Серый

Увлечение голубями к Фёдору Акимовичу пришло уже на склоне лет. Раньше, как-то, всё времени не было. А теперь, оказалось, его девать некуда. Вот и нашёл старик себе развлечение: выйдет во двор, заберётся в самый дальний угол, и сидит себе, потихоньку на лавочке, рассыпав у ног хлебные крошки.
Голуби быстро смекнули, что к чему. Двор у нас был старый, стены поросли плющом, а под карнизами крыш, будто специально для птиц, располагались отверстия-отдушины вентиляции. Там голуби и жили. Постепенно они привыкли к нам, а мы – к ним. Порядок как-то сам собой наладился, и лишь иногда нарушался неугомонными мальчишками.
Теперь у голубей появился свой покровитель. Возле него они чувствовали себя особенно свободно: важно вышагивали, хлопали крыльями, периодически срывались с места и, с шумом делая несколько кругов над домами, неизменно опускались к скамейке.
Был у Акимыча и свой любимец, среди этой пёстрой разнохарактерной братии – большой серый голубь с голубым отливом на крыльях и белыми пятнышками на груди. В то время как остальные привыкли к человеку, и позволяли даже брать себя в руки, этот никак не поддавался стайному настроению: крошки склёвывал с достоинством, настороженно осматриваясь вокруг, готовый в любой момент дать дёру. Акимыч и не пытался его приручить. Только однажды он его долго ловил, увидев, что обе лапки птицы запутаны в обрывках ниток. Потом поймал и, распутывая, приговаривал:
– Ишь, какой бунтарь выискался! Другой бы на твоём месте сам ко мне прилетел. Да ещё спасибо сказал бы, хоть и не попугай. А то… Ладно, лети.
Но голубь не рванулся из рук. Осторожно опустился рядом со скамейкой и замер, уставившись на Акимыча красным глазом. Акимыч удивлённо крякнул, потом спросил, как человека:
– Ну, чего загрустил-то, родной? Приключение-то закончилось…
Голубь не шелохнулся. Акимычу даже не по себе стало. Он осторожно протянул руку в сторону птицы:
– А, ну-ка, иди сюда, угрюмец, ты, эдакий…
Но голубь, словно очнувшись, посмотрел на Акимыча другим глазом и, громко захлопав крыльями, скрылся за деревьями. Старик ещё долго сидел, безучастно разглядывая копошащихся у ног голубей, и вспоминал тот взгляд Серого: очень похожий на человеческий, усталый и сильный.
… А соседский пацан опять разорил гнёзда на чердаке! Правда, в этот раз ему самому здорово досталось: какой-то голубь со всего маху врезался хулигану в голову и рассёк лоб. Мать прижгла царапину зелёнкой, а отец всыпал ремнём по другому месту, чтоб впредь неповадно было. На этом данный инцидент для них был исчерпан.
На другой день Акимыч, почему-то, ждал именно «своего бунтаря», но его не было. Акимыч облазил весь чердак, но вернулся ни с чем. И только вечером второго дня, прогуливаясь по двору, он увидел Серого на карнизе дома. Старик кричал, размахивал руками, бросал крошки, но голубь лишь переступал с лапки на лапку.
«Гора не идёт к Магомету, Магомет пойдёт к горе», – Акимыч полез на крышу. Вскоре он спустился оттуда, держа в руках своё сокровище, и заторопился домой.
Жил он один. Дети давно поразъехались, а внуки навещали редко. Кто сейчас часто навещает своих бабушек и дедушек?
Оказалось, у голубя вывихнуто крыло. Осторожно, шепча что-то под нос и сюсюкая, Акимыч вправил крыло, опустил птицу на подоконник и устало улыбнулся: «Порядок». Потом открыл окно, а сам сел на табурет, взяв со стола стакан с холодным чаем. На этот раз голубь оставался на месте недолго. Лишь несколько раз, словно пробуя, хлопнул крыльями, затем выпорхнул на улицу, сделал круг у окна, видимо, в знак благодарности, и исчез.
Спал старик плохо. Болело в груди. Врачи говорили, что годы берут своё. В кабинетах Акимыч бодрился, шутил, а выйдя из больницы, хватался за сердце и спешил к своим голубям. Они его успокаивали.
