожили с ним вдвоём на даче в Бурносах, когда я вернулся из армии и ещё в течение двух лет, пока учился на юрфаке, на дневном отделении: это были три лета – с 1984-го по 1986-й год включительно. Правду сказать, что в это же время мы частенько бывали там не одни… Но об этом расскажу в своём месте.
      Дни летнего отдыха, проведённые с отцом в Бурносах, в сущности своей были очень похожи между собой. Так что в памяти моей как бы сливаются в один долгий летний день со всеми его неторопливыми событиями, трудами, отдыхом. Так и опишу его здесь, чтобы читатель мог составить правильное и почти полное о нём представление.
      И хотя по времени действия эти события принадлежат к поре моей поздней юности, – всё-таки, то была именно юность, – и ни что иное. Молодость начнётся, когда я брошу «универ» и улечу в Сибирь. И мне уже будет тогда двадцать три с половиной года. А пока – лето 1984-го: последняя декада июня, частично – июль, частично – август, собранные фокусом памяти в один или в два типичных благословенных дня.
      Пока отец не брал отпуск, – а такое происходило, обыкновенно, в середине или в двадцатых числах июля, чтобы второй его половиной «накрыть» сезон охоты «на утку», – мы приезжали в Бурносы на выходные. Иногда я оставался там один ещё на пару-тройку дней.
      Свой транспорт уже у нас был. Пока я дослуживал «срочную», отец, вернувшись из Сочи в первой половине августа 1983-го, так или иначе ожидая менее чем через год возвращение на родину сына, заранее позаботился о том, чтобы заиметь свой мотоцикл. Купил он у кого-то б/у или принял в дар – не знаю. Знаю только, что был тот «Восход-М» хоть и не новый, но ещё в хорошем состоянии, и на ходу. Вот только сцепление порой немного барахлило.
      Мы с утра седлали «мотоцик» и с ветерком, покамест мало было машин на трассе, мчали на дачу. Так как дома в дни отъезда, как правило, не завтракали, – специально откладывали это «вкусное дело», заведомо зная, насколько приятнее будет проделать его в деревне, – то и выезжали чуть ли не в «полшестого-шесть» утра.
      К «шести-полседьмого» прикатив в Бурносы, дружно начинали заниматься раз и навсегда, как-то сама собой, распределёнными между нами обязанностями: переодевшись в дачную рабочую одежду, отец начинал готовить завтрак; я же, следуя его примеру, во всём помогал ему по хозяйству. Открывал закрытые на замки ставни, калитку к колодцу, сарай-гараж, куда сразу же заводил мотоцикл. Приносил ведро свежей воды, охапку дров, если требовалось. Покамест готовился завтрак, шёл на огород смотреть: что там ещё поспело и что можно собрать из «несобранного» до нас «хищной», «пронырливой» рукой тёти Яди, наивно и непреклонно считавшей высаженный отцом, а позже – и нами вдвоём – огород, своей «наследственной вотчиной», поскольку находился он, чисто формально, на «их земле». Валик Козел её не гонял, хоть в душе был гораздо честнее и порядочнее своей «ведьмы» (чисто внешнее сходство, гораздо позднее абсолютно оправдавшееся и внутренне). Видимо, побаивался бабьего «енку». А может, мудро полагая, что раз земля «его», а труд на ней – «худобов», то и делиться надобно поровну… Что с непрекращающимся ни на один летний сезон, пока возделывался огород, успехом и делало всё это «козлиное» семейство.
      Не успевали мы приехать и пустить дымок из печи, как в гости к нам наведывались сначала Валик, а вскоре за ним и Ядя с Юркой. Батя непременно старался привести им из Лиды гостинцев: тёзке – сигареты («Приму» или «Астру»: других тот не признавал), пачек пять или десять; его «бабе» пару «кирпичей» житнего хлеба, пару булок или батонов, сушек или пряников к чаю; сыну, а заодно и мамке к чаю же – вафель, конфет, печенья. Если заказывали что-то конкретное, привозил непременно и это: лекарства, например. Всё это привозилось регулярно, и в разнообразном, порой, ассортименте.
      Ядя, надо признать должное, всякий раз старалась по-своему отблагодарить, как умела: то трёхлитровой банкой свежего – «толькi з-пад кароукi» –  молока, то литровым или двухлитровым «слоiкам смятаны». Валик не жалел свежей рыбки поднести, если накануне вечером сети оказывались удачно поставлены. Юрка, когда подрос, зачастую помогал конём и участок на зиму либо весной перепахать, и воз-другой навоза на огород привезти да высыпать, и «драбiну дроу з лесу прывезьтi». Словом, пока был жив дядя Валик, пока мы сами там ежегодно бывали, – а главное, бывал там отец, – жили мы дружно с нашими «хозяевами-соседями», и горя не ведали.
      После «положенного по протоколу обмена верительными грамотами», как установлено то в международной дипломатии, а по-просту говоря – взаимного приветствия и обмена гостинцами, мы с отцом садились завтракать. Пока не было веранды и продолжающего её навеса, кушали в кухне. Когда же – летом 1985-го – полностью ошалевали дом, построили веранду и навес перед входом в дом и окном, глядевшем на лес из спальни-гостиной; под окном установили большую широкую лаву (из бука или граба – точно не помню), а перед ней поставили столик, «списанный» из лагерной столовой и приобретённый отцом по случаю, три стула – оттуда же – в летний продолжительный отдых столовничали исключительно там. Тогда же и кухня переместилась на веранду: была привезена «бэушная» газовая плита на две конфорки; большой баллон сжиженного природного газа (на весь весеннее-летне-осенний сезон хватало для приготовления пищи два таких баллона); установлен вместительный самодельный кухонный шкаф из ДСП под боковым окном и рядом с плитой: он же – своей гладкой лакированной поверхностью – и рабочий разделочный стол. Домик, после тех практически завершающих доделок и усовершенствований, принял вполне обжитой законченный облик.
      Позавтракав, я, как правило, мыл в алюминиевом тазике посуду, подогрев колодезную воду горячей кипячёной водой из эмалированного чайника. Отец шёл в гараж: брал нужные для предстоящей работы инструменты. План текущих на день работ уже давно был досконально разработан в его голове. И после завтрака мы сразу же принимались за дело.
      Всё, что касалось ремонта и строительства, и что требовало опыта и специальных навыков, делалось, разумеется, отцом. Я тогда ещё был «на вторых ролях»  – неизменным у него помощником и подсобником. И вместе с тем многому, исподволь, у него научился: и забор городить; и стены домика ошалёвывать; и кровлю гаража, а потом и  домика рубероидом крыть; и с деревом «по-плотницки разговаривать». А ещё: огород обрабатывать и досматривать; деревья сажать и прививать – ухаживать за ними. Немного – косить траву; пилить и колоть дрова. Казалось бы, – обычная домашняя сельская работа. А вот не было бы дачи – того чудного «домика в деревне», и не было бы рядом отца, – где бы тогда и с кем мог я всему этому, и ещё многому – сейчас позабытому, но навсегда оставшемуся в моей «генной» памяти, научиться? Ответ ясен и прост – нигде и ни с кем. Разве что совсем по-другому сложилась бы судьба моя…
      …Помню, мои друзья-сокурсники каждое лето на полтора-два месяца стремились попасть в стройотряд: уехать подальше от дома, – и чем дальше, считалось, тем лучше: больше денежек смогут заработать. Я же ни разу за два полных учебных года в университете не изъявил желания последовать их примеру. Почему, спросите вы? Всё очень просто. Мне хорошо и душевно было провести два летних месяца каникул на даче с отцом, в Бурносах, – в этом с детства полюбившемся уголке истинно белорусской природы, воспетой любимым поэтом-прозаиком «роднай зямлi» – Якубом Коласам… Уже тогда я предчувствовал, наверное, или неосознанно, но ясно понимал, что эти несколько лет, проведённых рядом с отцом, никогда уже больше в жизни не повторятся… И надо успеть воспользоваться – насладиться ими вполне. И слава богу, что так и сделал!
      А деньги? Что ж: в деньгах я никогда, пока учился в «универе», в общем-то, не нуждался. С первого и до середины второго курса получая стипендию – сорок рублей, я регулярно получал и «посильные вспомошествования» от обоих своих родителей: мама высылала раз в месяц или раз в два-три месяца, но «большие», – сто пятьдесят, сто восемьдесят или даже двести рублей; а отец всегда давал «маленькие», – десять, пятнадцать, а то и двадцать пять, – зато часто: всякий раз, как я приезжал домой на выходные. А ездил я часто, – особенно в осенне-зимний период, – когда начиналась и полгода кряду длилась охота. Так что в негласном соревновании родителей, если таковое меж ними и было: кто больше помогал сыну учиться? – думаю, не ошибусь, если, будучи рефери на их междуусобном «ринге», одновременно подыму руки их обоих: победителя там не было и не могло быть…
      Когда работы на даче бывало много, мы с отцом работали без обеда часов до пяти-шести вечера. Летом дни долгие. Поэтому хватало времени и обед,  он же ужин, приготовить, и поесть, прибрать посуду, да ещё и на речку сходить. Я-то, обычно, успевал сбегать искупнуться в те полчаса-сорок минут, пока отец готовил еду. Если день был жаркий, и нам обоим приходилось изрядно попотеть, то, покончив с утра заданным «уроком», мы вместе шли на Неман. Отец брал мыло, полотенце. Для себя. Я тогда был молод и ещё обходился без этих туалетных принадлежностей. Да и мылись мы по-разному. Отец, раздевшись до плавок, заходил в воду чуть повыше колена и, не окунаясь, черпая ладонями воду, сначала обмывал со всего тела пот и пыль, затем намыливал голову, плечи, грудь, живот, – словом всё тело, куда доставал руками. Если я находился поблизости, просил намылить и ногтями поскрести ему спину. Затем смывал мыло, также стараясь не сильно замочить плавки. Порой не выдерживал и окунался с головой – и раз, и два, и три. А то мог и проплыть немного поперёк течения, которое у Нёмана всегда было и есть, и всегда будет, надеюсь, достаточно сильным. Быстро сносило. Поэтому и плавал он недалеко и недолго. Я же, как правило, уходил метров на триста-четыреста вверх по реке – к полуразрушенному немецкому дзоту времён Первой мировой войны, а то и подале – к месту впадения «дочери»-Гавьи в «батюшку»-Нёман, и, войдя в воду, слегка постояв и охолонув разгорячённое летним теплом и работой тело, коротко нырял с головой, выныривал и плыл на середину реки, чтобы, не напрягая сил, сплывать себе по течению, отдыхая, плескаясь в воде, будто выдра, к тому месту в деревне, где на берегу стоял дом Валика Козела. Там выходил на берег и шёл к дачному домику, по пути обсыхая.
