Ах Шурочка, какие ваши годы

Фантазии на тему Пушкина.
 Ах, Шурочка, какие ваши годы,
 а лет было отмерено совсем чуть-чуть. Успел ли он? Конечно, нет!
Но он сделал свой выбор в тот роковой день.
Нянюшка звала его Сашулей,
он Александром отзывался ей.
И были планы — ох, какие! — и гордо он шагал в лицей.
Но кровь бурлила, гены предков,
 он задирался и дерзил.
Быть может, кто-то скажет: «Нервы?» — но не от нервов он «бузил».
В его душе кипели страсти,
там волшебство и чудеса,
 там жили карты разной масти и сказки добрые и голоса.
Так Саша рос в плену иллюзий, ему казалось, что всегда
его спасёт волшебник дивный и девы чистая душа.
 И на балу, средь шумных красок, увидел он ту Натали,
 и всё поплыло, закружилось, и Саша ей сказал: «Прости».
Прости, что раньше был далёко,
что раньше я не повстречал,
 и он вздохнул, вздохнул глубоко и вскрикнул в небо: «Я пропал!»
И закружилась жизнь земная: деревня, дети, суета,
и Натали уже родная, но Натали уже не та.
Она устала: дети, дети, и Саша вечно занятой.
 Как будто он на другой планете, тот Саша иль совсем другой?
 А он «летал» в тех чудных сказках,
 он сочинял, писал, писал
о людях в чёрно-белых масках, о маскарадах он мечтал.
 Но жизнь поставила все точки,
 и в тот морозный зимний день злой ветер выл протяжно, тяжко,
 и Пушкин «нёс» пустую хрень.
 Итог плачевный — смерть поэта.
Он отомстил? Но лишь себе.
 Он «застрелил» свой лучик света,
 растаял в дымке, в серой мгле.
 А нянька плакала, рыдала,
 что не смогла, ох, уберечь; она того, увы, не знала, что он «сгорел» быстрее свеч.
А по-другому быть могло ли? Наверно, нет — кровь горяча.
 Не мог он быть всегда спокойным и он «рубил», «рубил» с плеча.
 Страдали все? Увы, не знаем,
 нам не дано узнать всех чувств.
Года идут, и мы читаем, что нам оставил Сашин труд.
Мы выросли на сказках этих,
растим детей, читаем им.
 Ах, если б Пушкин был спокойным,
 тогда бы Пушкин был другим!