Доброта умоляет стыд

 

  Пришла пациентка — молодая женщина. Она записана мной к коллеге ортодонту, прибыла на консультацию. Это второй визит. Из нашей команды сегодня: я-протезист (руководитель), ортодонт Алевтина, ассистентка Малика — все женщины. Ортодонт передала мне гипсовые модели челюстей, они отлиты с небольшими дефектами, для нас достаточно видеть общую картину — расположение зубов и утрату верхнего моляра. Я провожу пальцем по твердому гипсу там, где затянулась лунка, и вижу нормальную втянутость. Сейчас я с коллегами поскольку: буду  восстанавливать зубной ряд, как протезист; желаю участвовать в совместной консультации (пациентка демонстрирует мне, сколь трудно ей удерживать высоту прикуса, она двигает челюстью вправо-влево); и наконец — я испытываю заботу, желание взять её «под крыло». Я-протезист и клиника рекомендованы пациентке. Она готова ввериться нам, даже покорна, что располагает к ней. Я предоставляю коллеге консультировать, поворачиваюсь к Малике и тихо задаю вопрос касаемо карточки. Прямо здесь вершится таинство медицины: в большом кабинете, одном из лучших для дантиста, собралось столько профессионалов, сколько бывает у клиники высокого уровня; воздух чист, серо-голубой полумрак заполнен пятнами света, где необходимо. Раздается голос за моей спиной: «Она квир, она квир, я говорю, она квир! », — уверенный, бесстрашный, твердый — голос Васи, моего университетского друга. Он вправе говорить, поскольку близко знаком с пациенткой. Как появилась здесь его натура? Вопрос к ассистенту врача был о другом. Ему послышалось. Пациентка не протестует. Все примолкли. Я обескуражена, потрясена, мне  неловко за пациентку. Однако ее спокойствие сливается с вердиктом Васи, точно бы она принимает себя такой, как декламировал он.
 Консультация закончена. Мне-руководителю нужно проверить карточку пациентки, она у меня на руках.
— Будто из вашего сна, — говорит пациентка с доброй, всепрощающей улыбкой. Она сидит на диванчике напротив меня. Она молода, но я вижу, что ее поврежденные зубы, действительно, нуждаются в лечении. Это не смущает её: доброта умоляет стыд.
— Вы о чём? — с тайной радостью спрашиваю я.
— О встрече. Мужчина приходит к врачу, видит на стене вещицу и спрашивает: кто ее сделал? Я работаю врачом-психиатром.
  То, что она моя тайная почитательница, коллега, да еще специалист, по профилю которого я сама пациентка — трогает меня до глубины души! Мой восторг похож на счастье, признание — не меня, а её — через интерес к моему творчеству. Почему в этот миг я думаю о макраме?
  Счастье — счастьем, я должна закончить формальность. Деликатно листаю её карточку. Нужно найти имя и договор с клиникой, что в начале. Дальше идут страницы, куда пациентка вклеила часть жизни: вырезки из журналов, собственные письмена, заметки, что-то весьма личное. Пусть останется её тайной. Где же имя? Нашла. Оно не совпадает! Минуту я в замешательстве.
— Вы записались к нам под другим именем, придя в первый раз?
— Да, — отвечает она.
 Теперь сходится: договор на настоящее имя, карточка тоже. Я знала её под вымышленным. В самом деле, человек имеет право на тайну своей личности. Пациентка могла из осторожности прийти под чужим именем. Разве я не меняла имя по причинам в течение жизни? Меняла. Васе взбрендило разоблачить её тайну. Судя по карточке, не единственную. Нет, он сказал это с требованием признания. Я ощущаю симпатию. Уважение к пациентке, её личным качествам, проникает в меня глубже.
