Путешествие Джо 2 часть 2 глава 5 эпизод 3

Путешествие Джо и его друзей. Книга вторая (часть 2, глава 5 "Дары", эпизод 3 "Мыслетворец")

    Дорога равнинною была, но всё выше в горы поднималась: не иначе земля сближалась с небом... Туман белый, перистый окутывал, точно ангел крыльями обнимал… Только голову ангел имел тёмную – ибо сверху мгла небесная в туман заглядывала. А рядом ещё дорога шла… а может, эта раздваивалась, и кто-то тоже по ней ехал…
    Телега по камням гремит, лошадь с натуги похрапывает… тогда как его телега и его лошадь звука единого не издают – будто в облаках парят.
    - Кто ты? – вопрошает путник у седока, туманом сокрытого. – Неужто ты это, отец?..
    В ответ ему ни слова. Но скоро в прорехе тумана силуэт сгорбленный показывается…
    - Кто ты?.. – повторяет свой вопрос путник, чувствуя, как страх им овладевает. – Ты вовсе не мой отец…
    - Кабы им был, ты бы ноне здеся не обретался; направлен был бы, как должно, а не ходил бы спотыкаясь, вверх глядя, - слышится в ответ ему.
    - Молим?!
    - А то кто ж?.. Отец твой летами близко к тебе был, да мысли твое не занимал, а я далече, но стоило раз мне приблизиться, как выжглось на сердце у тебя имя моё и в голове пустоты поубавилось. Судьбе следовало меня отцом твоим назначити.
    - Только потому, что я мал был и ты страх мне внушал…
    - Как и тепереча внушаю… Тебе, Анисий, никуда от меня не сбежати, об чём я тебя ешо малого предупреждал.
    - Ты давно для меня не существуешь… Ты, Молим, – паразит, что втирается в души людские, незрелостью их пользуясь. Но, как только созревают они, паразит отваливается, высохнув без крови чужой.
    Пуще прежнего задребезжала Молимова телега, как будто застрянет вот-вот, и подумалось молодцу: попал он наверняка правдой своею в цель.
    А между тем развиднелось впереди. Увидел он людей, на вершине у края пропасти стоящих, в одежды разлетающиеся облачённых. Ангельский вид имеют они, взгляды их вдаль и ввысь обращены, руки за спиною сложены - и кажется, не руки, а крылья. Ветер, который где-то там (впрочем, совсем уж близко) волосы им треплет, словно бы мысли их по миру рассеивая. Поражён увиденным Анисион, чувствует: прямо сейчас жизнь на до и после разделится! Но безмерный, неизъяснимый груз прошлого телегу к земле вдруг придавливает (замедлилась она, дребезжать начала) - оттого, что голос недруга, проникнутый ненавистью холодной, в разум и в чувство снова вкрадывается:
    - Тошнит меня от людишек этих крылатых! Завсегда знал, куды ты путь держишь! Радуйся: тепереча ты такош, как они, – раз словесами закрутил, шо соловей песнею залился. Зато кода забота от них потребуется аль руку к делу приложити, так разлетаются сразу! Тьфу! Нет прока от них!
    И замечает он: перед вершиной дорога резко вниз устремляется, а стало быть, жизни его опасность угрожает. Но, на счастье, две дороги было, и это та, что в тумане, та, по которой Молим ехал… на самый верх не вела.
    - Земля имя твоё позабуде, а небеса нового имени не дадут, - сухо недруг изрёк, не иначе опасности не чуя.
    - Плохо выглядишь, дядька! И напрасно решил ты вскарабкаться туда, где люди-птицы селятся! – бросил напоследок преследователю своему Анисион, выждав, пока тот к спуску крутому приблизится.
    Во всю ширь слова его разнеслись; и загрохотала разом телега Молимова, падая и кувыркаясь, унося прочь ненависть и насмешку седока; и, ветром задетый, сорвался разом с горных высей туман, - съёжившись, за телегой полетел птицей белою.
    Раскрылись выси горные во всей красе своей, во всём величии (пусть и вместе с чувством, что мир вынужден ради этого лишиться чего-то). Голос – совсем иной, долгожданный, - который и будучи неслышным силу имел; с небес, от мглы расчищенных, раздался – будто бы самих небес голос:
    - Здравствуй, Анис–мыслетворец! Заждалися тебя, бродягу, земли верхние! Жаждут питаться они росою души твоей, как твоя душа мыслью вольною!
    После чего в человека благообразной внешности обратился, схожего с отцом молодца. Стоит этот человек перед Анисионом – руки к нему простирает (точно сон это – не то благостный, не то таковым кажущийся).
