В три пятнадцать

(из цикла «Ментальный саспенс»)

Глава 1
Каждое утро Арно наливал себе чёрный кофе в кружку с отколотой ручкой. Кофе был крепким, почти горьким. Он пил его медленно, стоя у окна, и смотрел на сарай.
Сарай стоял в глубине участка, прижимаясь спиной к старому лесу. Крыша из старого железа блестела опрелой ржавчиной даже в сухую погоду. Дверь была сколочена из трёх досок разного цвета. Когда дул ветер с севера, створка постукивала. Тихо. Настойчиво. Как кто-то, кто не хочет привлекать внимание, но и уходить не собирается.
Арно переехал сюда два года назад. В городе он перестал спать. Врач сказал — «смена обстановки». Риелтор сказал — «тихое место, отличный воздух». А соседка, которая пришла знакомиться в первый же день, посмотрела на сарай, потом на Арно, потом снова на сарай и спросила:
— Вы уверены, что хотите именно этот дом?
— А что не так?
— Ничего, — она поправила воротник куртки. — Просто предыдущий жилец тоже сначала был уверен.
Она ушла. Арно тогда не придал этому значения. Он вообще перестал придавать значение вещам, которые не помещались в рабочие файлы на ноутбуке. Он работал корректором в издательстве. Правил чужие тексты. Стирал чужие ошибки. Иногда ему казалось, что вместе с ошибками он стирает что-то ещё.
Дом пах старым деревом и пылью, которая оседает медленно, годами. В прихожей висело зеркало в тяжёлой дубовой раме. Стекло было мутноватым по краям, как будто кто-то часто проводил по нему пальцами. Арно каждый вечер перед сном подходил к этому зеркалу и смотрел себе в глаза ровно десять секунд. Он делал это потому, что год назад перестал узнавать своё отражение по утрам. Десять секунд вечером помогали.
Он скрывал это от всех. Как и то, что иногда видит тени. Не чёрные. Скорее светло-серые. Такие бывают, если прищуриться и смотреть на угол комнаты в сумерках. Врач назвал это «последствиями длительного стресса». Арно назвал это «неприятно, но терпимо».
В тот вторник ничего не предвещало.
Он допил кофе, помыл кружку, сел за рабочий стол. Чужой роман. Триста страниц о любви и войне. Он исправлял запятые, потом перечитывал абзац и понимал, что не помнит ни одного слова. Просто водил пальцем по экрану.
Вечером он лёг рано. В спальне на втором этаже было прохладно. Окно выходило во двор. Он закрыл его, потому что слышал, как капает вода из желоба. Но потом понял: дождя не было три дня. И всё равно капало.
Он не пошёл проверять. Укрылся одеялом. Заснул.
Проснулся в три пятнадцать. Он знал время, потому что всегда просыпался ровно в три пятнадцать, если что-то было не так. Врач говорил — «циркадный ритм». Арно знал другое: так просыпаются звери, когда чувствуют хищника.
Тишина была странной. Не обычной ночной тишиной, а плотной, как вода в стакане, который поставили в морозилку. В ней не хватало чего-то. Какого-то фонового звука, который всегда был, но которого он никогда не замечал.
А потом он услышал шаги.
Снизу. Из гостиной.
Медленные. Кто-то прошёл от двери к окну. Потом назад. Остановился под лестницей. Потом снова пошёл.
Арно лежал не двигаясь. Он считал дыхание. Вдох — раз. Выдох — два. На десятом выдохе шаги прекратились.
Он встал. Взял телефон. Включил фонарик. Сошёл вниз.
Гостиная была пуста. Диван, стол, часы на стене с неподвижным маятником. Окна закрыты. Дверь заперта.
Но часы, которые он не заводил три месяца, качались.
Маятник ходил справа налево. Ровно. Мерно. Словно сердце, которое не принадлежит никому из живущих.
