Путь домой

  Поезда особенно громко грохочут на стрелках. Пока по ровной колее состав идет, то постукивание колес на стыках даже успокаивает: до-мой, до-мой, до-мой… И огни фонарей мелькают в окнах вагона так приветливо. А как стрелки под колесными парами, то и стук, и лязг, и визжание, и вагон мотается туда-сюда. Но без стрелок как обойтись? На стрелках колеи железной дороги то сходятся в одну, то наоборот делятся на две, а потом еще на две…

  Уже далеко за полночь. В общем вагоне полумрак, одинокая лампочка светится у каморки проводника. Проводник, пожилой мужчина с «буденновскими» усами и в потрепанной форменной одежде, как только билеты проверил у всех, набившихся в вагон пассажиров, так из купе своего больше не выходит. Руки локтями на столик в своем купе служебном поставил, головою о них оперся и думает думу свою. Наверное, о жизни своей никудышней.

  Пассажиры повалились кто куда смог и позасыпали. И на первой полке, и на второй, и даже на третьей, багажной, крепко спят измученные дорогой люди. Иногда даже по двое, по трое на одной полке уместились. Воздух в вагоне пропитан кирзовыми сапогами, портянками и запахом соленой рыбы. Все стены, все полки в вагоне замусолены, ободраны и исцарапаны надписями, потому как еще с далеких, довоенных времен, ходит этот вагон непрерывно, без положенного ремонта. Вагон называется «общий», вот и терпите сообща, зато билеты не дорогие. Не то что в плацкартном вагоне, а тем более в купейном. Там проводники даже в белых нарукавниках ходят и чай в мельхиоровых подстаканниках разносят! А при желании можно даже у проводника, за отдельную плату, кусочек сахара попросить.

  Мне, как пассажиру в железнодорожной шинели и в форменной фуражке, досталось «козырное» место у запотевшего окошка. Остальные пассажиры на меня с уважением посматривают. Хотя я, если честно, пока еще учащийся железнодорожного училища. Но еду по бесплатному билету, который положен всем работникам железной дороги один раз в год. Перед тем, как отправить нас на самостоятельную работу по своим депо, нам всем предоставили отпуск на десять дней, не считая дороги. Вернемся из отпуска и нам свидетельства об окончании училища выдадут и направление на работу в депо. И я уже знаю в какое.

  Вообще-то становиться железнодорожником я и не мечтал. Как только немцы ушли, еще и до окончания войны далеко было, а нас, пятерых пацанов, вместо школы в слесари на МТС (машинно-тракторную станцию) записали. Трактора мы ремонтировали с безруким фронтовиком дядей Федей, по фамилии странной Шакула. А еще сеялки, веялки разные, которые для сельского хозяйства, мы с ребятами ремонтировали. Здание МТС было еще довоенное, только вот крыша и часть стен были разбиты при орудийных обстрелах. Непонятно даже, то ли немцами разбито, то ли нашими, при наступлении, но в корпусе было очень холодно, как на улице, а в дождь, или в снег, так же мокро. Денег нам не платили, но зато кормили бесплатно в обед, по миске супа наливали и по большому куску хлеба давали. Мой друг Витька умудрялся половинку хлеба припрятать и домой, двум своим сестричкам вечером отнести.

  Когда война окончилась уже, и фронтовики начали массово в село возвращаться, пришел как-то под вечер к маме старый отцов друг Гриша Полищук, секретарь сельсовета, и долго шептался о чем-то с ней. Дядя Гриша очень дружил с моим отцом еще потому, что по призыву в Красной армии оба служили и воевали с басмачами в Средней Азии. А потом вместе кулаков-мироедов в селе и на окрестных хуторах раскулачивали и колхозы, по указанию партии, создавали. Когда дядя Гриша ушел, мама мне и рассказала, что всех молодых ребят и девчат будут из села на учебу отправлять. Девочек почти всех на ткачих отправят учиться. А мальчишек или в шахтеры, или в железнодорожное училище. Дядя Гриша посоветовал лучше в железнодорожники идти. Там и зарплата, и обеспечение получше будет. И работа престижная. Хотя в шахтах тоже неплохо платят. Но там поопаснее…

  Так что меня, собственно и не спрашивал никто. Получил направление у дяди Гриши в сельсовете, одел на спину котомку, с которой еще отец из армии пришел, и которую мама мне в дорогу снарядила, и поехал в железнодорожное училище. А что делать? Другие пацаны вон на шахты, на Донбасс поехали.