      Поужинав, шли опять же на берег реки, но уже с удочками. Так приятно было после целого дня работы, освежающего купания в быстротекущей, слегка прохладной, но и по-летнему тёплой, воде; вкусного, свежим сосновым ароматом приправленного, ужина, сидеть на живописном берегу живой и родной до мозга костей реки, никуда не торопясь и ни о чём не думая, и ловить, по-тихому, рыбку – «большую» и «махонькую;, – как в «мультике» про волка и лису, ловивших в лютый мороз рыбу: каждый по-своему, – насколько ума хватило… Мне, почему-то, всегда было жаль простофилю волка… А эта его присказка, сперва повторяемая вслух, а после, когда уж до кишок промёрз, углем написанная на фанерном щите: «Ловись рыбка – больша и махонька!», и где слово «махонька» было, в конце концов, зачёркнуто, – врезалась в память навсегда.
      А на следующий выходной, как правило, день – спозаранку, ещё до восхода солнца, взяв удочки, насадки и наживку в виде дождевого червя, которого всегда у нас было много под умывальником у калитки, – достаточно было лишь раз на полштыка копнуть там лопатой: и только успевай выбирать их двумя пальцами в консервную банку, – мы шли к заранее приготовленным нами «отвоям», где быстрое течение реки резко замедлялось своеобразным плетнём из лозовых сучьев, перевитых между вбитыми глубоко в дно металлическими трубами диаметром 50-60 мм, торчащими из донного грунта на где на пятьдесят сантиметров, а где и на полтора метра – в зависимости от глубины. Плавное течение воды, столкнувшись с преградой из ветвей и листьев, сильно замедлялось и где просачивалось, а где обтекало её, заметно закручиваясь и сильно ослабляя напор. Растительная прикормка: перловая и пшённая каша, вареный молодой картофель, цельный размоченный горох и т.п., брошенная внутрь отвоя, никуда не уплывала, а оставалась почти на месте, запахом своим привлекая рыбу. И после трёх-четырёх дней такой прикормки, приученная, прикормленная к месту рыба, уже ждала свой ужин или завтрак в назначенное нами время. Зато же и ловилась она в этих отвоях-затонах значительно надёжнее и регулярнее, чем в любом другом – заранее неприкормленном – месте. Особенно хорош и азартно интересен был лещ. Этот прекрасно клевал на молодой отварной картофель и цельный, молочной спелости, зелёный горошек, с вечера залитый горячей водой и, замоченным, оставленный на ночь.
      О, сколько удочек мы порвали, сколько сходов у нас было, покамест научились вываживать этих полутора-, двух-, и более киллограммовых великанов!.. Зато из одного получалась большая чугунная сковорода свежей жаренной рыбы, хватавшей нам двоим, кроме завтрака, ещё и до обеда; а то и до ужина, если впридачу подлавливалась и всякая другая рыба. Правда и то, что крупный лещ – рыба очень осторожная; и если один сошёл, то другие уже вряд ли в ближайшие час-два появятся в том же месте. Тогда-то и приходилось довольствоваться «махонькой» – плотвой, густерой, подлещиком, окунем.
      Другой рыбы я в тот период времени, ловимой нами в «затонах», что-то не припоминаю… Да, конечно,ловилась и щука – на спиннинг, на живца. Но это, обычно, делалось нами попозже – часиков в десять, одиннадцать. И, желательно, в пасмурную погоду. А вот пескаря, которого полно было в Нёмане ещё лет десять-двенадцать до описываемого времени, уже тогда, практически, не было. По крайней мере, не было его в районе Бурнос... Что его вывело? Что погубило? – Нет у меня ответа.
      Не ведаю, появился ли он в Нёмане сейчас…
      После рыбалки, позавтракав, шли мы обычно в лес: в первой декаде июля – за земляникой; чуть позже – в середине месяца – за лисичками; ближе к концу – за первыми белыми и другими благородными летними грибами: моховиками, маслятами, рыжиками. В середине августа собирали чернику; а в конце его – ежевику. Необычайно вкусный получался компот из свежих кисло-сладких яблок и ягод ежевики, минут пять сваренных в кипятке, с добавлением сахара: когда остывал он в веранде на бетонном полу и становился кисловато-сладким и благоухающе-терпким, в меру прохладным, то, без усилия воли,   невозможно было от него оторваться: так стоял бы с черпаком в руке и всё пил бы его и пил,  опасаясь одного из двух: или живот вот-вот «лопнет», или компот непозволительно быстро закончится… 
      И, наконец, в самом конце лета - начале осени ездили мы всей компанией, или отец с тётей Даной и Наташкой, за клюквой на одно известное отцу верховое болото недалеко от деревни Морино. Ягода эта была и остаётся слишком ценной для человеческого здоровья, чтобы можно было легкомысленно отнестись к её заготовке.
      Собирали клюкву ещё беловато-розоватую или совсем почти белую –  недоспелую. Дозаривали на полу в кухне и спальне, в темноте – при закрытых ставнях, потому что, во-первых, так она быстрее и лучше дозревала, а во-вторых, мы все на неопределённое время покидали дачу: я уезжал в Минск – на учёбу; Наташка – тоже; у Витьки, отца и его спутницы жизни заканчивался отпуск.
      Недозрелой же клюкву собирали потому, что позже, – во второй половине сентября - начале октября, – было её уже не собрать и, как правило, не найти в окрестностях города: подчистую выбирали «местные» и все прочие «промышленники», кто знал, где сокрыты её «залежи».
      Помню, году в 1986-м, зимой, стояло у отца в холодильнике новенькое эмалированное ведро, полное под крышкой свежеперетёртой с сахаром клюквы. Я, как всегда, приехал на выходные домой – поохотиться. Уже точно не помню, что был за повод, только чересчур много мы все тогда в субботу, по завершению дневной охоты, выпили. Причём «намешали» водки с самогонкой; да и самогонки что-то уж было чересчур много… На утро у меня так болела – действительно трещала и раскалывалась – голова, что я до сих пор помню ту ужасную боль… А впридачу – жуткая «смага» (жажда, - бел.)!..
      Я полез в холодильник за рассолом… А фигушки! Ни рассола, ни пива с минералкой, ни молока и ни кефира – ни черта нету! Только большое 12-литровое ведро, полное по самую верхнюю круговую выемку-отметку  кисло-сладкой клюквы. Что делать?..
      По наитию, вспомнив детство: как, набегавшись летом по двору, прибегал домой и с жадностью пил черничное варенье, размешанное недостаточно холодной, по-летнему, но прямо из крана налитой в большую эмалированную кружку водой… Чем- то это питьё напоминало бочковой сладкий квас или выдохшийся – без газа – лимонад, до которых мы, дети, всегда были «неутолимо охочие»…
      И вот я, – исключительно с целью поскорей утолить жажду, – кладу в поллитровую эмалированную кружку ложек пять «больших» густой, с ещё недорастворившимися крупинками сахара, клюквы. Наливаю почти под самый верх кружки холодной, из крана, воды, – как-никак, зима на дворе. Осторожно и довольно тщательно размешиваю, чтобы всё питьё приобрело ровный красновато-розоватый цвет, и, едва успев вынуть оттуда большую ложку, с облегчающим душу вожделением припадаю губами к той спасительной влаге!.. Единым духом выпиваю. Несколько секунд, стоя, прислушиваюсь к себе – к своему внутреннему состоянию: мол, хватит кружки или ещё подмешать и добавить... И я даже не успел ответить себе на внутренне заданный вопрос, как случилось чудо: я прям «воочию чувствую», что головная боль моя затихает, затихает, катастрофически быстро уменьшаясь в размерах, и вдруг – раз! – её как рукой сняло. Как будто щёлкнуло что-то в самой глубине мозга, и боль растворилась во вне и в никуда! Будто лопнул мыльный шарик – и разлетелся в водянистую пыль, и ничегошеньки не осталось!..
      А мутный и угрюмый – с жуткого похмелья – взгляд на «бездарно прожитую жизнь», в мгновение ока, вновь стал чист, светл и бодр. Вновь захотелось ехать на охоту.
      Отец же, будучи «по сроку службы» гораздо более стойкий и «притравленный» к подобным возлияниям – гляжу – так же намешал себе клюквы с холодной водой и выпил. Оказалось, он уже давно знал этот способ мгновенной «поправки здоровья», – для чего и клюкву ежегодно заготовлял.
      Лучше бы он не знал его, а попросту в нём не нуждался!.. 
      
      После обеда отец, бывало, заваливался "соснуть" часок-другой.
      Я же, будучи полон тогда юных сил и ещё совсем не понимая, как это можно спать днём, когда столько интересного вокруг; когда просто физически никоим образом невозможно заснуть, зная, что за окном во всю мощь светит солнце, а тебя поджидает горячий летний день, чтобы одарить каким-нибудь удивительным событием, приключением, могущим запомниться на всю последующую жизнь. И я уходил туда, куда глядели мои глаза...   
      Находившись, набродившись часа два-три, возвращался домой. Отец уже давно, казалось, как поднялся: что-то делал по хозяйству или в огороде копался. С моим приходом, если у него был отпуск в это время, начинали готовиться к вечерней рыбалке. Или шли нарвать дикого щавеля, чтобы завтра сварить «холодник» либо горячие зелёные щи на мясном бульоне из щавеля и молодой жгучей крапивы, какие отец с детства любил, убеждая меня всякий раз, будто достаточно два-три раза в году съесть такие щи, чтобы обеспечить организм годовую потребность в необходимых витаминах.
      Конечно, разумею сейчас – это была всего лишь гипербола. Приблизительно то же самое говаривал он и о свежей землянике, и о рыжиках, зажаренных в кляре. Но из уст отца – человека, которого с малых лет привык почитать за непререкаемого авторитета и первого учителя жизни, слова эти звучали, как заклинание, как мантра.
      А когда ежегодного отпуска у отца ещё не было, и если не торопились вернуться в город воскресным вечером, то ещё и ужинали на даче. Если же хотели приехать в Лиду пораньше, то ужин отменялся. Стол и стулья из-под навеса убирались на веранду; всё опять закрывалось на многочисленные навесные замки – вплоть до "нашего" колодца и обеих калиток: « – Чай, не в Германии или Австрии живём, вышколенных некогда Гитлером, и не только им одним, - свято почитать институт неприкосновенности частной буржуазной собственности. У нас в те поры ещё вокруг «всё было колхозное – всё было моё».
      На этом и остановлюсь, пожалуй, описывать наше с отцом дачное житиё-бытиё. Конечно, на самом деле оно бывало значительно разнообразнее и интереснее, особенно, когда приезжали гости. Но об этом, надеюсь, расскажу в другом месте. А пока представлю себе, как проводил, или точнее – как мог проводить свой дачный отдых отец без меня: один или с неизбывными своими друзьями, "подругами"...


            Как живал отец на даче без меня: один или с друзьями-подружками


      Не совсем отчётливо я себе представляю, как мог проводить время на даче отец один. Ибо мало, на моей памяти, бывал он там в таком качестве. Возможно, такое случалось в самом начале, когда нужно было ремонтировать и обустраивать домик, огораживать участок, возделывать огород. То же самое продолжалось и позже – особенно всё то, что касалось огорода. Однако и здесь, думаю, он всегда старался, по возможности, разделить труды праведные: более трудное и тяжёлое  предоставить другим, а то, что полегче, оставить за собой.
