Бокусинго

На утреннем совещании командир части полковник Иванов объявил, как будто, между делом, что для офицерского состава вводится дополнительный временный наряд. Новость не то, чтобы кого-то расстроила, но и не обрадовала точно. Нарядов и без того хватало нашему брату. Караулы, дежурные по части, ответственные по подразделениям, оперативные группы – и это не весь список дежурств. И вот — довесок. Охрана. Кого? Пока молчок. Неясность, как всегда, только добавляла тяжести. Чуть позже картина прояснилась, и стало не до шуток.
Возле острова Танфильева произошёл инцидент с задержанием японского судна-нарушителя Государственной границы. Инцидент вышел жёстким: стрельба, шальная пуля — и японский моряк, который, может быть, и не думал умирать этим утром, уже не поднимется. Судно называлось «Киссин-мару 31». Кроме экипажа, на его борту обнаружили и краб, незаконно выловленный в наших водах.
Пограничники действовали чётко: судно задержали, под конвоем увели в портпункт Южно-Курильска. Команду взяли под стражу. На капитана завели уголовное дело и доставили его в … Дом дружбы между русским и японским народами.
Звучит как горький анекдот, как издевка судьбы, которую могли бы придумать в плохом кино: японец в наручниках, под охраной, въезжает в здание, названное именем дружбы. Только в руках у него не оливковая ветвь, а статья обвинения. Первое время с ним держали двух матросов с «Киссин-мару 31», но после допросов их отпустили, передав японской стороне.
Сегодня в том самом Доме дружбы в Южно-Курильске располагается гостиница. Потому что дружба между Россией и Японией, если говорить честно, давно уже перебралась на другой берег и смотрит оттуда холодно и исподлобья.
Но в две тысячи шестом году на высоком международном уровне, как облака над Курилами, решили, что японского капитана поселят именно в Доме дружбы. Для следствия, чтобы всё было по-цивильному, хоть и под замком.
Весть о моём завтрашнем наряде принес «чёрный вестник». Солдат, приложив ладонь к козырьку, застыл передо мной статуей. Его служба была проста: обойти всех, кому завтра заступать в наряд, и вручить судьбу — под роспись.
— Товарищ капитан, вы завтра заступаете на охрану в Дом дружбы.
Голос у парня был ровный, привычный. Взгляд — сквозь меня. Своё дело он знал.
— Понял. Давай распишусь.
Черкнул роспись в журнале. Мы звали таких «чёрными вестниками» — не со зла, а по привычке. Новости, которые они носили, редко пахли мёдом. Чаще — порохом и бессонницей.
Наряд выпал суточный: с утра до утра. После дежурства — выходной, и это уже подарок. Не то что караул: заступаешь вечером, а после смены выходных не дают — никакого отдыха.
Вечером, перешагнув порог дома, я глянул на сына. Лёха сидел за столом, рисовал что-то военное — танки, вертолёты, вечный мальчишеский рай.
— Лёха, поедешь завтра со мной? — спросил я как можно будничнее, будто речь шла о походе в магазин. — Японца будем охранять.
Сыну было девять дет. В военном городке для пацана раздолья немного: заборы, плацы, да скука, что звенит в ушах. Поэтому я брал его с собой везде, где только мог. Он был моим теневым адъютантом, молчаливым и преданным.
Он, конечно, согласился. Кивнул, даже не обернувшись, но я видел, как дрогнули уголки губ. Для него любое приключение — праздник. Даже если это просто охрана какого-то японца в доме с нелепым названием.
По инструкции брать с собой ребёнка мне, скорее всего, не полагалось. Но была одна тонкость, которая всё решала: инструкций не было вообще. Никаких. Ни строчки, ни подписи, ни грифа «секретно». Только устное: «Надо, капитан».
Поэтому следующим утром я получил табельный пистолет Макарова, патроны к нему и, запрыгнув в УАЗик, заехал за сыном.
Он уже ждал, собранный, серьёзный, чуть взъерошенный. Маленький солдат без погон.
— Ну что, поехали, — сказал я, и движок взревел, разрывая утреннюю тишину военного городка.
Внутри «Дом дружбы» дышал Японией. Здесь всё подчинялось тому самому восточному стремлению к пустоте и простоте — ни единой лишней вещи, ни броской детали.
Офицер, которого я сменял, обронил пару фраз, словно выдохнул:
— Всё тихо. Японец спокоен, три раза ходили в магазин.
Я заглянул в холодильник — и присвистнул. Он был забит под завязку: фрукты, овощи, рыба, всё, что душе угодно. Условия для арестанта — люксовые: капитан японского судна, задержанный за незаконное пересечение границы, жил здесь важным гусём, а не пленником.