  В училище в назначенный день на поезде я приехал, а там нас таких двадцать человек из разных сел и районов собрались. Сначала покормили новоприбывших в столовой супом капустным да кашей, о потом одежду форменную стали выдавать. Черные брюки с гимнастеркой, да шинель с фуражкой. Ботинки выдали из грубой, необработанной кожи, тяжелые, на заклепках. И даже, неудобно рассказывать, черные трусы и синие майки нам, пацанам, выдали.

  Всю группу в один маленький кубрик поселили, посередине которого печка-буржуйка стояла. На каждые сутки два дневальных назначались, которые должны были печку топить и порядок в помещении поддерживать. Двухъярусные, железные кровати с облезшей краской много чего повидали и скрипели нещадно, едва повернешься. Одеяла выдали синие, солдатские, только когда совсем холодно было, то мы и спали не раздеваясь, ботинки только снимали.

  Обучение в училище проходило в ускоренном темпе. Во время войны много железнодорожников ведь погибли. Составы на железной дороге с паровозами и находящимися в них машинистами и кочегарами и наши партизаны подрывали, и немцы с самолетов бомбили. Поезда водить теперь некому оказалось. Вот и учили вчерашних пацанов срочно на кочегаров, да на помощников машинистов. Паровозы изучали больше на практических занятиях, теорией не нагружали слишком. Что ни день-два, то зачет или экзамен! С территории училища выход запрещен был, да мы нашли лазейку, когда нас от голода прикрутило совсем.
 
  Преподавали нам в основном старые машинисты, что с войны живыми вернулись. Одна только женщина нас русскому языку учила, жалела нас. Звали ее Тамара Петровна Лухменская. Она не носила никогда форменной одежды, как преподаватели мужчины. Приходила на уроки всегда в красивом платье с приколотым к груди цветочком. В другие дни одевала темно-синий, строгий костюм, но тоже с украшением на лацкане. У нее всегда были ярко накрашены губы, и красиво уложенная прическа, и веяло от нее всегда таким домашним, таким родным. И мы тянулись к ней, как к чему-то своему, близкому, к тому, что оставили мы так далеко в своих селах. И она это понимала. Никогда на нас голос не повышала, говорила так ласково, как только мамы умеют с детьми своими разговаривать.

  А мужчины очень строгие были. Покрикивали на нас и даже, иногда, могли слово нецензурное ввернуть! Любимую, по их мнению, пословицу фельдмаршала Суворова Александра Васильевича нам все повторяли: «Тяжело в учении – легко в бою!». И мы старались! Очень поскорее хотелось учебу закончить и на свой паровоз взобраться со своей личной «шарманкой».

  «Шарманка» - рундучок такой, металлический, у жестянщика, специалиста по «шарманкам» купленный, необходимый атрибут всякого, уважающего себя, железнодорожника, отправляющегося в поездку. В «шарманку» собирали в поездку еду: кусок сала, хлеба, иногда бидончик с борщом даже ставили. А когда домой после поездки возвращались, то несколько хороших, отборных кусков угля из тендера в «шарманку» можно было положить. Начальство на это глаза зарывало. А чем же железнодорожник печь должен дома топить в холодную зиму?

  А еще мы первую зарплату ждали! Так ждали! Большинство из нас деньги даже в руках не держали никогда. В колхозах ведь денег за работу не платили тогда, а трудодни начисляли, палочки учетчики в ведомости ставили, на которые по осени зерно могли выдать, или еще какие продукты. Кто такую возможность имел, должны были зерно, эти продукты на колхозный рынок отвезти и продать. Вы теперь поняли, почему все рынки в стране тогда «колхозными» называли? Кроме колхозников, будто, никто на них торговать права не имел! А тут зарплату станут нам платить. Да еще по 600-700 рублей в месяц. Это деньжищи ведь какие!