Арно сел на пол. Прислонился спиной к стене. И просидел так до утра, глядя на маятник. Он не моргал. Потому что каждый раз, когда он моргал, маятник оказывался чуть дальше от центра. К утру он висел под углом, которого не могло быть у физического предмета.
Но Арно уже не был уверен, что часы — физический предмет.

Глава 2
Утром он вышел на крыльцо. Трава была мокрой. Роса на низких листьях казалась маслянистой на вид. Он спустился по ступеням и сразу увидел её.
Мёртвая сорока лежала ровно посередине дорожки, ведущей к сараю. На спине. Крылья аккуратно сложены вдоль тела. Лапы вытянуты. Рядом — ни капли крови, ни одного вырванного пера. Так складывают руки покойнику в гробу, когда хотят, чтобы он выглядел достойно.
Арно не стал трогать птицу. Он вернулся в дом. Набрал номер соседки.
— Доброе утро. У вас там всё в порядке?
Молчание. Потом её голос — низкий, чуть хриплый:
— Вы трогали птицу?
— Нет.
— Хорошо. Не трогайте.
— Почему? Что это значит?
— Это значит, что кто-то её положил. А не уронил. Сорока не умирает на спине с закрытыми глазами. Это неправильная смерть.
— Откуда вы знаете?
— Потому что в прошлый раз, когда у моего соседа появилась такая птица, через неделю у него в подвале нашли старую детскую обувь. Пару. Одну надевали. Вторую — нет.
Она отключилась.
Арно стоял с телефоном в руке и смотрел в окно. Сорока лежала на том же месте. Но теперь её голова была повёрнута к дому. Ему показалось, или он действительно не заметил этого раньше?
Днём он работал. Пил кофе. Не смотрел в окно. К вечеру сорока исчезла.
На дорожке не осталось ни перьев, ни пятен. Только тёмное пятно, как будто кто-то пролил что-то маслянистое на гравии. Арно наклонился. Пятно пахло железом и чем-то сладко-приторным, и казалось чуть заметно пульсировало.
Он выпрямился и посмотрел на сарай. Дверь была приоткрыта. На ширину ладони.
Он точно помнил, что вчера закрывал её на засов.
— Эй, — сказал он в пустоту.
Никто не ответил.
Он подошёл к сараю. Пахло сырой древесиной и землёй. И тем же сладковатым запахом, что и пятно на дорожке. Он включил фонарик на телефоне.
Внутри было почти пусто. В углу стоял старый стул с прямой спинкой. Обивка порвана. На стуле лежала книга.
Тонкая. В тёмно-синей обложке. Без названия. Без автора.
Арно не приносил сюда книг. Он вообще редко читал бумажные книги после того, как начал работать с электронными файлами.
Он подошёл ближе. Обложка была тёплой на ощупь. Как будто кто-то только что держал её в руках. Он открыл первую страницу.
Там было его имя.
Написано от руки. Его почерком.
И дата. Не сегодня. Не завтра. Через двадцать три дня.
Он закрыл книгу. Положил обратно. Вышел из сарая. Запер дверь на засов. Потом проверил ещё раз. Потом ещё.
Той ночью он не подходил к зеркалу. Он сидел в гостиной, слушал, как маятник снова качается, хотя он снял его со стены и положил на диван. Маятник качался на диване.
Арно смотрел на него три часа. Потом взял и выбросил в мусорный мешок.
В три пятнадцать шаги повторились. Теперь они шли не из гостиной. Они шли из сарая. И приближались к дому.

Глава 3
На пятый день Арно позвонил Керну.
Керн был старым знакомым. Когда-то работал в полиции. Потом уволился. Не потому, что надоело. Потому что, по его словам, «нашёл дело, которое важнее». Керн не говорил, какое. Но иногда присылал открытки из маленьких городов без подписи.
— Слушай, — сказал Арно. — У меня тут странное.
— Странное — это как?
— Часы ходят без механизма. В сарае появилась книга с моим именем. И птица мёртвая лежала на спине.