      С этой целью, пусть и не главной, а второстепенной, - на мой, может быть, и поверхностный взгляд, но при этом не перестающей быть сугубо важной для него, - он и привозил на дачу своих многочисленных друзей, подруг.
      Главной же и первостепенной целью этих поездок всегда провозглашалось и в действительности имелось в виду – эпикурейское веселье: рыбалка запрещёнными способами лова; катание на «моторке» по Нёману; вечером, – огульная оголтелая пьянка под уху и «жарёнку», а то и «под дичь», если дело происходило в сезон открытой охоты; всяческие сопутствующие «безобразия и нарушения» этических норм и правил «Кодекса строителя коммунизма». Ведь отец мой по основному своему психотипу, как я сейчас это понимаю, был именно «эпикуреец-мудрец», полагавший весь смысл и всю преходящую ценность собственной жизни именно в плотских удовольствиях и развлечениях. В их обилии и разнообразии.
      Не кривя душой, многие из нас хотели бы или мечтали заделаться эпикурейцами; но, увы, далеко не каждому это по силам. Во-первых, нужно иметь железное здоровье. Во-вторых, – душевную смелость, граничашую с социально-бытовой безалаберностью,  – то бишь иметь способность без оглядки ринуться в омут удовольствий с головой, на время забыв и «начхав» на все «давящие на плечи» бытовые проблемы и некогда неосмотрительно – по молодости лет – взваленные на себя семейные обязательства. В-третьих, нужно уметь чисто в материальном, финансовом, прежде всего, плане «жертвовать» ради предстоящего удовольствия всеми прочими интересами, исключая, конечно же, наивысшие ценности: жизнь, здоровье, жизненно важные интересы самых близких людей. Последнее, впрочем, может быть взято под сомнение; ибо настоящий эпикуреец – это, прежде всего, эгоист до мозга костей.
      Из письма отца сыну, то есть мне, находившемуся в момент получения письма на Енисее. Штамп отправления из Лиды «17.07.87». Штамп появления письма в Красноярске – «27.07.87». Стилистика, пунктуация, орфография письма сохранены полностью, невзирая на ошибки: «Здравствуй сын! Извини за задержку, впредь буду отвечать вовремя. Дела у меня по старому. Погода здесь не балует, но раза три сходил на рыбалку полозами и несколько раз сеткой. Пока ещё затоны не восстанавливал, здесь сейчас рыба клюет слабо. Закончил облицовку веранды и подшил потолок под навесом. Сегодня делаю колышки подвязать гладиолусы. Уже подходит охотничий сезон, хочу купить хорошее ружье, но милиционер который выдает разрешение на сесии и приходится ждать. Договорились с Ваней Дайлидки, что поселимся на даче и поохотимся в тех местах, ну знаешь у нас еще есть и мотоцикл, моторка и Дана с машиной, так что угодья можно будет менять. Ну у меня все нормально… Я живу в основном у Даны, Витя дома. Очень часто ездим на дачу, там и ночуем.
      Пиши чаще у тебя время есть, я занимаюсь и гаражом и дачей, а на работе нет мастера и диспетчера и много работы. Ну желаю всего наилучшего пиши, ты знаешь, что я один. Целую. Отец».
      А сейчас я постараюсь без прикрас и без какого бы то ни было лицеприятия прокомментировать это письмо – такое некогда важное и ценное для меня «того» – 1987 года действия, что я даже сумел каким-то образом сохранить его в прошедшие с момента написания тридцать один «с хвостиком» лет. Если таковой комментарий – полный и достаточно объективный – у меня получится, можно считать, что я почти справился с проставленной в подзаголовке темой.
      Я специально подчеркнул все спорные, – с моей точки зрения, – или могущие быть неясными, – с точки зрения стороннего читателя, – моменты письма, чтобы не упустить ни одного. Итак, по порядку.
      «…впредь буду отвечать вовремя»: Ни до, ни после это обещание, за единичными исключениями, отцом не выполнялось. Особенно это относится к его письмам мне в армию, когда задержки длились месяцами, а не то чтобы днями-неделями, когда я так ждал их… «Некогда» было папаше: слишком «спешил жить».
      «…раза три сходил на рыбалку полозами и несколько раз сеткой»: Сходить на рыбалку «полозами» можно только втроём: снасть такая. Причём это должны быть мужики, и совсем нехилые, – особенно те, что работают за «дедов». А что касается рыбалки «сеткой», то и здесь сокрыта немалая «тонкость». Во-первых, на Нёмане сетку не поставишь: «рыбнадзор» – раз; неэффективно в принципе ставить сеть на многолюдной реке – два. Ставить нужно лишь в старицах, в протоках стариц, до которых ещё нужно добраться. Ну ладно: «моторка есть» и есть «Дана с машиной». Была и двухместная резиновая лодка, которую можно положить и в моторку, и в багажник авто. Но ведь с бабой на такое дело – браконьерски-опасное и заведомо противозаконное – не пойдёшь. Нужен напарник. Им, конечно, мог быть и упомянутый «Витька» (о нём речь ниже); но гораздо лучше – чтобы кто-нибудь из местных: Тимошка или Аркадик, например, (см. первую часть воспоминаний), даже Валик Козел, на худой конец, в самый раз: эти и места наилучшей ловли знают, и в случае встречи с инспекторами «рыбнадзора» могли реально помочь «залатвить» (умиротворить, спустить на тормозах) дело.
      «Пока ещё затоны не восстанавливал»: Я улетел в Красноярск в конце мая или в самом начале июня. 16.06.1987, согласно записи в трудовой книжке, был принят матросом дизель-электрохода  «Литва». Но реально я в указанное время только поступил на курсы рулевых-мотористов после прохождения медкомиссии. 27.06.1987 был переведён мотористом-рулевым на сухогрузный теплоход «СТ-704», а на самом деле – именно тогда я впервые и ступил на палубу сухогруза.
      «Затоны» – это отвои на Нёмане, о которых я писал в предыдущей главе. Чтобы гарантировано ловить на удочку рыбу, живя на даче, их каждый год нужно было восстанавливать после весеннего ледохода. Да, работа по восстановлению затонов была довольно муторной и кропотливой, требовавшей не только энтузиазма, времени, но и значительных физических усилий, на которые, я знал, ни батя один, ни с Витькой-племянником на пару не был расположен. А тем более, что уже к концу первого года существования отвоев, стоило нам, уехавшим на время в Лиду, перестать там ловить ежедневно, тут же нашлись доброхоты-любители поживиться за чужой счёт: как ни придёшь, – утром ли, вечером, – уже торчит там чья-та чужая голова с удочкой – караулит поклёвку… А затоны-то – «не подписаны»!..   
      «Закончил облицовку веранды и подшил потолок под навесом»: Скорее всего, саму работу выполнял Витька – мой троюродный брат, а отцов двоюродный племянник; батёк же только подсказывал, подавал инструмент и материалы, когда требовалось – поддерживал. Особенно, это могло касаться подшивки потолка. А вот «делаю колышки подвязать гладиолусы» – это уже чисто его работа: отец всегда очень любил разводить в палисадниках цветы, и эту – любимую – работу никому не доверял. Он мог «забыть» посадить огурцы или помидоры, лук-репку или редис, но вот забыть насадить цветов в самом начале огорода – чтобы радовали глаз, – это был нонсенс.
      «Договорились с Ваней Дайлидки»: То есть с самым близким по душе двоюродным братом, тоже заядлым охотником, с которым в то время любил он охотиться везде, где только доводилось. Кроме Вани, был у него «в обойме» и Славка Тарасевич – лучший давнишний друг ещё со времён сверхсрочной службы в Южном городке техником-механиком Лидского полка штурмовой авиации. Тоже неутомимый азартный охотник. А ещё был Виктор Пылёв – тоже служивший в означенном полку, но уже значительно позже, в описываемое мной время, – бывший «афганец», родом донской казак из Воронежской области, офицер (капитан, вроде) и радиоинженер по военной специальности. Этот был друг «из новых». Лет тридцати: светлорусый, голубоглазый, с правильными чертами овального лица, плотный и крепкий на вид. О таких говорят: «Плотно скроен да крепко сшит!». Было у него «железное» – навроде тисков – рукопожатие: запросто мог грецкие орехи колоть, сжав двумя лишь пальцами. Выпить также мог очень много и совсем, почитай, не пьянел при этом: только всё больше голубели и «распывались» – становились больше – глаза, наплывало «красным наливом» лицо, но на язык всё так же был сдержан – трезв.
      Я поначалу его не взлюбил: слишком частым гостем у отца он оказался, когда я стал заставать его дома, вернувшись из армии. А я тогда ещё был полон надежды и веры, что удастся мне поворотить отца на путь трезвой жизни. Ещё не знал и не представлял я тогда, насколько глубоко и неотвратимо алкоголизм уже запустил в него свои коварные щупальца. Поэтому ко всем отцовым «друзьям-собутыльникам», как я всех без разбора их называл про себя, была у меня поначалу стойкая и резкая антипатия – независимо от того, заслуживал каждый из них её по своим личным качествам или не заслуживал.
      А познакомились отец с Виктором Пылёвым не на охоте, а на какой-то совместной гулянке, хотя и Пылёв был, отчасти, охотником. Правда, не из «адданых» (преданных, страстных – бел.), а так – случайных любителей. По крайней мере, билет БВОО (Белорусского военного общества охотников) имел. И ружьё; да не одно. Кроме того, благодаря профессиональным знаниям, именно он умел изготовить «электроудочку» – это самое «модное» в то время и самое ужасное по своим губительным последствиям для восстановления рыбных запасов орудие браконьерского – вот уж действительно хищнического – лова.
      … Помню, однажды зимой я был свидетелем ужасной добычливости ночной ловли рыбы с помощью электроудочки. Был бесснежный декабрь. Ближе к польскому Рождеству, видимо. Отец, Пылёв и Борис Каплун – преданный батин друг-водитель, его подчинённый, ночью привезли два полных мокрых и больших (из-под картошки) мешка рыбы. Я открыл им изнутри дверь, закрытую на шпингалет, потому что ночевал в ту ночь на даче один. Когда высыпали из мешков на пол в кухне всю рыбу – места там, на восьми, как минимум, квадратных метрах незанятого печкой и диваном пола, едва хватило. Какой только рыбы там не было!.. Пожалуй вся, какая только могла водиться в Нёмане, включая и не одного редчайшего усача – «морского келба», по-местному. Келб, по-белорусски, пескарь. Самая, пожалуй, вкусная и редкая рыба батьки-Нёмана. И вся остальная рыба, вывернутая из «ворков» (мешков – бел.), была крупная, отборная. Заведомо зная, каким способом была она добыта, я с презреньем и тоской окинул тот «богатый улов» непримиримо-враждебным взглядом и, ни слова не сказав, ушёл в спальню. Помню, я даже не прикасался ни вилкой, ни рукой к пожаренной на утро рыбе, демонстративно продолжая давать понять отцу и его беспринципным, как мне тогда казалось, дружкам, что браконьерски добытую рыбу есть ни за что не буду. С тёплым чувством вспоминал дядю Диму, который, думалось мне, поступил бы так же… Впрочем, по прошествии лет десяти-пятнадцати после тех «непримиримых двадцати одного», что уже было-«стукнуло» мне тогда; доведись вновь обозревать подобный улов либо каким-то боком участвовать в его добыче, не ведаю и уже не поручусь – отнёсся ли бы я к этому также… Как же всё-таки верно и незаметно меняет нас с годами жизнь!.. Ровно текущая река – незаметно и неуклонно подмывая и обрушивая прежние свои берега; вымывая и пробивая иное – новое – русло… 
      Однако, и тогда, и сейчас использование батей электроудочки в погоне за сверхуловом, считаю я тёмным пятном его биографии.