  Голод нас в училище преследовал постоянно. Нет, нас кормили в столовой, конечно, но порции давали очень маленькие. Может где-то там, при высоком начальстве, считали, что учатся в училищах дети, и им много еды не надо. А мы ведь пацаны все растущие! Всем уже по 16-17 лет! А может это в столовой нашей продукты усыхали, или уваривались, кто его знает? Потому что повариху нашу, бабу Варю, пожилую женщину повышенной упитанности, всегда муж с работы встречал, помогал ей сумки тяжелые домой донести. Бывало, что по несколько дней подряд только перловой кашей кормили. Бросала повариха в алюминиевую миску слипшуюся в тугой ком перловку. Пацаны перловку часто «шрапнелью» называли.

  Как-то раз даже «буза» в столовой произошла. Тарелки с кашей перевернули вверх дном и есть не стали, из столовой ушли. Потом всех по одному к замполиту вызывали. Замполита в училище звали Ефим Семенович Уманский. Был он толстым не в меру. Форменный китель на животе едва застегивался у него. Вот-вот пуговицы оторвутся! Пухлые щеки его двигались независимо от головы, когда он с нами разговаривал. Так казалось нам, что замполит постоянно всего боялся, и даже по сторонам постоянно оглядывался. Он все выяснить у каждого из нас хотел, кто же тот враг, что эту «бузу» затеял? Чтобы в особый отдел его передать. Даже исключением из училища каждому угрожал. Да все молчали…

  Позже, когда в училище мы освоились, то дырку обнаружили в заборе на территорию овощного склада, который за забором, по соседству расположен. И ночью стали туда за свеклою лазить. Свеклу эту «трофейную» резали пластинами и с маху прилепляли к железной стене печки-буржуйки, которой наш кубрик отапливался. Ох и вкусная получалась эта прижаренная на раскаленной печке свекла! Вы никогда не пробовали? Много потеряли!

  Все бы хорошо, да только совсем незадолго перед окончанием училища письмо печальное я получил от мамы. Написала мне мама, что ее решением правления из колхоза исключили. Как же так? Ведь папа мой этот колхоз организовал со своими друзьями-единомышленниками. А мама даже звеньевой полеводческой бригады все время была и рекорды ставила. Про нее даже в районной газете написали и фотографию крупным планом опубликовали.

  Отец мой, правда, давно уже умер. Мне тогда еще и пяти лет не исполнилось. Помню только, как он меня на коне катал. А похоронили его посреди колхозного поля, а поле потом трактором распахали. Сказали его друзья-товарищи тогда, что кладбища и могилы есть буржуазно-религиозные пережитки, а памятником их, внезапно ушедшему из жизни сотоварищу, станет сам колхоз. И обещали о вдове и детях заботиться, как положено верным друзьям!

  Теперь вот вдову самого первого секретаря партийной ячейки в нашем селе и организатора колхозного движения из колхоза исключили, и приусадебного участка лишили, обрезали землю по самое крыльцо, так как вся земля в селе колхозная, и положена только колхозникам.

  А случилось вот что. Приехал из района уполномоченный на весенне-полевые работы. Звали его Петр Иванович Карасев. По поручению райкома партии он должен был руководить и контролировать ход посевной в колхозе. А то крестьяне-колхозники сами, без партийного руководства, вряд ли с посевными работами справятся. Сам Карасев в должности начальника управления жилищно-коммунального хозяйства района трудился, но тогда это значения не имело. Сельское хозяйство ведь проще некуда. Бери больше, кидай дальше!

  Мама со своим звеном сажала картофель. Только звено картофелеводов все из сил выбивалось, так как работали фактически голодными, и продуктов взять негде было, кормить колхозников нечем. Ознакомился с обстановкой уполномоченный Карасев, а потом и рациональное предложение внес, видимо, из своего личного деревенского опыта. А давайте, говорит, часть клубня картофеля, который с ростками, обрезать и в лунки садить, а самую серединку картофелины в котел отправлять, варить и сажальщиков картофеля потом кормить.

  Предложение очень понравилось и все согласились. Еще бы, сам районный уполномоченный предложил. Так и начали делать, и людей кормить стали, и работа сразу бойчее пошла! Только когда уже весь картофель посадили, особые органы об этом нововведении узнали, донес какой-то доброжелатель. Так мол и так, уполномоченный со звеньевой вредительством при посадке картофеля занимались. Вместо того, чтобы картофель посевной садить, все звено этой картошкой обжиралось!