———Конец сновидения———

  Рассказав в это, у меня сохраняется чувство неловкости, будто я ещё в ответе за слова Васи, общее молчание коллег и пациентки, точно попала в неудобную ситуацию своего сна. Хочется заговорить с ним, но не получается. Блузка кажется тесной, груди большими, хотя это вовсе не так, а вдох даётся с усилием, точно я не добрала воздуха, чтобы сделать гребок под водой. Он молчит, смотрит на меня с интересом. Знаю, что «отражает» моё молчание, ждёт, когда я решусь и заговорю первая, или поменяю позу — тогда он сядет похожим образом. Мне не хочется говорить. Хочется молчать рядом. Мы и так много разговариваем. Изучу его кабинет, что могут сказать о нём вещи? Кресла, на которых мы сидим, в стиле двухтысячных с высокой спинкой, мягкими подлокотниками — поставлены напротив друг друга под небольшим углом — одинакового размера, обтянуты флоком редкого абрикосового цвета — явно под заказ. Под креслами, на полу между ними, бухарский (предполагаю) шерстяной ковёр с зороастрийским  орнаментом на фисташковом фоне. Я всегда разглядываю его, чтобы отвлечься на сложной теме. У меня свой столик в два этажа: на круглой верхней столешенке, схваченной чёрным стальным ободом, лежат салфетки, туда я ставлю напиток — молоко или сок, или стакан для пациентов, чтобы налить в него воду — она в графине на консоле у стены. На нижнем ярусе столика, формой напоминающего четырёхугольную звезду со срезанными лучами, стоит массивная серая керамическая чаша, всегда чистая, всегда пустая. Я пару раз бросила в нее мокрую заплаканную салфетку. Мой столик как будто в марокканском стиле, он стоит на изогнутых ножках справа от меня. Здесь же справа на стене, в виде фонаря, закреплён светильник с зелено-оранжевыми сотами марокканского стекла. Вечером он включён, свет от него падает на мой столик и рассеивается по комнате. Кружка Николая, блюдца и деревянный полированный поднос с салфетницей стоят на его столике — тоже из стеклянного верха, но на светлых ножках под белый клён. Я уже знаю, что набор его посуды — это villeroy & boch. Периодически на подносе появляется граненый стакан в стиле баккара. Такой же, немного другого дизайна, ставится мне для воды. Чувствуется тяга Николая к уникальным вещам, впрочем, я не знаю истины — кто их выбирает и украшает ими его кабинет. Я не решаюсь спросить: может оказаться, что его жена, тогда я перестану мечтать о нём. А может он одинок, выбирает вещи сам, и тогда я буду желать его ещё больше. Знаю, что это ни к чему.
  На низких подставках такого же цвета, как столик Николая, сгруппированы  растения — все они у окна, тянутся и свисают из глазурованных керамических горшков, тоже редких, где-то раздобытых. Другие два растения в напольных горшках поставлены в углах стены по левую руку от меня. Я бы не сказала, что растений много, они красивы и ухожены, половина из них высокие, другие — компактные и развесистые, в них я не разбираюсь. Второе окно свободно, к нему можно подойти. Я так делала на наших встречах. На стене между окон висит овальное зеркало в темной, искусной раме. В нём виден краешек напольного светильника, который стоит рядом. Профиль Николая, когда он садится ближе к краю своего кресла, тоже появляется в зеркале, это доставляет мне удовольствие.  Получается, что моё кресло обращено на окна, а его — наискось от них. За окнами растут кусты — здесь первый этаж — весной они расцветают. Рядом стоит дерево, не то липа, не то вяз, с низко опущенной, протянутой ветвью — туда любят усаживаться птицы. Закрыть окна можно лёгкими шторами в горизонтальную полоску с едва уловимыми нитями того самого редкого абрикосового оттенка.  Стены выкрашены в светлую полынь, пол — натуральный паркет, потолок высокий. На стене слева и у входа в кабинет открытые массивные полки, на них его книги по медицине — добротные толстые и небольшие здания, а также что-то личное о спорте и, кажется, о кораблях. На полках то тут, то там расставлены чудесные вещицы, ведь Николай психиатр, специалист по глубинам души. Вещиц много, мне не перечесть их. Пожалуй, сегодня привлекает хрустальная лошадка янтарного цвета в стиле ампир, ее голова опущена, морда прижата к шее. Конечно, на стенах есть картины — изображения растений, абстракции, фигуры, литографии в цвете, помещенные в паспарту. Никаких лиц и пейзажей. Можно только догадываться, что это люди или ландшафт, изучать цвет и оттенки. В целом создается впечатление приятной комнаты, сделанной со вкусом, наполненной далеко не сразу специалистом, который разбирается в уюте и гостеприимстве не хуже, чем в своей профессии. После созерцания его кабинета моя неловкость ушла, стало спокойнее. Определённо, его обстановка и присутствие способны лечить. В следующий раз я рассмотрю другие детали, а теперь мне наскучило. Я желаю поговорить с ним, услышать его голос.
— Моя пациентка из сновидения чем-то выделялась. Даже не тем, что сказал о ней Вася, — говорю я.
— Чем же? — спрашивает психиатр.
— Всепрощением. Добротой. Она что-то ценное вклеивала на страницы своей медицинской карты, будто бы сама создавала её историю.
— Кого не простили вы, Клара?
— Я?
 Он кивает.
— Я бы хотела простить отца. Да и маму тоже.
— Вы говорили, что вам не хватает на это душевных сил.
— Я сказала так несколько месяцев назад. Возможно, душа посылает мне людей в сновидениях, которые чему-то учат.
— Несомненно. Чем отец провинился перед вами? Вы говорили об особом контакте с матерью. Отец с ваших слов был вам другом.