      Дана с машиной: Имеется в виду Даргель Дана, давно разведённая с мужем – дядей Колей, жившая в нашем «старом» доме по ул. Ломоносова, 10. Отец, когда, окончательно разошедшись с мамой и вернувшись в Лиду из Сочи, видимо, вскоре осуществил «мечту» десятилетней давности – «подкатился к Дане под бочок» (см.: часть 1 – «Семейные выезды на природу»). Когда я вернулся из армии, а это произошло 17 июня 1984г., они уже «жили» вполне сложившейся семьёй: отец, тётя Дана и Наташка – её восемьнадцатилетняя дочь. Дана всю свою семейную жизнь, пока жила с дядей Колей, потом вдвоём с Наташкой, потом с моим отцом и снова с Наташкой – работала провизором в аптеке по ул. Ленинской, 2. Какое-то время, до достижения пенсионного возраста, была даже то ли зав», то ли «замзав» аптекой. А это, сами понимаете, всегда «блат» и в советские, и в любые иные времена. Кроме того, насколько я знаю, была она из богатой семьи натурализованных на Беларуси немцев, так что наследством её явно родители не обделили. Вот и купила тётя Дана себе новенький «Москвич-412» яркого красного цвета, а к авто, невольно, может быть, заимела и высокопоставленного механика, и снабженца новенькими деталями (в случае надобности, конечно), и такого-сякого инструктора по вождению – подсказчика «под рукой», по крайней мере. И всё это, что называется, «в одном флаконе» и в лице моего «папашки». Более подробно собираюсь рассказать об их совместной жизни, – и именно на даче, чему свидетелем был я сам, – несколько попозже, чтобы не нарушать хронологию событий.
      Витя: Это не Пылёв, конечно же. Это Козинский Витя – младший сын батиного двоюродного брата Стефана Козинского из д. Мелевичи Вороновского района Жирмунского сельсовета. О Стефане см. рассказ «Баба Лена». В описываемый период жизни Витька жил у нас «на квартире» и работал у отца в транспортном участке водителем то ли  полупассажирской «ГАЗели», то ли полугрузового «жука», а по сути, – батиным личным водителем. И далее звучащие в письме слова о том, что они «очень часто ездят на дачу, там и ночуют», как раз и относятся, в первую очередь, к бате с его двоюродным племянником – «адьютантом  Его Превосходительста» Витей, а уже во вторую, – если не пропускать предыдущего предложения, – к тёте Дане с Наташкой.
      Всех их возил либо Витька на служебной машине, либо тётя Дана на своём «москвиче»: после работы долгим летним днём – туда (двадцать три км от дома до дачи – это полчаса самой умеренной езды на машине), а утром до работы – обратно. Спали они, думаю, в разных местах: отец с Витькой – в нашем домике; Дана с дочкой – в своём «махоньком»-перевозном. О последнем расскажу позже. Впрочем, я тогда был от них за пять с половиной тысяч километров, и что там на самом деле было, и как складывались межличностные отношения, – могу только догадываться, или строить версии.
       «…я занимаюсь и гаражом и дачей, а на работе нет мастера и диспетчера и много работы»: Что касается «гаража», могу сказать следующее. Точно, был у бати в районе переулка Невского некий недоделанный гараж, который он, якобы, кому-то из знакомых то ли сдавал в наём, то ли в безвозмездное пользование. Я за всю сознательную жизнь был в нём два, кажется, раза. В первый, когда гараж ещё был в стадии возведения: без крыши, без какой-либо внутренней отделки – деревянные стены, обшитые снаружи окрашенной толстой жестью с воротами на замке. Во второй, когда он уже был под кровлей, но внутри – ещё «конь не валялся»: кучи строительного мусора, снесённого в него чуть ли не со всего тамошнего ГСК (видимо, последний «пользователь», если таковой был, уходя, просто «забыл» закрыть; но, – и это вероятнее всего, – дошлые соседи, заметив, что помещение попросту долгие месяцы и даже годы пустует, не мудрствуя лукаво, взяли и посносили в него весь свой строительный мусор, чтобы не иметь лишней мороки – за деньги нанимать грузовую машину и, рискуя быть пойманными и оштрафованными, вывозить в окрестные леса, как это сплошь и рядом делали и делают до сих пор их менее (или более?) везучие коллеги.
      Помню, когда в этот второй и последний раз мы с отцом как-то, спустя «энное количество лет», нашли этот его гараж-недодел, то, увидя горы проросшего сорной травой и всяческим чертополохом мусора, отец только крякнул с досады, плюнул, развернулся – и был таков. Больше о гараже он, кажется, не вспоминал, и уж точно – «не заикался».
      Что же касается дачи, то все основные работы были уже мной и им переделаны за два предыдущие лета – 1984-1985 годов. А что до завершения облицовки веранды и подшивки потолка под навесом, так я уже об этом писал. Других работ никаких не проводилось. Все работы на земле делались, что называется, походя и «в рабочем порядке»; причём делались, в основном, «конченым трудоголиком» – тётей Даной. Батя лишь, как всегда, «направлял и руководил», поскольку было «кого» и «кем».
      «…на работе нет мастера и диспетчера и много работы»: И здесь обычная родительская уловка и оправдание собственной лени. Поскольку был самый разгар лета – сезон отпусков, то, естественно, два административно-технических работника из пяти действующих в его службе, включая и начальника, были отпущены в отпуск. Это  чисто рабочий момент. Ещё оставались: сам начальник; механик, заменяющий мастера; и техник, заменяющий диспетчера. Такое заместительство входило в круг их должностных обязанностей, – и никакого аврала под этим не разумелось. Но когда отец писал мне эту свою очередную и по-прежнему «гнилую отмазку», то прекрасно понимал, что я ещё «схаваю этот дешёвый «Ролтон» за очень качественную лапшу из «твёрдых видов высокосортной пшеницы»: не было у меня в то время ещё ни достаточного житейского, ни необходимого  производственного опыта, чтобы с лёгкостью раскусить «старого кукловода»…
      И, наконец, его слова: «ты знаешь, что я один». Как к ним отнестись?
В самом ли деле был он один? Если считать, что никого из его семьи рядом с ним в то время не было, то это – правда. Он даже как-то сам признавался, что очень сильно чувствовал своё одиночество два раза. Первый – это когда мама в мае 1980 года улетела с Вовкой в Геленджик, а вслед за ними и я, окончив девятый класс, подался «на юга». Но то одиночество продлилось недолго: уже в середине августа отец прилетел к нам в отпуск и даже помог перенестись на «комете» в Сочи и там обустроиться поначалу. Спустя два-три месяца он взял расчёт в Лиде и переехал к нам как будто бы насовсем. Ещё надеялись отец с матерью «склеить» семью.
      В другой раз почувствовал он жуткое одиночество, когда из Сочи вернулся в Лиду спустя три года – в июле-августе 1983 г., окончательно разойдясь и официально разведясь с мамой. Спустя годы вспоминал, как, стоя в зале у окна, глядя на обложной осенний дождь, на «небо с овчинку» (без единой родной души рядом, без работы, а, стало быть, и без денег в кармане), невольно приходила ему в голову крамоьная мысль: «А не покончить ли со всем этим разом?! Вон и ружьё в сейфе стоит, и патронташ с набитыми патронами лежит там же на полочке…». Только, видимо, любовь к жизни оказалась сильнее; или «пересаливал» он свою душевную боль, своё одиночество… А, вероятнее всего, – духу на самоуничтожение не хватило: слишком любил он жизнь, чтобы вот так, походя, взять, да и покончить с нею.
      Что же касаемо его «одиночества» в июле 1987 года, когда писалось письмо, то это, я полагаю, было сказано лишь для красного словца. Внимательный читатель, проанализировав весь предыдущий мой комментарий, должен сделать именно такой вывод.

         Его жизнь без меня и со мной в период 1983 - 1989 годов.

      Помню, в середине или ближе к концу лета 1983 г. отец писал мне в Хыров, что ни жениться, ни сходиться близко с какой-либо «бабой» не собирается, объясняя такое решение в своей манере: «Если собаку десять лет держать на цепи, а потом спустить на волю, то уж не скоро удастся посадить на цепь обратно…».
      Однако «случайные связи», в том числе и переходящие в более-менее длительные отношения, были у него всегда. Так я помню Любку: весёлую то ли «разведёнку», то ли вольно нагулявшую себе дочку-байстрючку, которая после «тёти Даны» как-то на довольно продолжительное время обосновалась как в батькиной спальне, так и на кухне.
      Помню, я приехал в конце ноября 1988 г. с р.Лены. Вошел в квартиру, открыв входную дверь собственным ключом, и «с порога» застал в кухне развесёлую питейную компанию из трёх или четырёх его обычных друзей-собутыльников. Помню, были там, – вернее, могли там быть, поскольку доподлинно тех, кто был в кухне за столом именно в вечер «возвращения блудного сына», за давностью прошедших лет и незначительности для меня самого факта, я досконально не помню. Точно были – «Ханурик» (Витька-механик с «Лидапищеконцентратов», живший в соседнем, по Ленинской 17, доме), Толик Клинцевич (сбытовик-снабженец Лидского мясокомбината, доставлявший батьке на ежевечерний радушный стол разные закусочные деликатесы), Фёдор Иванович Демчук (городской судмедэксперт) и Витька Пылёв (офицер-капитан, авиационный радиотехник, кажется, Лидского штурмового авиационного полка: проживал и служил в «Южном городке»). Мог там быть и Борис Каплун (давний батькин «кореш»-водитель с ЛЗЭИ). Все они присутствовали в квартире тогда или не все – не суть важно. Так или иначе, я всех их старался гнать, поначалу, как только вернулся домой. В тот же памятный вечер, сходив прямо из прихожей в туалет и увидав там, как в вонючей коричневой луже мочи, разбавленной водой, то ли ещё стоит «на куриной ножке», то ли уже плавает, подобно обосцанному со всех сторон жёлто-белому айсбергу, унитаз, а эта развесёлая «шобла-ёбла», как ни в чём себе ни бывало «лакает» водяру, поганя воздух жилого помещения смрадом табачного дыма…и Витька-«Ханурик», чувствуя себя «артистом-солистом», как «у себя дома», пьяным корявым пальцем что-то тренькает на моём «Орфее» на «трёх блатных аккордах»… А ведь я так всегда берёг эту мою «взрослую», «концертную» гитару: никому, особенно в пьяном виде, никогда её не давал… Короче, закипела, задымилась кровь во мне: лютой ненавистью обожгло сердце…
      Я ворвался в кухню и грозно «рявкнул», аки природный мой «тёзка»: «Всё, мать вашу такую-разъэтакую!!! Живо встали и вон отсюда! И чтобы я больше ни ноги, ни носа никого из вас в этом доме не видел! Иначе будете лететь с третьего этажа аж до первого, считая ступеньки – кто, как и чем придётся!...».