Керн молчал долго. Минуту. Две.
— Ты не трогал книгу? — спросил он наконец.
— Трогал.
— Зря.
— Почему?
— Потому что такие книги не читают. Они читают тебя.
— Что это значит?
— Это значит, что я приеду завтра. А сегодня — не спи в спальне. Спи в гостиной. Со светом. И не открывай дверь в подвал.
— У меня нет подвала.
— Тем лучше. Но если он появится — не спускайся.
Керн отключился.
Арно заварил кофе. Чёрный. Горький. Сел на диван в гостиной. Включил торшер. Свет был жёлтым, маслянистым, он ложился на стены, как старая глазурь.
Он не спал. Он слушал.
Дом молчал. Но это было не молчание пустоты. Это было молчание ожидания. Как в комнате, где кто-то затаился за шторой.
В полночь он услышал звук. Не шаги. Не стук. Это было похоже на то, как если бы кто-то провёл ногтем по стеклу. Один раз. Снаружи. Со стороны окна, которое выходило в лес.
Он не подошёл к окну. Он знал, что нельзя. В книгах он вычитал это правило. И в собственной жизни он выучил его на ошибках, которые не рассказывал никому.
Звук повторился. Теперь ближе. Теперь с той стороны, где висело зеркало в прихожей.
Он услышал своё дыхание. Потом понял, что это не его. Потому что он задержал дыхание, а кто-то продолжал дышать. Ровно. Спокойно. С лёгким свистом на выдохе.
— Кто здесь? — спросил Арно.
Тишина.
— Я знаю, что ты здесь.
Ничего.
— Уходи.
И тогда голос ответил. Негромкий. Спокойный. Мужской. Похожий на его собственный, но с другой интонацией — более старой, более усталой.
— Ты не помнишь, почему уехал из города?
Арно замер. Руки легли на колени. Он не обернулся.
— Я уехал, потому что мне было плохо.
— Тебе было плохо не от города. Тебе было плохо от меня.
— Кто ты?
— Я тот, кого ты оставил в зеркале.
Арно резко обернулся.
В прихожей никого не было. Зеркало висело на стене. В нём отражалась пустая комната, диван, торшер и он сам — бледный, с тёмными кругами под глазами.
Но его отражение улыбалось.
Он не улыбался.
Он смотрел на своё отражение, и оно смотрело на него. Улыбка была медленной, почти ласковой. Как у человека, который знает то, чего не знаешь ты.
Арно встал. Подошёл к зеркалу.
— Ты не я.
— Я был тобой, — сказало отражение. — Пока ты не решил, что меня не существует.
— Ты — галлюцинация.
— Возможно. Но галлюцинации не оставляют книг в сарае.
Отражение моргнуло. Арно не моргал.
Он отошёл на шаг. Потом на второй. Потом взял с полки тяжёлую книгу в твёрдом переплёте и размахнулся, чтобы ударить по зеркалу.
Отражение подняло руку. И сказало:
— Если ты разобьёшь меня, ты не узнаешь, кто на самом деле стучит из сарая каждую ночь.
Арно замер.
— Он не я, — сказало отражение. — Он гораздо старше. И он не хочет тебя напугать. Он хочет, чтобы ты вспомнил.
— Что вспомнил?
— Почему ты уехал. И кого ты оставил в том доме. В том городе. Там, где зеркала были больше.
Арно опустил руку.
— Я никого не оставлял.
— Оставил. И ты знаешь это. Просто ты придумал историю, в которой ты ни в чём не виноват. А правда ждёт в сарае. В книге. На той странице, которую ты не дочитал.
Отражение перестало улыбаться.
— Иди спать, Арно. Завтра будет трудный день.
Оно моргнуло. И стало обычным отражением.