Прошла осень. Наступила зима. Несмотря на мороз, форточка в комнате Акимыча всегда была открыта. Не раз Серый садился на раму, но не влетал в комнату, а всё смотрел то одним, то другим глазом на старика. А тот стал совсем плох. На улицу уже не выходил, и почти не вставал с кровати. Присматривала за ним соседка, тётя Нюра – бойкая, добродушная старушка. К голубям она была равнодушна, но уважала любовь к ним Акимыча.
Умер Акимыч тихо. Так же, как и жил. Приехали сыновья, внуки. Пришли старики, проститься с товарищем. Всё было по-человечески, «по путю». Похоронили, справили поминки, разошлись. Уже к вечеру тётя Нюра взялась убрать посуду со стола в осиротевшей квартире. Услышав хлопанье крыльев, обернулась: Серый сидел в проёме форточки и, слегка опустив крылья, как бы кланялся, переступая с лапки на лапку.
– Ну, чего расплясался? Нету больше Акимыча. Слышишь? НЕ-ТУ! Умер он. Схоронили, царство ему небесное. Так что, лети с миром, милок-голубок. И не прилетай сюда больше…
С этими словами она подошла к окну, и протянула руку, чтобы закрыть форточку. Но Серый не улетел. Он перестал кланяться, и уставился гипнотизирующим взглядом на тётю Нюру. Та остолбенела. На миг ей показалось, что в красном радужном глазу голубя наливается слеза.
– Да, иди ты! – она всплеснула руками и села на краешек кровати, сама заплакав. – Животинка, ведь, безмозглая, а всё туда же! Что ты понимаешь-то, птаха?!
– Есть, небось, хочешь? На…
Она протянула на ладони хлеб. Серый не шелохнулся.
– Ну, чего тебе надо-то, а?
Голубь опять закивал. Тётя Нюра перестала плакать, и, утирая слёзы кулаком, удивлённо залепетала:
– Да ты, никак, понимаешь всё? Только сказать не можешь. Как собака, да? Акимыча хочешь увидеть? Опоздал, милок. Закопали его. Слышишь? ЗА-КО-ПА-ЛИ! Всё, хватит мне нервы трепать! Кыш!
Серый не сдвинулся с места.
– Ну, нету здесь Акимыча! – доказывала тётя Нюра. – Видишь, нету! И не будет. Никогда… Да, ладно, сиди, пока не надоест…
Она выключила свет, и ушла к себе. Утром зачем-то вернулась, и обомлела, застав Серого на том же месте, в той же позе.
– И долго ты так собрался сидеть? Пока с голодухи не подохнешь? На, вот, поклюй…
Голубь не шевелился.
– Раз уж ты всё понимаешь, то пошли со мной, я тебе покажу, где Акимыча схоронили. Может, хоть тогда успокоишься.
Тётя Нюра неожиданно быстро успела привыкнуть, что голубь её понимает, и даже не удивилась, выйдя из автобуса: Серый сидел на столбе неподалёку. Молча прошла она среди разномастных могилок, и остановилась у скромной оградки.
– Вот здесь лежит твой Акимыч, – тихо сказала она. – Светлая ему память. Добрый был человек.
Голубь слетел с ветки, и опустился на свежий холмик. Тётя Нюра постояла ещё немного, всплакнула, и пошла обратно.
– Это ж надо так птице полюбить человека! – рассуждала она по пути. – Понимает ещё, чего-то… Ничего, погорюет и улетит в своё гнездо. А там, глядишь, с ним вместе опять Акимыча попроведуем… Совсем из ума выжила, старая! – тётя Нюра покачала головой, и поднялась по ступенькам в автобус.
Неделю Серого она не видела. А когда вернулась к Акимычу «попроведовать», долго молча стояла и смотрела на голубя, распластавшегося на земле, крыльями, словно руками, обнявшего своего друга. И среди бумажных цветов и пожухлых листьев было что-то невыразимо беспомощное в этом порыве птицы отблагодарить человека, отдать последнее – жизнь – в ответ на его любовь.
Тётя Нюра, наконец, глубоко вздохнула. Потом, бережно накрыла Серого принесённым букетом живых цветов, и быстро-быстро пошла обратно, чуть слышно шепча, что надо бы поставить две свечки в церкви, хотя она давно уже туда не ходила…

Рубцовск, 11 декабря 1987 года