      Очевидно, я был настолько грозен и убедителен, что все дружненько, как бы пьяны не были, вылезли из-за стола и, насколько позволяла сноровка, скоренько ретировались. «Ханурик», очень хорошо помню, так и здорово испугался, потому что, произнося  тираду, я выхватил из его растерянных рук гитару и так и держал её на отлёте, невольно давая тем самым понять, что гитара – в умелых руках – является превосходным «ударным» инструментом.
      После этого «разгона», помнится, недели две-три, а может, и месяц целый в квартире нашей никаких пьянок-посиделок не было. Побаивались, однако… Но постепенно, начиная «с обеда», стали появляться-«залазить» то Толик с его «рубцом» и «бычьими яйцами»; то Фёдор Иванович с его скромно-интеллигентной улыбочкой, обычным своим молчанием и потиранием губ одна о другую… А там и Витька Пылёв как-то внезапно-неприметно объявился… И Борис Каплун. Но этот – лишь изредка. Видно, совесть деревенская – не совсем загубленная «тлумнай» городской жизнью, не позволяла… «Ханурик», правда, дорогу к нам «забыл» навсегда.
      Изредка бывали у отца в гостях и иные люди – так называемое «заводоуправление». Некто Короткевич – главный конструктор ЛЗЭИ. Паршинцев – главный энергетик. Без меня мог бывать и директор завода – Гринюк; и главный инженер – Ковчуго. Со всеми ними отец всегда стремился не только «поддерживать отношения», но и, по возможности, «дружбу водить». И не зря называли его на заводе «серым кардиналом». Говорили и так: «Что Худоба скажет, то Гринюк и сделает!».
      Что касаемо случайных женщин, то «снимали» их, я думаю, в ресторанах: вряд ли батя ходил в то время на дискотеки «для тех, кому за…». Впрочем, такой балагур и весельчак, как Толик Клинцевич, мог, наверняка, изредка затянуть его в нечто подобное. Но мне о чём-то «таком» ничего не известно. А вот о походах в рестораны – да. И о случайных знакомствах с женщинами, по Гоголю, «просто приятными» и «приятными во всех отношениях», частенько бывавшими в таких заведениях с главной целью – «снять толкового мужика». Под сим разумелось, чтоб не «абы какого», а чтобы мог не только шикарным ужином побаловать, водочкой-«шампусиком» угостить, но и «площадь» безопасного «сексодрома» на пружинном матрасе предложить-предоставить. Одним словом, был батюшка мой в то незабвенное время, – ни дать, ни взять, – просто литературный «папаша Карамазов нового времени»!
      Но это одна лишь «низкая» сторона «той» его жизни. Была ещё и другая – куда как более высокая. «Высокая» не только с моей, но и с его внутренней, душевной точки зрения. Эта «сторона» всегда была, есть и, вполне возможно, всегда будет с ним, – это охота. И вот на ней – на этой удивительной и любимой нами обоими «стороне» – я с большим удовольствием и насколько только смогу подробнее и остановлюсь теперь.
      В июне 1984 г. я вернулся из армии и в июле-августе, успешно сдав вступительные экзамены, поступил на очное отделение юридического факультета Белорусского государственного университета имени В.И.Ленина в городе Минске. Приходилось жить и ходить «в универ» шесть дней в неделю, исключая воскресенья и праздничные дни, если те не приходились на воскресенья. Но когда начиналась охота – особенно по пушному зверю (это происходило ежегодно с первой субботы ноября по первое  воскресенье февраля наступившего вслед за тем года) – график моих аккуратных посещений факультета «ломался»: я предпочитал в пятницу вечером уезжать домой, чтобы субботу и воскресенье посвятить любимому отдыху с отцом и его друзьями-охотниками, чем сидеть полдня в субботу на лекциях, а в воскресенье почти весь день не знать, куда деться в большом чужом городе. Один день пропуска занятий в гуманитарном вузе, куда было не так-то просто поступить из-за «огромного» конкурса (шесть человек на место!), но зато достаточно легко учиться… «Пропуска» всего лишь на протяжении неполных трёх месяцев в учебном году при достаточно стабильной – выше среднего – успеваемости, было совсем «нечувствительно» для успешного овладения будущей профессией юриста.
      …На тех охотах собиралось нас, как правило, пятеро: именно столько вмещала «шестёрка» Тарасевича., или «дяди Славы Тарасевича», как с детства называл я старинного и, пожалуй, единственного друга-соратника, разделившего с отцом с самой их армейской молодости и до последней совместной годины общую страсть на двоих – до исхода нравственных и физических сил неизбывную тягу к ружейной охоте. Это началось лет с двадцати, двадцати двух, когда они вместе служили «сверхсрочную» в Лидском штурмовом полку в «Южном городке». «Хвосты самолетам заносили», как в шутку называлась там служба обеспечения полётов. И хоть «Славка Тарасевич» был на два года младше отца, зато на полголовы выше и, говоря объективно, – чисто по-мужски, –красивее. Во всяком случае, такие, как он – высокие «кучерявые» и голубоглазые, громко и уверенно говорящие, без «ста грамм» красноречивые и по-житейски самоуверенно-смелые – «бабам» всегда нравились и будут нравиться больше «рядовых прочих». Хотя лично для меня, естественно, подобное утверждение в отношении сравнения отца с его другом и не является бесспорным.
      Как я помянул, у Тарасевича была ещё довольно редкая по тем временам собственная «Лада-2106» – зелёная, называемая в народе «шестёркой», модель «Жигулей», на которой мы выезжали на охоту. «Мы» – это Тарасевич, батя, Ваня Дайлидко (батин двоюродный брат, а мой двоюродный дядька; да мало того – дважды двоюродный: сразу по обоим линиям родства), Юрка Тарасевич – сын «дяди Славы» – и я. Иногда, но редко, бывал в нашей компании и зять Тарасевича – Витька (рыжий такой «бугай», работавший водителем-дальнобойщиком на «Седьмой автобазе»). Он, бывало, замещал  Юрку или Ваню, когда те почему-либо не могли поехать на охоту; ну и меня, наверное, в те редкие дни, когда не мог приехать «на выходные» (в зимнюю сессию, например, припадавшую на вторую половину января начало февраля). Он «охотником» не был. «Отбывал шарварку», как у нас говорят. То есть «исполнял повинность». Но это только поначалу. С теченьем лет – втянулся. И уже было заметно, что на охоту едет в весёлом, добротном расположении духа, а не с «кислой» невыспавшейся рожей, «обиженной на целый свет», как бывало в начале. Очевидно, богиня охоты Диана и его поразила своей грацией-красотой, коснувшись магическим жезлом…
      Как я жалею теперь, как жалел много дней и лет перед тем, как пишу здесь, что не вёл дневник в то счастливое время!.. Сейчас, как «ложка к обеду», то была бы настольная книга-«путеводитель» по «тем местам», по «тем временам»… Кто знает: быть может, «полюбив» записывать, я со временем и «выписался» бы в «самопально»-самобытного прозаика какой ни то «средней величины»… А там, глядишь!.. По крайней мере, занимался бы более-менее любимым делом, а не всякой строительной подёнщиной из разряда «что Бог пошлёт». Но для этого надо было, во-первых, очень хотеть «записывать». Во-вторых, – править слог и «бесконечно» совершенствовать, то есть трудиться. В-третьих, – и это главное, –  верить в свою «звезду» и стремиться во чтобы то ни стало «зажечь» её. Ничего из перечисленного я не выполнил. Да и не собирался выполнять, если честно. Всё откладывал на потом, в надежде, что когда-нибудь – «под старость лет» –  засяду, наконец, за письменный стол и всё-всё по памяти напишу. Или, хотя бы, напишу несколько разнообразных по содержанию рассказов из тех давних охот, какие непременно вспомню.
      Увы! Ничего подобного не случилось.
      Что ж, попытаюсь хоть теперь «краем» восполнить пробел, описав «один день» из тех достопамятных охот.
      Выезжали всегда рано утром, затемно, – «без двадцати - без пятнадцати шесть», с тем чтобы через минут сорок-час быть на месте. Мы с отцом выходили на ул. Ленинскую к КБО (Комбинату бытового обслуживания) – двухэтажному каменному зданию, что и сейчас стоит как раз напротив регулируемого пешеходного перехода. Ваня всегда либо поджидал нас, либо подходил к месту встречи почти одновременно с нами. Иногда и мы его ожидали. Бодро-весело здоровались в студёной тишине ноябрьского, декабрьского или январского утра: ведь впереди и уже очень скоро нас ждал с вечера предвкушаемый «праздник» – «Охота!..».
      Минут через пять-десять подкатывал и «Жигуль» Тарасевича. С утра, как правило, за рулём был сам Ярослав Иванович. Юрка или Витька сидели на переднем сидении справа. Мы втроём, опять-таки – радостно-бодро – здороваясь, в очередь залазили на заднее сидене, и «дядя Слава Карасевич», как звал я батькиного друга в «голубом» за далью детстве, даванув «на газ», правил машиной «на запад», в сторону Гродно. У поворота на Ваверку – сворачивал, и мы ехали, по времени и расстоянию, ещё столько же или несколько дольше и дальше – в с сторону деревни Заболоть Вороновского района. Где-то там располагались охотничьи угодья Лидского отделения Белорусского Военного Общества (БВО).
      Дело в том, что поскольку Тарасевич не только близко дружил с председателем и секретарём Лидского отделения БВО (порой даже приглашал обоих на совместную с нами охоту), он всегда мог оформить необходимое количество путёвок в «свои» угодья и для нас – своих друзей. В те угодья охотники из территориально соседствующих охотколлективов Лидского районного отделения БООР (Белорусского общества охотников и рыболовов – «гражданской» организации охотников) не заходили. А поскольку в нашем «спаянном»-компактном охотколлективе один лишь я обретался без билета и путёвки, то есть, говоря на языке закона, – браконьерил, – то «тишь да гладь, да божья благодать» моего почти «безопасного» нахождения на территории охотугодий Лидского отделения БВО имела отнюдь не второстепенное значение.
      Впрочем, если посмотреть на дело с противоположной стороны, то окажется, что ни дядя Слава, ни Юрка с зятем Витькой также не могли охотиться в «наших» – «дворищанско-электроиздельевских» – угодьях, поскольку путевок туда не имели. Ну а Витька-зять, также как и я, не имел и охотничьего билета. Так что «перевес» в сторону Тарасевичей, думается мне теперь, обеспечивала, главным образом, машина. Впрочем, было и еще одно весьма немаловажное обстоятельство – это относительное обилие зайца-русака на тех полях и в тех перелесках при практически абсолютном отсутствии для нас, добытчиков, каких-либо двуногих конкурентов. 