Рассказывают, что те двое, которых уже передали японской стороне, тут вообще гуляли: пили сакэ и жрали, как лошади, — будто не под стражей, а на курорте.
Капитана звали Набору Сакасита. Имя было выведено на тетрадном листке, вложенном в русско-японский разговорник. Книжка лежала на видном месте, на столе, — словно приглашение к разговору, которого у нас так и не случилось.
— Здорово, японец, — бросил я, зная, что он не поймёт ни слова.
Набору Сакасита оказался крупным, коренастым — выше среднего роста, с лицом, на котором застыла злоба, как каменная маска.
— Лёха, хочешь лапши? — улыбнулся я. — У самурая тут полный багажник этого добра.
Самурай — так я окрестил его про себя — сидел с японской газетой в руках и демонстративно не замечал нас. А Лёха, словно мальчишка в чужом доме, с детским любопытством бродил по гостиной, заглядывая в шкафчики и на полки, изучая чужую жизнь, запертую в этих стенах.
Для верности я запер дверь изнутри. Смешно, конечно: в «Доме дружбы» даже решёток на окнах не было. Здание и не думали приспосабливать под тюрьму — японец мог в любую минуту сигануть на волю. Да только далеко ли убежишь с острова? Мы здесь торчали не столько для охраны самурая, сколько для компании: сводить в магазин, прогулять, исполнить просьбу. Не приказ — именно просьбу, а не когда ему вздумается. Со мной он выбрался в посёлок всего раз, под вечер. А другие сказывали — мог мотаться по нескольку раз на дню.
Мы с Лёхой и в слова играли, и читали, и хохотали до упаду. Я выдумывал всё, чем занять сына, — домой-то его уже не отвезти, вот и крутился, лишь бы не скучал.
— Пап, хочу мультики, — сказал Лёха, и для отца это был закон.
По телевизору самурай смотрел боксёрский поединок на японском канале. Я взял пульт со стола и принялся щёлкать в поисках мультфильмов. Японских каналов было — хоть пруд пруди: сказывалась близость страны восходящего солнца. Наконец поймал наш, отечественный, где шёл мультик. Пульт лёг обратно на стол. Лёха расплылся в довольной улыбке.
Но самурай остался недоволен. Его лицо исказила злая гримаса. Он зыркнул на меня — так, будто примерялся к удару.
— Бокусингу! — выдохнул он, точно готовясь к схватке, и, выхватив пульт, переключил обратно.
— Какой, на хрен, бокусингу?! — я рванул пульт из его рук и вернул мультик на экран.
Раскрыл разговорник, забегал пальцем по странице.
— Ба, би, бо… бо…Бокусингу — бокс. Ах ты ж… Ну уж нет. Сначала мультик. Понял, боксёр? — я ткнул пальцем в телевизор, где «Чёрный Плащ» носился по экрану, потом — на сына.
Пульт я сунул в карман и для верности похлопал по кобуре на поясном ремне.
Самурай взбесился. Он швырнул тарелку в раковину — та жалобно звякнула — и ушёл к себе в «люкс», хлопнув дверью.
— Вот и сиди там, — крикнул я вдогонку.
Вскоре Лёха уснул на диване. Свернулся калачиком, дыхание стало ровным, ресницы дрогнули и замерли. Теперь я охранял троих: сына, его безмятежный сон и японца.
Из комнаты вышел японец. Зыркнул на меня волком, будто я был его личным врагом.
— Смотри свой бокусингу, — я кивнул на пульт, валявшийся на столе. Знал, что он не понимает ни слова, но говорить молча — не по-нашему.
Но про бокс самурай догадался. Схватил пульт, перещёлкал каналы и замер перед экраном, где один за другим мелькали бои. Круглосуточные, бесконечные. Я тогда сильно удивился: надо же, сколько в Японии боксёров. Словно вся нация вышла на ринг.
Я устроился в кресле с местной газетой. Читал, поглядывал на Лёху, на японца. Тишина стояла тягучая, как кисель. И вдруг — голос.
Самурай заговорил. Впервые за весь день. Что он бормотал — уму непостижимо, но жесты были понятнее любых слов: рука тянулась к двери, пальцы показывали на улицу.
— Самурай, — я медленно поднял палец, — а для кого здесь разговорник лежит?
Японец не глядя сунул руку в карман и вытащил деньги. Наши, российские. Бумажные купюры, хрустящие, настоящие. И снова — жест в сторону улицы.
«Надо же, — подумал я, — и деньги у него наши имеются. Не жизнь, а курорт. Люкс, лапша, наличка…»
Я понял, что он просит прогулку до магазина, почти сразу. Но воспитывать самурая не перестал. Слишком уж противной была его надменность. Словно он не пленный капитан, а важный гость, снизошедший до общения с русским офицером.