Арно простоял перед зеркалом до трёх ночи. Потом сел на пол в прихожей и заплакал. Он не знал, почему. Он просто плакал, и слёзы медленно текли по щеке. Они падали на край его рубашки, и мокрое пятно казалось чуть живым — будто пульсировало, как пятно на дорожке у сарая.

Глава 4
Керн приехал на следующее утро. С собой он привёз термос с чаем, два фонарика и небольшой металлический ящик с кодовым замком.
— Показывай сарай, — сказал он без приветствия.
Они пошли через мокрую траву. С утра прошёл дождь, и земля пахла железом и чем-то гнилым, сладким. Арно отпер засов.
Книга лежала на том же стуле. Открытая. На той же странице.
Керн наклонился. Потрогал обложку. Поднёс к носу.
— Кожа, — сказал он. — Настоящая. Не синтетика.
— Откуда здесь кожа?
— Вопрос не откуда. Вопрос чья.
Керн открыл ящик. Достал оттуда небольшой прибор, похожий на старый радиоприёмник. Поводил им вокруг книги. Прибор молчал. Керн посмотрел на него, потом на Арно.
— Он не реагирует. Это значит, что либо здесь ничего нет, либо здесь то, на что мои приборы не рассчитаны.
— Что это за прибор?
— Это детектор. Неважно чего. Важно, что он сдох.
Керн закрыл книгу. Запер ящик. Вышел из сарая. Долго смотрел на лес, потом на дом, потом на зеркало в окне прихожей.
— Ты знаешь, что тут происходит? — спросил Арно.
— Знаю, — Керн закурил. — Но, если я скажу, ты не поверишь. А если поверишь — сойдёшь с ума. Так что я скажу тебе другое. Тот, кто живёт в твоём отражении, не враг. Он — свидетель. А враг — тот, кто стучит в сарай по ночам. И он ждёт, когда ты откроешь книгу и дочитаешь до конца.
— Что там, в конце?
Керн выдохнул дым.
— Там твоё настоящее. Тот, которого ты забыл, когда решил стать «Арно».
Арно хотел спросить. Но не спросил. Потому что дверь сарая за их спинами медленно, без скрипа, закрылась сама собой.
Они обернулись.
— Уходи, — сказал Керн. — Забирай вещи и уходи.
— А книга?
— Книга останется здесь. Она привязана к этому месту. Как и тот, кто её написал.
— Кто её написал?
Керн посмотрел на Арно. Долго. Потом сказал:
— Ты. В другой реальности.
Он потушил сигарету о подошву ботинка, положил окурок в карман и пошёл к машине. Уже у самой дверцы он обернулся.
— Если ночью услышишь, что кто-то зовёт тебя по имени из сарая — не ходи. Но если ты всё-таки пойдёшь, то перед этим посмотрись в зеркало. И спроси у того, кого увидишь: «ты помнишь, почему я ушёл?»
— И что он ответит?
— Это зависит только от тебя, — сказал Керн. — Потому что вы — одно и то же. Ты просто забыл об этом.
Он уехал.
Арно остался один. У сарая. У зеркала. У книги, которая ждала, когда он вернётся и дочитает.
В тот вечер он не зажёг свет в прихожей. Он сидел в гостиной, слушал, как маятник мерно отсчитывает на диване, хотя он уже выбросил его два дня назад. И ждал трёх пятнадцати.
Потому что знал: сегодня он пойдёт в сарай.
Не потому, что хотел.
А потому, что не мог больше не знать, что написано на последней странице. И чьё имя стоит под датой, которая уже не через двадцать три дня, а завтра.
В три пятнадцать дверь сарая стукнула. Один раз. Приглашая.
Арно встал.
Подошёл к зеркалу.
И спросил:
— Ты помнишь, почему я ушёл?
Отражение помолчало.
Потом сказало:
— Я помню всё. Вопрос в том, готов ли ты вспомнить.
Он взял фонарик. Открыл входную дверь. И пошёл по мокрой траве к сараю.