      В пути Тарасевич, как правило, заводил разговоры на актуальные темы: чаще всего – о политике. Батя, если не был с тяжёлого бодуна после «пятницы-пьяницы», как правило, старался в чём-либо и как-либо возражать ему, тем самым «подбрасывая хворост» в «костерок» беседы. Но чаще бывало так, что все мы охотно слушали самозабвенные монологи «Карасевича», любившего так и этак «обсосать вопрос» со всех доступных ему сторон, как батя, пока ещё были зубы во тру, любил с малым ножиком обгладывать и обсасывать мозговые кости, достав их из большой кастрюли с супом, который, кстати, сам же частенько и варил.
      Дядя Слава, желая быть оригинальным, как правило любил «вонзить» свой   необычный, неординарный «скальпель» анализа в «препарируемое» им «тело» обсуждаемой в обществе новости либо проблемы. При этом «втыкая» свои резоны, как правило, резонёрским тоном, не допускающим возражений. Дескать, «тут может быть только два мнения – моё и неправильное», что почти всегда вызывало возражения как со стороны моего родителя, так и Вани Дайлидко, а порой – и меня, и Юрки.
      Теперь, когда вспоминаю то время, те события, ясно понимаю, что вовсе не даром выпячивал дядя Слава свои «вовсе несуразные» резоны. Делал он это, я думаю, по большей части для того, чтобы расшевелить нас, полусонных, кемаривших в тёплом салоне автомобиля и, таким образом, поневоле «усыпляющих» и его – неустанного утреннего нашего водителя 
      Эх, мне бы записать тогда же хоть частичку тех «Славкиных» монологов, диалогов и наших споров, которые сейчас уже мне не вспомнить! Всё верил, наивный, что непременно вспомню, когда потребуется… «Кабы молодость да знала, кабы старость да могла!»…
      Первый случай из тех наших охот, когда я стрелял по зайцу, но не добыл его,  помню достаточно хорошо. А дело было так.
      Чернотроп. Тёплый осенний вечер. Мы все движемся краем лесочка после целого дня «блуканий-скитаний» по окрестным полям-перелескам, очевидно возвращаясь к машине. Мы с Ваней бредём впереди; Тарасевич с батей – метрах в десяти позади нас. Юра – с потрескиванием, подшумливанием, – идёт краем леса параллельно «нашей» дорожке, «мечтая» подбудить зверя и направляя, тем самым, ещё молодого Ричи,  первого и любимого «Славкиного» ягдтерьера, привезённого им из Восточной Германии, где Тарасевич, в основном, проходил свою кадровую службу в СА (Советской Армии), после того, как «расстался» с отцом, ушедшим в запас после трёх-пяти лет их совместной «сверхсрочной» службы в «Южном городке». От Ричи с его первой «подругой» (имя запамятовал), также привезённой старшим прапорщиком Тарасевичем из ГДР, и пошли все его «ягды», «свору» которых полупрезрительно-полушутливо батя мой окрестил «свинофермой» за их, в сущности, полнейшую беспомощность, а, стало быть – и ненадобность – в ружейной охоте на зайца. То ли дело гончие! Особенно – «русские гончие», до которых отец мой был с ранней молодости охоч и душевно расположен; потому и держал их при себе, пока мог.
      …От Ричи или от Юрки неожиданно выпрыгнул на дорожку «косой» шагов за двадцать впереди нас с Ваней и неторопливо стал уходить вперед, нас явно не замечая. Я первый сдёрнул с плеча свою лёгкую одностволку, поспешно приложился и, толком не целясь, выстрелил… «Обзадил» – отстрелил русаку правый задний пазанок. Тот, естественно, заметно стал «притормаживать»: стал даже «задумываться» мгновеньями – приседать, останавливаться… Мне бы, неофиту, быстро перезарядить ружьё и точным прицельным выстрелом «угомонить» зверушку. Ан нет! Я, молодой да рьяный, решил догнать зайца – поймать и… «Патрон целее будет! Лишнего шума не будет!» – лукавой догадкой пронеслось в мозгу. И я как был в резиновых сапогах с широкими голенищами, с разряженным ружьём в руке и полупустым рюкзаком на спине, в лёгкой штормовке и  кепке-«афганке», так и припустил «иноходью» за подранком.
      Тот сначала даже подпустил меня шагов на десять, видимо, оторопело прислушиваясь и соображая, кто там ещё, кроме собаки, бегающей обычно бесшумно, как он, но оставленной порядочно позади, в лесу, может так гулко топотать подошвами и хлопать голенищами, явно к нему приближаясь. Даже не разглядев как следует меня, заяц не выдержал, решив не рисковать больше, и стал плавно, но заметно ускоряться, по-прежнему уходя по дороге – никуда не сворачивая. И бежал-то совсем не быстро – словно дразня: «Ну, догони меня! Что, слабо?!». И я всё бежал, бежал… Наконец вижу, что первоначальное расстояние между нами метров в сорок стало неумолимо расти. Тут я почувствовал, что вконец запыхался и выдохся, а зайцу хоть бы что: «лёгким аллюром», не сбавляя темпа, он всё дальше и дальше уходит от меня. Наконец «осенило»: я остановился, задохшийся, стал перезаряжать ружьё… Когда же вскинул и стал прицеливаться, увидал, как метрах в шестидесяти впереди «косой» резко повернул вправо и скрылся в спасительном лесу. Так и ушёл он тогда от меня, от всех нас: только хвостиком беленьким помахал на прощание!.. Даже «бесполезный» ягдтерьер Тарасевича не пошёл следом: то ли запаха «крови» не причуял, то ли «побоялся» оставлять хозяина в незнакомом лесу. А скорее всего потому, думается мне, что не был он изначально к подобной охоте ни предназначен, ни приспособлен. Вот лису в норе задушить да попытаться вытащить – другое дело! Или овцу какую «дикую», одиноко пасущуюся неподалёку хутора…
      Очень скоро – через неделю или две – на очередной охоте я всё-таки застрелил зайца. И случай был похожий; и чуть ли не в том же самом месте…
      Мы так же двигались краем леса; всё тем же «цугом». Вдруг Ричи «дал голос»: коротко взлаял и затих. Мы с Ваней тут же кинулись в лес – в направлении голоса собаки – и тут же одновременно увидали, как русак «зело борзо» «летит» от собаки, пересекая небольшую сырую полянку.
      Я и на сей раз оказался проворнее «дядьки». В мановение ока вскинул к плечу ружье и, не целясь,  навскидку, пальнул зверку в голову, то бишь – чуток упредив. Тот как бёг, так со всего маху и «кувырнулся» через голову, растянувшись в залитой водой траве. Помню: только брызги, что алмазы, разлетелись в стороны!..
      Стрелял я тогда, помнится, через облетелый безлистый куст – по видимому силуэту, и Ваня искренне похвалил за меткость и скорость реакции, крепко пожав мне руку. Не скрою, – было приятно. Следом и наши «аксакалы» поздравили меня «с полем», когда вынес четырёхкилограммовый пушистый и серый, слегка подмоченный в прямом смысле слова, трофей на дорогу, держа его за задние пазанки. Вскоре и Юрка, выбравшийся из зарослей на «шум и гам».
      Вот только почему-то кажется мне, что это был не первый мой заяц… «Первый» был настолько красочно-необычен, что навсегда врезался в память, как «первый». Вот как это было.
      Необычайно тёплое для ноября туманное утро: словно «бабье лето» вернулось. Мы приехали в одно из любимейших наших мест где-то «за Якубовцами» Вороновского района. Так как стоял густой туман, – в десяти-двенадцати шагах уже не был виден идущий рядом товарищ, – решили первое поле пройти близко сомкнутой цепью, чтобы если уж и не держать друг друга в поле зрения постоянно из-за густого тумана, то хотя бы слышать шаги рядом идущих, с тем чтобы не подстрелить один другого ненароком.
      И вот бредём мы близко сомкнутой цепью – пять «привидений» с ружьями, – всякую секунду ожидая, что вдруг выскочит из-под ног, словно из-под земли, серый русак и задаст стрекача в густую белёсую дымку, а ты – успеешь ли ты не то чтобы выстрелить, а хотя бы донести приклад к плечу, пока не исчез он в белой «дымовой завесе».
      А под ногами лежит сухое ровное колхозное поле с ещё незапаханными следами на неделе убранного картофеля. Убранного настолько тщательно-бережливо, что даже малюсенькой картошечки не увидишь, как ни пяль глаза! Одна лишь вянущая подсыхаюшая ботва, тщательно перебранная заботливыми трудовыми женскими руками на «лёгкой», песчано-подзолистой, белорусской почве. Хоть поле перед нами большое, колхозное, но впечатление после уборки такое, словно копали вручную – «бабушко-дедушкиным» способом: при помощи «кошиков» и «мотычек».
      Так прошли мы метров сто и двести от начала поля, – пусто. Вот в «одном месте» я, замечтавшись про себя, несколько ушёл вперёд, нарушив ровность цепи: стал, обернулся.  Гляжу, батя идёт крайним левым в цепи, и до него – метров пятнадцать-двадцать. За ним, если перебирать «цепь» слева направо по ходу движения, шёл я. За мной – Тарасевич. За ним – его Юрка. Ну и Ваня: «крайний правый», как говорят спортивные комментаторы. И вот я поджидаю батю, слыша, как дядя Слава, невидимый, прошёл мимо меня шагах в десяти-пятнадцати и стал удаляться. Вот уже батя метрах в семи от меня, и его хорошо видно, как подымается за ним и метрах в одиннадцати от меня хитрован-заяц – ну явно «профессор», хладнокровно пропустивший отца мимо, хотя и лежал в каких-нибудь трёх-четырёх метрах от проходившего человека, – и, заложив большие «стариковские» уши на спину, «с места в карьер» припускает нам «в пяту», явно не испытывая никакого желания даже «поздороваться» с нами…
      Но не тут-то было! Не успел «косой» сделать и шести огромных своих «двухметровых» прыжков, и только-только поравнялся с моим «неостывшим» на земле следом, как я автоматически-завороженно вскидываю ружье, мгновение веду мушкой, краем ствола бегущего зайца, по наитию делаю упреждение в полкорпуса русака и нажимаю курок… Гром ни кем не ожидаемого выстрела!.. «Здоровый» русак со всего маха делает двойное сальто-мортале через голову и замертво растягивается на «песке». Я – в неописуемом восторге от случившегося – вскидываю над головой ружьё, подобно индейцу, первый раз из него выстрелившему и наповал убившего на значительном расстоянии «бледнолицего», кричу, что есть мочи, свой победный клич неожиданно нестерпимым фальцетом.