— Сиди и смотри бокусингу, — я показал японцу фигу. — Позже пойдёшь. Мани-мани.
Проснулся Лёха. Я как раз сварил пельмени — настоящую мужскую еду. Налил в тарелки густого бульона, посыпал перцем. Поели.
— И зачем тебе в магазин, самурай? — спросил я, вытирая губы. — В холодильнике продуктов на неделю. Ты тут что, слона собрался кормить?
Японец молчал. Но лицо его говорило громче любых слов. Он едва сдерживал раздражение. А может, и не пытался сдерживать вовсе.
К вечеру Лёха заныл: хочу шоколадку и газировки. В холодильнике такого добра не водилось — значит, дорога в посёлок.
— Япония, собирайся в магазин, — я махнул самураю на дверь. — Давай быстрее! Шнеля, шнеля!
Японец вышел первым и зашагал по дороге впереди. Мы с Лёхой — чуть поодаль. Он всё-таки задержанный, хоть и важный турист, а я при исполнении. Конвойный глаз не дремлет.
Дошли до ближайшего продуктового. Я остановился у крыльца и, улыбнувшись, бросил:
— Заходим по одному.
Самурай что-то зло пробурчал себе под нос и полез по ступенькам. В магазине он набрал какой-то японской ерунды — конфеток, леденцов, непонятной снеди. Расплатился с моей помощью, сунул сдачу в карман и молча вышел, даже не взглянув на меня.
— А ты грубиян, Япония, — сказал я ему вслед. — Где благодарность? Спасибо сказать — язык не отсохнет.
Вернулись в Дом дружбы. Я первым делом забрал пульт и сунул его в карман.
— Бокусингу на сегодня закончен, — объявил я. — Можешь писать своему консулу, можешь звонить. Теперь я смотрю новости.
Лёха, умяв шоколадку, довольно вздохнул и уснул на том же диванчике — свернулся калачиком, уткнулся носом в подушку. Я спать не собирался. Чувство ответственности давило на плечи тяжёлым грузом: за сына, за задачу, за этого вредного японца. Пусть не расслабляется — он под охраной, хоть и в люксе.
— Самурай, отбой в погранвойсках, — я махнул рукой в сторону его комнаты. — Иди к себе. Бокса не будет.
Он зыркнул на меня исподлобья. Видно было, что недоволен. Видать, на вечер у гражданина Сакаситы были свои планы — может, очередной бой, может, ещё какая японская забава.
«Совсем распустили тебя тут», — подумал я, провожая его взглядом. И сам себе кивнул: правильно делаю. Порядок должен быть.
Японец ушёл к себе и до утра не показывал носа. Ни звука, ни шага, ни скрипа двери — будто провалился в татами. Я сидел у телевизора, пялился то в новости, то в какой-то фильм, но сюжет скользил мимо, не задерживаясь в голове. Уши ловили каждый шорох и каждый скрип.
«Если самурай решит сбежать через окно… — ворочалась мысль. — Хотя какой, к чёрту, побег? Не убежал же до сих пор. Да и куда бежать-то, на острове?»
Я не спал всю ночь. Только под утро, когда небо за окном начало сереть, задремал прямо в кресле — рядом с сыном, локтем чувствуя его тёплое дыхание.
Утром растолкал Лёху:
— Вставай, сынок. Скоро домой.
Позавтракали японской лапшой быстрого приготовления — запарили кипятком, пожевали молча. Еда как еда, солдату не привыкать.
Из комнаты вышел японский гражданин и даже не взглянул в мою сторону. Начал греметь посудой на кухне — громко, напоказ, словно мы были пустым местом.
— А самурай-то с гонором, — я кивнул в его сторону, сказав не то себе, не то Лёхе. — Закон российский нарушил, а ведёт себя так, будто семечки украл на базаре.
Приехал сменщик. Знакомый старлей, свой парень. Я вкратце пересказал прошедшие сутки, будто рапорт отбарабанил, и подвёл черту:
— Наглый японец.
Уже у дверей я остановился. Лёха стоял рядом, держал меня за руку. Я обернулся и, поймав взгляд самурая, произнёс громко, чтобы долетело до самых дальних уголков гостиной:
— Прощай, бокусингу. Надеюсь, приговор задержит тебя в нашей стране лет на несколько.
Японец зыркнул на меня волком. Он понял только одно слово — «бокусингу». Бокс. В его чёрных глазах мелькнула злость, смешанная с досадой. Но он промолчал.
Я захлопнул дверь. И Дом дружбы остался позади.