— Да, был другом. Он страстно желал сына. Когда мой пол при рождении был определён ошибочно, то есть меня сочли мальчиком, папа был счастлив, ликовал. Брал меня с собой, возил на мотоцикле, учил, как не удариться в грязь лицом и снова встать после драки. Ему нужен был продолжатель рода, для него настоящий ребёнок — это сын, а дочки — так, приложение. Я говорила вам, что у меня две старшие сестры. Отец не жаловал их, они ревновали, вся любовь доставалось мне. — Он кивает, слушая меня. Расставил ноги, облокотился руками на бёдра и сложил кисти в замок. Я смотрю в его синие глаза. — Представьте себе состояние отца, когда случайно на осмотре уролога по поводу пиелонефрита у меня выявили неправильное расположение половых желёз и,  дальше обследовав, обнаружили тестикулярную феминизацию — разновидность гермафродитизма.
— Женское развитие на чисто мужской основе, —  вкрадчиво говорит он.
— Именно. Мой генетический пол мужской. А дальше, как объясняли врачи, из-за «аварии» в организме начал проявляться женский фенотип: не росли волосы на лице, а вот грудь стала заметной, хоть бюстгальтер надевай.
— После того, как была выполнена коррекция и смена пола, как сложились отношения с отцом?
— Неважно. Сначала он протестовал, ходил по врачам, говорил им, что отнимают у него сына, угрожал, потом смирился, но дело не в этом. У меня к тому времени возникла любовь к девочке Наде, ведь я была мальчиком до постановки диагноза. Хотела проститься и объясниться с ней, толком не знала, что делать, что говорить, рассчитывала на помощь родителей. Они были очень консервативными. Отец в сердцах сказал мне, что нечего с Надей говорить, а не то «станешь чёртовой лесбушкой». Мама написала ей скверное письмо. Наша семья собралась и всем составом уехала в другую область — там мне сделали операцию. Через четыре месяца гормонотерапии я стала неотличима от остальных девушек.
— Понимаю вас, Клара. Родители хотели защитить вас. Быть может, не могли справиться сами со сложными чувствами.
  Моё ощущение неловкости начало подниматься.  Надо ли ворошить прошлое? Блузка снова начинает сжимать меня.
— Вы знаете, пациентка из сновидения, кому я могла помочь с её улыбкой, словно дала мне пророчество.
 Вижу, как он выпрямился в кресле, вытянул шею, пригладив большим пальцем смолистые усы.
— «О встрече»?
— Нет. О том, что ещё не приснилось, не произошло. Я всегда прятала свою историю, как пациентка внутрь медицинской карты, но моя инаковость, непохожесть на других выходила наружу. Надо ли сопротивляться?
— Из чувства безопасности, Клара, некоторые вещи можно оставлять тайной. В сновидении вы рассуждали, что «человек имеет право на тайну своей личности». Даже врачу психиатру, любому духовному лицу, вы не обязаны сообщать о себе все до последней нитки. В конце концов, какой бы не была пациентка со слов Васи, вы ощутили уважение к её личным качествам и симпатию.
— Ощутила. Есть о чем подумать, Николай. Мужчина, Вася,  просит признать, что она квир. Хм. Через интерес к моему творчеству я признаю её. Скажите!
— Да.
— Среди предметов на стенах есть какой-либо, подаренный вам от мужчины?
 Он делает милое движение глазами по окружности, видимо, вспоминая, затем поворачивает голову и мельком осматривает кабинет.
— Множество. Например,  книги от друзей. Пожалуй, мой диплом — мне вручил его ректор университета, но это скорее заслуга, чем подарок.
 О, я не буду спрашивать, что дарили ему женщины! Клара, осталось всего две минуты.
— Если бы я подарила вам своё макраме, вы бы повесили его здесь?
— Только в том случае, если наша работа была бы окончена, и мы завершили бы встречи.
— Значит пророчество не о том.
— Как знать. У нас осталась одна минута. Клара, вам будто неудобно в кресле?
— Жмёт блузка. Мне неудобно в душе перед вами со всей моей правдой. Но я не сломалась от неловкости, осталось целой. Я бы хотела простить саму себя за чувство одиночества, каким себя окружила.
— Вы не сломались. «Доброта умоляет стыд». Порой одиночество необходимо, чтобы понять, какую дорогу выбрать. Я так понимаю, в вашей душе зародилось сотрудничество квир-психиатра, кто видит наперёд, и стоматолога, кто восстановит ей зубной ряд. Улыбка — это путь общения с миром, не так ли, Клара?
— Истинно так, Николай.
  Улыбаюсь ему.

 31.05.2026- 02.06.2026, Москва