      Всё это прекрасно видит отец и счастливо смеётся одними глазами, особенно ласково светящимися, когда слышит он мой победный клич… Позже Ваня и Тарасевич признались, что, не видя «картинку», в первую секунду подумали, что это раненый заяц кричит от боли – так это было похоже…
      Поскольку «первое поле» было успешно «взято», и по-прежнему стоял густой туман, – решено было вернуться к машине и, как полагается, и не откладывая в долгий ящик,  отметить знаменательное для всех собравшихся событие – истинное «посвящение» меня в охотники. Разумеется, такое предложение прозвучало из уст дорогого мне с детства «дяди Карасевича».
      Мы вернулись к машине, – благо, недалеко отошли. Достали пакеты-«собойчики». Нашлась и бутылка водки «как раз по такому случаю». Разлили в четыре разноцветных пластиковых стакана с «пятым» – желтого цвета крышкой (этот «набор туриста», кажется, и до сего дня лежит на дне глубокого кармана моего рюкзака где-то далеко-далеко – в кладовке в Лидской квартире). Дядя Слава произнёс особенно красноречивый, витиевато-торжественный спич, на какой только, мне кажется, был способен…  Он – Царствие ему Небесное! – всегда был мастак на это дело. И, прежде чем «спрыснуть» свой тост-посявящение, большим пальцем правой руки, предварительно «макнув» его в заячью кровь, едва выступившую из единственной на шее ранки, провёл мне посредине лбу короткую вертикальную полоску наподобие боевой раскраски индейца. Затем снял со своей немецкой охотничьей шляпы ястребиное перо и воткнул его за отворот моей «афганки», прибавив: «Вот так и носи, – на добрую память!».
      Спустя много лет я спрашивал и отца, и Ваню по отдельности (последнего – спустя семь лет после смерти родителя), помнят ли они о том «первом» моём зайце. Оказалось, – оба помнили тот случай в мельчайших подробностях…
      Бывали у нас с отцом и другие охоты – вдвоём.
      В первую субботу августа открывалась охота на водоплавающую дичь; проще говоря, «на утку». И весь август, по выходным, мы с ним ездили обычно в Криницы: чаще – на его мотоцикле; реже – рейсовым автобусом.
      «Мотоцик» оставляли на дальнем от Лиды конце Криниц и шли вдоль мелиоративных канав, прорытых параллельно Жижме и тянущихся аж до «первых» от «Дворищанского заворота» Бенеек. Поскольку травы там вырастали выше пояса, а глубина канав, их торфяная заиленность также бывала разной, наилучшей формой одежды для той охоты была следующая: летняя старая рубаха с длинными рукавами (от укусов насекомых), которые всегда можно было закасать до удобной высоты; «хэбэшные» штаны и спортивные кеды на шнурках, – удобная лёгкая обувь, не спадающая с ноги ни в какой калюжине, трясине, –  быстро высюхающая на сухой «тропе». И главное, – совсем жмущая, не утомляющая ступни.
      Из тех охот помню я несколько случаев быстрой и меткой стрельбы отца по внезапно взлетающим и разлетающимся в разные стороны кряквам, а также самостоятельно «выученный» главный урок стрельбы по стаям: какими бы плотно взлетающими, летящими или садящимися на воду они ни казались, всегда нужно целиться в одну конкретную утку и по ней единственной «открывать огонь», а не лупить, не целясь, по всей стае, как «в белый свет…», полагаясь на удачу: авось в какую и попаду!... Как правило, промажешь.
      Ещё по сидящим, плавающим на воде можно стрелять в средину достаточно близко сплывшихся уток. Но всё-таки лучше, надёжнее, и тут выбрать конкретную цель. В противном случае, всё может повториться.
      Вспоминается, как однажды застрелили мы коршуна – «полевого луня» – из которого Ваня сделал нам красивое необычное чучело, долгое время провисевшее в правом верхнем углу холла нашей квартиры: до тех самых пор, пока его основательно не «обточила» моль, и это не стало заметно. Пришлось с сожалением отправить его в мусорный контейнер. Но память о нём осталась.
      Дело было так. Мы уже возвращались с нашей обычной охоты «на Жижмянских канавах». Ехали на батином «Восходе-3М»: он спереди – за рулём, я – сзади. Где-то на середине пути от Криниц до «первых Бенеек» батя вдруг заметно сбавил скорость и, полуобернув голову, указал мне на ближайший телеграфный столб метрах в двадцати пяти от дороги, на верхушке которого сидел коршун. Он, очевидно, охотился на полёвок и на движущийся мотоцикл не обратил должного внимания. Батя предусмотрительно не стал останавливаться, а проехал дальше, за косогор, «скрывшись» от птицы. Там он притормозил и, не глуша мотор, снял из-за спины двустволку, вынул из чехла, собрал и зарядил её; затем повесил на шею, развернул урчавший мотоцикл и тем же «аллюром» поехали мы обратно.
      Коршун по-прежнему сидел на столбе. Отец неторопливо подъехал поближе и остановился чуть позади него, по-прежнему не глуша мотор. Снял с шеи и приложил ружьё к плечу. Быстро прицелился… Коршун, тем временем, понял или учуял смертельную опасность: ринулся было спрыгнуть и, расправить крылья, но не успел: раздался выстрел. Я подбежал к столбу. На траве лежал красавец-полевой лунь, убитый навзничь. И был он абсолютно чист: без единого пятнышка крови. Когда принёс его к отцу, мы единодушно решили хищную птицу не выбрасывать, а попытаться сделать из него чучело для украшения нашей небольшой коллекции охотничьих трофеев. Так и сделали: с помощью Вани, конечно.
      Чучело того коршуна стало «жемчужиной» в коллекции наших с отцом трофеев, провисев в холле «за прихожей» лет пять – не менее. Кто бы ни приходил к нам в гости, особенно те, кто приходил впервые, первым делом подходили к нему и внимательно, с нескрываемым восхищением, рассматривали его. Оно и понятно: птица эта, как и все хищники, весьма осторожна и человека близко к себе почти никогда не подпускает. В тот раз нам крупно повезло: ехали на мотоцикле, а коршун сидел на телеграфном столбе близко от дороги. Проезжающего мимо авто и мототранспорта животные-птицы, как правило, не опасаются, поскольку наученные повседневным опытом никакой опасности от него не ожидают.
      …С двадцатых чисел сентября и до первой субботы ноября – в течение примерно полутора месяцев – проходили также охоты коллективные, так называемые, загонные. Календарно-биологически они начинались с началом гона у лосей и заканчивались с открытием охоты по пушному зверю: волку, лисице, зайцу, кунице, хорю, горностаю, ласке, енотовидной собаке.
      В этих «больших» коллективных охотах, особенно поначалу их открытия, случалось, принимал участие чуть ли не весь наш ПОК (первичный охотколлектив). Тогда собиралось разом до двадцати двух и более человек. Но вскоре «аппетит спадал», и к «домики охотника» приезжало не более семнадцати-восемнадцати. Человек пять-шесть из них – наиболее опытных и авторитетных – становились на «номера». Остальные – шли в загон.
      Лично я на ту пору был, что называется, «профессиональным» загонщиком. Батя  – тоже «профи», но только с противоположного конца «пищевой цепочки»: батя был «стрелком». Но частенько, устав стоять на одном месте и ждать появления зверя, он сам добровольно уходил в загон, желая пройтись: продышаться, как след, и развеяться, наблюдая заодно зорким глазом приметную одному ему будничную жизнь леса. Чаще всего такое случалось, когда появлялись первые осенние боровики. Помню, как-то раз «вылезли» мы на лесную дорогу, где поджидали «стрелки», из совершенно «невзрачной», незначительной как по продолжительности пути, так и по ожиданию присутствия в ней зверя – «загонки», где и леса-то нормального не было: мелкорослый «болотный» соснячок в середине овальной сухой кудяры, заросшей всех видов лозой да купьистыми осоковыми, кочками. Никто из нас, «молодых», никогда и подумать бы не мог, что в подобных местах могут расти хоть какие-нибудь грибы! А батёк вынес на руках целую штормовку, связанную крест-накрест рукавами и полами в виде приличных размеров баула, полную  здоровых «средне-крупных» боровиков… Тогда не только мы, безусые, но и гораздо более опытные, возрастные грибники-охотники «заахали»-«заохали»: кто от зависти, а кто – от восторга.
      Ну и стрелял он, разумеется, отменно. Тут сказывался опыт частых зверовых охот на протяжении более чем сорока лет его «чисто охотницкой» жизни.
      Если зверь в загоне шёл на него, редко бывало, чтобы отец «пустил подранка». Он предпочитал вовсе не стрелять, если не был уверен в точности выстрела, нежели ранить зверя, добирать которого без хороших зверовых собак всегда бывало довольно проблематично, если не сказать – опасно. Особенно это касалось кабана. А вот был у нас в коллективе такой «могучий» охотник, как Франц Круглый: мужчина с «говорящей» фамилией. Сам – огромного роста и веса, – он был как будто «налитой» водкой, жиром и кровью: добрейшей души и необъятной щедрости человек. Был он, на моей памяти, «при Советской власти» директором СТО № 2 г.Лида, а когда развалился «Союз», началась огульная «прихватизация» всего и вся, – стал единоличным «хозяином» этого небольшого, но весьма прибыльного «заведения». Жаль только – «недолго музыка играла». Помер рано. Нездоровая полнота, «букет» болезней, связанных с нею, бесшабашное и безоглядное пьянство сделали, наконец, своё неодолимо подлое дело:  оборвали жизнь этого обывательски незаурядного человека, не дав «допить» даже до пенсии…
      «Ясенное» дело! Такой «большой» в прямом и переносном смысле человек «не мог» ходить в загон. К тому же и стрелял он довольно метко. Беда лишь в том, что, завидя дикого кабана, идущего прямиком на его сектор обстрела, он мгновенно забывал о том, что, вероятнее-вероятного, спереди идёт «матка» – эта узаконенная природой главарь и поводырь стада. И идёт она, как правило, метрах в двадцати-тридцати впереди стада, тщательно вынюхивая, высматривая и выслушивая наиболее безопасный путь для себя и своего разновозрастного выводка.
      И то ли со слухом у Франца было не совсем «всё в порядке», то ли настолько «ударяла» ему в голову кровь, что он попросту «глох», становясь нечувствительным ко всем прочим окружающим звукам, но он непременно стрелял по идущей впереди особи, тем самым варварски изымая из стада парнокопытных главное её звено – свиноматку, что, в свою очередь, грозило распадом стада, гибелью молодняка, не умеющего толком ни находить себе корм, ни убежать-оборониться ни от лютого «одинца»-секача, ни от  бродячих собак. Я уж не говорю про волков, которые нет-нет, да и напомнят о себе, бог весть откуда забредя в нашу «ойкумену».
      И сколько бы потом ни ругал, ни клял на чём свет стоит его Мирослав Домжальский – наш бессменный председатель ПОК – за поспешные эти выстрелы, «пану Кронглому» эти выволочки, что комяк конского навоза, брошенный с досады в бок забредшей в соседский огород домашней свиньи: коли не пролетит мимо, то всё едино – вреда не наделает.