  Вот дело и раздули, хорошо хоть в тюрьму не посадили никого. Тщательно все проверили и установили, что умысла виновные лица на вредительство не имели, но вред колхозу, хоть и по неведению, причинили! Уполномоченного Петра Карасева из партии исключили и с руководящей должности сняли. Простым шофером стал работать в автоколонне номер 1315. А маму из колхоза исключили. Потом, осенью, надо вам сказать, большой урожай с этой картофельной делянки собрали, но это уже ни на что не повлияло!

  На станции своей я из вагона вышел, а поезда в сторону родного села уже давно, еще с довоенного времени, не ходят. Железная дорога мимо села идет, а рельсы ржавеют только, поезда по ним колесами своими не стучат на стыках рельс. Надо пешком идти, это недалеко, всего километров пятнадцать! Вот, думаю, прямо по шпалам так и пойду. Весенний ветер рваные облака, через которые звезды и луна иногда проглядывают, в сторону севера гонит. Весенний дождь прошел совсем недавно, и лужи, по сторонам дороги, серебрятся и луну со звездами отражают.

  Только ноги мои в ботинках, ну как в тиски зажаты. Перед выпуском мы уже форму настоящую, железнодорожную получили, и даже новые черные ботинки, вместо грубых училищных башмаков. А я их и не одевал ни разу, берег! А теперь вот каждый шаг болью нестерпимой отдается. Эх, надо было их еще в училище как следует примерить! Очень тесные ботинки мне выдали. Наверное, на два размера меньше, чем мне нужны. Моего размера обуви кладовщик на складе не нашел. Какие на складе были, такие мне и выдал!  Что мне, надо было от ботинок отказываться, если моего размера нет? Не поеду же в отпуск в старой обуви? Подумал, может разносятся!

  А они не разнашиваются, ступни ног будто в колодки зажаты для пыток. «Испанский сапог» такое орудие пыток называется! Делать мне нечего, снял ботинки и в одних носках пошел. Босиком намного легче идти, хоть и холодно! Старался только на деревянные шпалы наступать. Дерево, оно ведь теплым должно быть. Тут я на строителей железной дороги рассердился, потому как шпалы уложены не на одинаковом расстоянии друг от друга. Очень неудобно идти все время разными по длине шагами. Когда ноги совсем замерзли, пытался снова обуться, но долго идти в новых ботинках так и не смог. Ох и намучился, пока до окраины своего села добрался.

  Мама-то как была рада нашей встрече, почти целый год не виделись. Обняла меня и плачет. Как дальше жить не знает. Без работы, без денег и без огорода на что жить? Хоть ложись и помирай. И никто помочь не хочет, или не может, даже дядя Гриша, отцов друг! Тяжело маму слушать и слезы ее видеть! А я на что, мама? Я же уже взрослый, мама! Не плачь, ведь я у тебя есть, твой сын. И тогда решение я принял впервые взрослое. Поедешь ты мама со мною, будем вместе жить! Я уже и направление на работу получил в депо станции Белореченская. Мама на меня посмотрела с удивлением, вот как, а сынок ее вырос уже, оказывается, даже не заметила когда.

  Всю ночь не спали, все шептались обнявшись, и решили тогда мы с мамой дом в родном селе продать и пусть даже самую маленькую хатку рядом со станцией в Белореченске купить. Я же, мама, зарплату получать буду. Заживем с тобой! Так вдвоем с мамой мы в депо Белореченское и приехали, и на работу кочегаром в депо я по направлению оформился. И хатку маленькую, о двух комнатках мы купили.

  И хорошо, что с огородом большим. Когда покупали, то при домике было сорок соток земли, но потом оставили только двадцать, потому что сорок соток земли колхозникам только положено иметь. Вот и пришел колхозный землемер и половину участка «обрезал». Так и зарастал потом отрезанный участок кустарниками и деревьями одичалыми. Но нам с мамой и двадцати соток хватило.

  Я работал, в поездки дальние стал ездить, а мама на огороде клубнику выращивала для продажи. Потому как пенсия исключенным из колхоза гражданам не положена. Выжили… А в село родное больше ни я, ни мама, так и не ездили ни разу. А чего нам там делать теперь?