А в доме остался только маятник, который тикал на диване, отсчитывая время до того, как Арно откроет дверь и прочитает на последней странице то, что он написал сам — но очень, очень давно. И когда он войдёт внутрь — книга будет лежать открытой. А за его спиной зеркало в прихожей покажет пустую комнату. Потому что Арно больше не будет в доме. И никогда не будет снова. По крайней мере, таким, каким он был до того, как спросил.

Арно шёл по мокрой траве. Ступени крыльца остались позади. Сарай приближался медленно, как будто дом не хотел отпускать его, а сарай — не хотел впускать. В воздухе пахло селеном и прелыми листьями. И ещё чем-то. Сладким. Тягучим. Таким запахом пахнет запертая комната, в которой кто-то долго и спокойно дышит.
Фонарик выхватывал из темноты доски двери. Серые. Старые. С проступившими волокнами, похожими на морщины. Засов был сдвинут. Арно не помнил, чтобы он отодвигал его днём. Но засов был именно сдвинут — аккуратно, без скрипа, как будто человек, который его открывал, знал, как не шуметь.
Он взялся за ручку. Металл был тёплым. На улице — плюс десять, ветер с леса. А ручка — тёплая. Как живая.
— Ну, — сказал он вслух. Сам себе. Чтобы услышать свой голос, а не тот, который ждал внутри. — Давай.
Он открыл дверь.
Внутри сарая было чёрно. Не просто темно, а чёрно, как в закрытом глазу. Фонарик ударил вперёд, и луч упёрся в дальнюю стену. Стул стоял на том же месте. Но не так, как днём.
Днём стул стоял спинкой к двери.
Сейчас — лицом.
Как будто тот, кто сидел на нём, встал и развернул его к гостю.
Книга лежала на сиденье. Открытая. Посередине.
Арно подошёл ближе. Пол под ногами был бетонный, но он показался ему заметно тёплым. И мягким. Как будто бетон только притворялся бетоном, а на самом деле был чем-то другим. Чем-то, что умеет быть тёплым.
Он нагнулся. Взял книгу на руки. Пролистал до страниц для заметок. Там были его записи. Его почерк. Тот самый, которым он когда-то писал в  своём ежедневнике: «я ничего не боюсь». Каждый день. Очень долго. Но сегодня между строчками кто-то вписал карандашом одну фразу: «Кроме одного».
Последняя страница была чистой. Почти. В самом низу, мелкими буквами, такими же, какими он писал в школе — неуверенными, с нажимом, — было выведено:
«Ты уже здесь. Осталось только вспомнить, зачем».
Арно выпрямился. Фонарик дрожал в руке. Он обвёл лучом стены. Пусто. Только старый стул, книга, пыль на полу, которая лежала странными полосами — не как наносит ветер, а как оставляет человек, когда метёт веником. Но веника в сарае не было.
А потом он услышал дыхание.
Не со спины. Не сбоку. Из-под пола.
Тихое. Ровное. С лёгким присвистом на выдохе, как у старика, который давно смирился с тем, что живёт не там, где люди.
Арно опустил фонарик. Бетон был целым. Ни трещины, ни люка. Но дыхание было там. Казалось, что там. Глубоко.
— Кто ты? — спросил он. Голос сел. Словно кто-то сжал горло изнутри.
Дыхание остановилось. На три удара сердца. Потом ответило. Не голосом. Не звуком. Ощущением. Как будто кто-то положил ладонь ему на затылок. Холодную. Сухую. С длинными пальцами, которые помнили, как гладить по голове, но давно разучились.
И вдруг Арно вспомнил.
Не умом. Телом. Как вспоминают боль, которой уже нет, но мышцы всё равно сжимаются.
Он вспомнил комнату. Другую. В другом городе. Обои в цветочек. Окно, выходящее во двор с качелями. И зеркало. Большое. В полный рост. В этом зеркале он стоял когда-то мальчиком и говорил кому-то: «Я вернусь за тобой».