      На выволочки в свой адрес он лишь сотраивал глуповатую «мину» и, добродушно-виновато улыбаясь, оправдывался тем, что в лесу, в зарослях елей да кустов чётко не разберёшь – секач то идёт «стороной» или свиноматка, если за ней тут же следом не бегут поросята. Да и Природа-Мать ещё покамест так щедра, так обильна, что наплодит не одну и не две таких – ей подобных…
      Батя же, помню, никогда Францу не выговаривал и никогда не пенял за «поспешный» выстрел, вполне принимая и его оправдания, и главное, – точно зная про себя, что друзьям-охотникам и на этот раз будет чем не только закусить по окончанию удачной охоты, но и привезти домой «добры кавалак» исключительно вкусного диетического продукта, которого ни в каком магазине, ни за какие деньги не купишь. Да и «пан-председатель» вскоре «отходил», наблюдая довольные рожи практически всех своих сподвижников, включая и неохотника-водителя.
      Мы с отцом жили тогда вдвоём; вдвоём и охотились. Так что после подобных охот у нас не только холодильник был забит до отказа, но и прямо на балконе, на снегу, обёрнутое целлофаном, лежало удивительно красное мясо без каких-либо жировых прослоек. Вкус у него был изысканно непередаваем. Когда его варили, чудесный запах неведомых ароматнейших трав и вкуснейших подземных лесных кореньев наполнял воздух кухни, проникая далее в коридор, в зал, в комнаты, неотвратимо вызывая усиленное слюноотделение… И какая чудеснейшая получалась из него «верашчака»!..      
      
      Итак, кратенько подытожу. Наша жизнь с отцом в родной Лиде в период с июня 1984 по июль 1990 года, когда, в мае месяце, я женился на Марине, а он (спьяну-сдуру, как казалос мне тогда и некоторое время спустя) – 20 июля – на «Люсиге» (Марии Михайловне Филипчик родом из д. Цябы Лидского района, Дубровенского сельсовета), – была, пожалуй, самым лучшим, самым памятным и богатым на впечатления и ощущения периодом всей нашей с ним общей – тесно соприкасавшейся – жизни. В этот период мы с ним совсем не ругались. По крайней мере я ничего такого не помню: достроили дачу в Бурносах и три лета подряд чудесно жили-отдыхали бок о бок с тётей Даной и Натали, её дочерью, в которую я с самого дворового детства был тайно-кондово, чисто платонически, но и страстно, влюблен. То, что любовь моя была платонической, доказывается тем фактом, что не привела она меня к нормальной, естественной и неосознанно остро желаемой физической развязке, – к супружеству.
      Вначале помехой сближению была моя восторженная робость. Затем – её «измена». Да с кем?! – С троюродным братом Витькой Козинским, пока я «путешествовал» по Енисею в 1987 году…
      Затем, – встреча и знакомство с Мариной. Это произошло в мае 1989 года (см. рассказ «Один майский день»). Жизнь, как быстротекущая река, вильнула в сторону и совсем поменяла русло. Началась новая жизнь. Новая не только для меня, но и для отца. Мы оба обзавелись семьями, продолжая жить в одной квартире. Но об этом – самом продолжительном и самом трагичном периоде нашей жизни – я расскажу в третьей части своих воспоминаний.

                Сочинская жизнь отца в 1982-1983гг.

      А пока, – немногое о его сочинском пребывании, о котором знаю со слов его самого, а также мамы, брата, друга семьи Ванечки Арзякова. (Последний, к сожалению, в возрасте восьмидесяти лет почил во бозе в этом году – 22 февраля 2021 года.)
      30 апреля 1982 года мама получила новую трёхкомнатную квартиру в г. Сочи по ул. Макаренко, 24. В конце апреля - начале мая отец уволился с завода, «выписался» из Лидской квартиры по 7-го Ноября, 10-1, и мы с самолетом Ту-134 из Минска перелетели в Сочи. Там мне устроили «маленькие» семейные проводы, и я вернулся в Лиду, откуда 13 мая 1982 г., согласно несохранившейся повестве, был призван в ряды СА (Советской Армии). 16 июня 1984 г., согласно штампу в военном билете, был демобилизован в запас, и уже на следующий день, около десяти утра, прибыл скорым поездом «Львов-Ленинград» в родную мне город. Отец к тому времени находился «дома».
      Но как он жил в Сочи? А совсем неплохо, судя по воспоминаниям родных и близких. Вот только ностальгия по родине, по любимой с детства охоте, уверен я, в глубине души не давали ему покоя.
      Он устроился работать в сочинский морской порт инженером по ОТ и ТБ (охране труда и технике безопасности). Должность эта бывает разной – в зависимости от характера производства. Бате, думаю, повезло. Он завел тесные знакомства с некоторыми капитанами местного пассажирского флота, после чего стал частенько по выходным дням ыходить в море на яхтах: ловить рыбу морскими снастями и способами, которым его там же и обучили; купаться в открытом море; вкусно выпивать (марочные вина, чачи-коньяки – «пойла» всех сортов  оттенков тогда хватало – хоть залейся), еще вкуснее – закусывать свежепойманной жареной рыбкой. Истинным «эпикурейцем» был мой родитель по всму духу и философии личной своей жизни, а стало быть, – «мудрецом».
      Не раз и не два брал он с собой в море Вовчика. Хоть тут повезло «Малому». О «женщинах на корабле» я ничего не знаю. Кажется, согласно старинной морской примете, «баб-с» на борту не было. Зато Ванечка Арзяков не раз вспоминал мне в личных беседах о батиной «всеядности» и о том, как несколько раз испрашивал он ключ от входной двери ванечкиной квартиры.
В конце концов произошло то, что и должно было произойти. Маме такой образ его пребывания на «благословенном юге» окончательно надоел, и она поставила перед ним условие: или он перестаёт «гулять», пьянствовать, пропадать из дома по выходным и «берётся за ум», или пусть уезжает в Лиду: там без хозяев оставалась «одна-одинёшенька» трёхкомнатная квартира, за которой, правда, присматривала семья Янушевских (бывший лесник и охотник, давний приятель отца Бронак – Бронислав Брониславович; его жена Галя и младший сын Лёнька, на год или на два младше меня), – жила там. Но, видимо, за ту шикарную, по советским меркам, квартиру очень тревожилась мамина душа (завистников на этой земле везде и всегда хватало).
В результате случилось то, что батя опередил меня в заселении и постоянной прописке по адресу нашего с ним временного убытия. «Потеряв» паспорт с сочинской пропиской и приехав в июле 1983 года в Лиду, он с помощью хорошо знакомой нашей семье начальницы паспортного стола Веры Михайловны (Гарайновой, кажется), выправил себе новый паспорт с лидской пропиской. И уже мне пришлось «испрашивать» его разрешения на постоянную регистрацию по месту жительства, тогда как, разведись он с мамой несколько позже моего «дембеля» и приедь в Лиду в ту пору, когда там находился я, роли наши, пусть и временно, и несущественно по сути своей, а поменялись бы. И уже не было бы у него морального права утверждать, что это я «пришел» в «его» квартиру, а не наоборот. Хотя, по сути, квартира была нашей общей и прежде всего – маминой, поскольку именно она в далеком 1978 году ее получала, работая главбухом стройтреста № 19 г. Лида. Мы с отцом были всего-навсего членами семьи, вписанными в ордер, так что прав на сохранившуюся после убытия мамы «на юга» жилплощадь у нас с ним было поровну.

                Моё знакомство и жизнь с Мариной. Свадьбы.

      В мае 1989 года мы познакомились с Мариной – моей будущей женой. Жить вместе стали спустя три недели после знакомства в нашей с отцом квартире, так как до меня Марина жила в общежитии Лидской обувной фабрики (так называемом «ЦПХ»), на которой работала.
      Отцу она сразу понравилась: скромная, молчаливая, работящая, да и родом из деревни, как и сам он. Плюс, молодая, красивая, с хорошей фигуркой. Особенно покорило его сердце, когда она, впервые приехав в Бурносы, сама, без какой-либо подсказки либо намека с моей или его стороны, стала наводить порядок в нашей «холостяцкой берлоге», а по факту – делать чуть ли не генеральную уборку всего нашего дачного домика.
      Именно после той сознательно-доброхотной уборки нашей дачи отец и порекомендовал мне Марину ни в коем случае "не бросать", а узнать поближе.
Что ж, я «послушался» родителя, и вот мы уже тридцать семь лет вместе...
      "Пойти за меня" я предложил ей в первый раз в октябре того же года: – спустя пять месяцев после знакомства. Но тогда она отказалась это сделать, боясь за судьбу своего отца, да и меня, пожалуй, как будущего мужа, поскольку батёк её в ту пору «мотал срок» в ИТК усиленного либо строгого режима где-то под Плесецком Архангельской области. Был у него там, «за кратами», добровольный защитник от лихих «наездов» зеков-братков некто Пугачёв – бригадир и едва ли не «смотрящий», либо «положенец» в их отряде. По словам Маруси, это был здоровый парень, явно «качёк», которого побаивались и слушались рядовые зеки. Он заметил Марину, когда они с матерью приезжали раза два к отцу «на свиданку». Она ему очень понравилась даже со стороны, издалека. Возможно, сказывался «голод» по женской ласке. И вот он, взамен за «крышевание» будущего моего тестя, застолбил у того «руку и сердце» его дочери заочно, - даже не общаясь с ней, пообещав по отбытии своего срока приехать в Белоруссию и жениться на Марине. "Жанюк" (в миру – Женя, Евгений) вынужденно согласился, даже не посоветовавшись ни с женой своей, ни с дочерью. Видно, совсем уж не сладко приходилось моему будущему тестю «тащить срок»… И это помогло ему выжить «на зоне» и вернуться в 1994-95 годах.
      И хоть я сам в те молодые годы свои «ничего после десантуры не боялся», твёрдо обещая любимой защитить её, если придётся, от «семи таких Пугачёвых», она, до поры до времени, оставалась при своём мнении.
      Ну а в другой раз - сама согласилась, будучи беременной.
      Свадьбу сыграли то ли пятого, то ли седьмого мая 1990 г. – в День радио по советскому календарю. Марусик была на пятом месяце, и живот уже, выпячиваясь слегка, натягивал свадебное платье...
      Пошли в загс, желая «оформить отношения» как можно быстрее, но не тут то было: у них там, оказывается, узаконенная процедура. Нужно сперва подать заявление не ранее чем за полтора месяца до регистрации брака; лучше – за три. Ну а по истечению срока явиться в загс к назначенному времени с полным комплектом нарядно одетых гостей, букетами цветов и принять участие в торжественной процедуре регистрации акта гражданского состояния.
      …Я вот пишу здесь и сам, время от времени, замечаю, как из «листвы» ниспадающих слов, строк торчат мои юридические «уши», выращенные за двенадцать с половиной лет одноименной профессиональной практики в должности юрисконсульта ещё на заре трудовой моей биографии. Что ж, ничто не проходит мимо и не исчезает бесследно!..