Кому? Он не помнил лица. Только то, что в отражении была не комната. Там была другая комната. Такая же, но без мебели. С голыми стенами. И стояла там фигура. Тоже мальчик. Но старше. И серьёзнее.
— Это ты, — сказал Арно. Не в книгу. В пустоту сарая. — Ты — тот, кого я обещал забрать.
Тишина. А потом дыхание возобновилось. Теперь не под полом. За его спиной. У самой двери.
Он обернулся.
Никого. Только дверь, открытая в ночь, и кусочек мокрой травы, освещённой луной, которая наконец вышла из-за туч.
Но на пороге лежала вещь. Маленькая. Кожаная. Старая.
Ботинок. Один. Детский. Размер — примерно на семь лет. Шнурок развязан. Подошва стёрта с внутренней стороны — как у тех, кто косолапит.
Арно узнал его. Потому что это был его ботинок. Тот, который он потерял в пять лет. Мать тогда говорила — «выбросим, всё равно второй не найдётся». Но он не разрешил. Он сказал: «он сам вернётся».
Не вернулся.
Но нашёлся сейчас.
Он нагнулся, чтобы взять ботинок.
— Что ты хочешь? — прошептал Арно.
И тогда книга на стуле перелистнулась. Возможно ветром. Не одна страница. Сразу много. До самого конца. Корешок хрустнул. Обложка приподнялась. На последнем листе, где обычно пишут выходные данные, было написано одно предложение.
Он подошёл. Прочитал.
И сел на пол. Прямо на бетон. Потому что ноги перестали держать.
Там было написано:
«Ты не забыл меня. Ты просто не захотел помнить».
И ниже — его полное имя. Не «Арно». Настоящее. То, которое он сменил двадцать лет назад, когда уехал из того города и поклялся себе никогда не возвращаться.
Он посмотрел на детский ботинок. Ботинок был просто старым, пустым, со стёртой подошвой.
Он посмотрел на дверь. Там, в траве, стояла фигура. Не чёрная. Светло-серая. Почти прозрачная. Мальчик. Ростом ему по пояс. С лицом, которое он видел каждое утро в зеркале, когда ему было семь.
— Ты обещал, — сказала фигура. Не голосом. Ветром, который прошёл сквозь щели сарая.
— Я обещал, — ответил Арно.
— Тогда делай.
Арно не понял. Сделал вдох. И на выдохе понял, что выдыхает не только воздух. Что-то тёплое вышло из его груди вместе с дыханием и осталось висеть в воздухе перед фигурой. Тонкое. Белое. Как пар в холоде.
Фигура вдохнула это.
И стала чуть плотнее. Чуть виднее.
— Ещё, — сказала она.
Арно покачал головой.
— Я не знаю, что это.
— Это — память. Ты выдыхаешь то, что спрятал глубоко. Каждый раз, когда ты врал себе, что ничего не случилось, — это превращалось в воздух внутри тебя. А теперь ты отдаёшь его мне.
— А ты кто?
— Я — то, что ты не доделал. Я — комната, которую ты не закрыл. Я — слово, которое ты не сказал матери перед тем, как она ушла.
— Она умерла.
— Все умирают, — сказала фигура. — Но не все остаются в отражениях.
Арно встал. Сделал шаг к фигуре. Та не отступила. Он протянул руку. Ладонь прошла сквозь. Но на коже осталось ощущение — прохладное, гладкое, как поверхность старого зеркала.
— Чего ты хочешь на самом деле? — спросил он.
Фигура наклонила голову. Как делают дети, когда хотят задать важный вопрос, но боятся ответа.
— Я хочу, чтобы ты перестал убегать. Ты думал, что переезд — это побег. Но ты привёз меня с собой. Я был в книге. Я был в маятнике. Я был в той кружке с отколотой ручкой, которую ты не выбрасываешь, потому что она помнит вкус кофе, который ты пил в прошлом доме. Ты никогда никуда не уезжал. Ты просто построил новый дом вокруг старой комнаты.
Арно закрыл глаза.
— Что мне делать?
— Открыть книгу на первой странице. И прочитать то, что ты написал в тот день, когда решил забыть.
Он открыл глаза. Вернулся к стулу. Книга лежала уже не на последней странице, а на первой. Той самой, где было его имя и дата через двадцать три дня.
Но теперь дата изменилась.
Там стояло сегодняшнее число.
И ниже — ручкой, которой он не пользовался много лет, — синими чернилами, которые пахли чем-то старым, аптечным, — было написано:
«Я согласен помнить. Даже если это убьёт меня. Потому что лучше умереть настоящим, чем жить подделкой».
Это был его почерк. Настоящего. Твёрдый. Решительный. Не похожий на тот, которым он писал «Я ничего не боюсь» в блокноте.
— Ты уже сделал выбор, — сказала фигура у двери. — Ты просто не знал об этом. Книга не предсказывает будущее. Она записывает то, что ты уже решил в глубине, куда не смотришь по утрам.
Арно закрыл книгу. Взял её в руки. Она была тёплой, но теперь не обжигала. Просто тёплой, как ладонь человека, который держит тебя за руку, когда ты боишься.
Он вышел из сарая. Фигура исчезла. Трава под ногами была сухой. Хотя дождь был всего час назад.
Он обернулся на сарай.
Дверь была закрыта. Засов — задвинут.
Он вернулся в дом. Подошёл к зеркалу. Включил свет в прихожей.
В зеркале стоял он. Уставший. С тёмными кругами. С книгой в руке.
Но за его плечом, в отражении, на диване сидел мальчик. Тот самый. Семь лет. В одном ботинке. И улыбался.
— Ты вернулся, — сказал мальчик. Не вслух. Это прозвучало внутри головы.
— Вернулся, — ответил Арно. Тоже там же. Внутри. Головы.
— И теперь ты будешь помнить?
— Буду.
— Тогда смотри.
Мальчик поднял руку и показал на стену в отражении. Там, где в реальном мире висели часы, но без маятника.
В отражении часы были.
И маятник качался.
Не отсчитывая время. Отсчитывая что-то другое. Что-то, что не измерить секундами. Например, сколько раз человек может убежать от себя, прежде чем поймёт, что бежать некуда.
Арно смотрел на маятник. И вдруг понял, что не знает, кто из них настоящий — он, стоящий перед зеркалом, или он, отражённый в стекле, с мальчиком за спиной.
Он поднял руку. Отражение подняло тоже.
Но мальчик в отражении помахал ему.
Своей рукой. Отдельной.
И сказал:
— Ты уйдёшь завтра утром. Но я останусь. Не в сарае. В зеркале. И каждый раз, когда ты посмотришь на себя — ты увидишь не только себя. Ты увидишь того, кого обещал забрать. И если ты сдержишь обещание — когда-нибудь мы поменяемся местами. Ты войдёшь в отражение. А я выйду.
— Зачем?
Арно хотел спросить. Но не успел.
Свет моргнул. Раз. Два. Когда загорелся снова — в зеркале был только он. Один. Без мальчика. Без маятника. Без книги.
Книга лежала на полу у его ног.
Он поднял её. Открыл на середине. Все страницы были чистыми.
Кроме последней.
Там, мелким, почти невидимым почерком было написано:
«Ты сделал первый шаг. Осталось три. До следующей луны… Не опаздывай. Я не люблю ждать. Но ради тебя — научусь».
Арно закрыл книгу. Положил на стол. Выключил свет.
Лёг спать. Впервые за два года — без страха.
Но перед сном он всё равно подошёл к зеркалу. Посмотрел себе в глаза. И сказал:
— До встречи.
Ему никто не ответил. Но он почувствовал лёгкое дуновение. Тёплое. С запахом старой кожи и детского ботинка.
И улыбнулся в темноту.
Отпустило…