    - Ты – не мой отец! – тут же Анисион ему отвечает, чувствуя, как мгновенно растворяется нега, окутавшая его. – Мой отец давным-давно умер. А мой учитель… (но забыл он имя друга и учителя своего и не смог вспомнить), мой мудрый учитель никогда не говорил красиво, как ты, и вообще… мало говорил.
    - Верно, я не твой отец, просто на него похож. Что же касается друга твоего, то слов он сторонился потому, что там, откуда прибыл ты, люди словами игры ведут, тешатся ими, обманывают себя и других.
    - А здесь не так?
    Улыбается на это незнакомый встречник и молвит:
    - Сам поймёшь: когда перестанет разум твой против прежнего мира бунтовать, когда забудется прежний мир. Сейчас ты ровно там, где проходит граница меж двумя мирами. Всего один шаг, Анис, - и всё станет так, как и должно быть.
    И вновь нега окутала Анисиона. Разве человек этот не его отец, а только схожесть с ним имеет? Коль это и сон, разве не благостен он?.. Разве не чудесно всё, что окружает его?.. Не пора ли в таком разе оставить сомнения позади, хотя бы на время?..
    - Нигде-то мысль человеческая не вьётся непрестанно, запутываясь в счастье пленительном, как здесь, где люди в небеса зрят! – говорит, словно наполняет простор дыханием, встречник.
    - Что это за мир? Расскажи мне, добрый человек! – не то спрашивает молодец, не то просит волшебную песню спеть, которая окончательно умиротворит его.
    - Ну так слушай, Анис! Слыхал ли ты о Боге? Конечно же, слыхал: порой от человека только и слышно о нём. Но вот что… Бог есть глаз вездесущий, в себя глядящий. Множество миров и вселенных содержит в себе и непрестанно новые рождает. Живём мы все в глазу этом, только глядим как люди из него и в него, а не как Бог, то бишь не можем сразу в четырёх стихиях пребывать, не можем создавать великое, а только малое. Там, откуда пришёл ты, люди разных стихий в одном мире сосуществовать вынуждены – оттого и запутаны, оттого и безумны в большинстве своём. Тот мир – ошибка, что представляется множеством решений, множеством дорог; на деле же он – бездорожье, рано или поздно к вражде приводящее и истреблению друг друга. Тот мир есть война, умеющая миром притворяться. Здесь ты, странник, на радуге глаза Божьего, глядишь из него и в него вместе с нами. Ты отчётливо видишь Землю внизу и Небо вверху… в одной стороне – сверкающую лунным серебром воду, в другой – подобный солнцу огонь. Там люди, к земле привязанные, о земле заботящиеся, земле служащие; здесь же – те, чьё счастье с небом неразрывно связано, кто просторы Божьи не орудием труда, а мыслью бороздит.
    Представился живо Анисиону глаз Божий: поначалу был он в том же месте и был тем местом, в котором находился Анисион, затем отдалился и пространством окружающим стал, затем отдалился сразу намного и в Бесконечность обратился, - но, обратившись в Бесконечность, до камешка крохотного уменьшился вдруг; и покатился тот камешек с вершины горы вниз, в туман, – чтобы не знать ни себя, ни бесконечность свою; покатился туда, где разбитая телега Молима лежит и сам Молим под нею (живой ли, мёртвый, – не понять). Закружилась от этих видений у Анисиона голова – едва не упал; и хорошо ему было от них и не по себе одновременно: чувство у него возникло такое, будто в кого-то другого превращается он.
    А после заржала Ори… Донеслось – словно бы издалека – беспокойное ржание её до хозяина. Оглянулся Анисион и взглядом с другом – лошадью своей верной – встретился. И произнёс мысленно (но будто вслух): «Вот он, глаз Божий! Странствие в лошадке моей завершил! Нашёл в самом себе место своё – от бесконечности укрыться!»
    - Не тревожься, Ори! Больше не о чем тревожиться! Домой вернулись мы!
    Провели (по распоряжению встречника) люди здешние молодца в хижину тёплую и просторную и сказали, что отныне хижина эта будет домом его.    Обрадовался молодец, точно ребёнок: вернулось к нему то давнее чувство, когда его, малого, мать (здоровая ещё, молодая) с отцом (живым ещё) заботой окружали, а дом родной целым миром был. Как же хорошо будет выспаться в домашней постели за все долгие дни странствия!
    Едва лишь закрыл он глаза, как вновь Бога увидел, на сей раз в образе человека. И позвал Бог его с собой:
    - Покажу тебе, где сплю я. Глубок, как самая глубокая впадина на Земле, в том месте сон.
    Следуя за ним, спустился Анисион в ущелье, на дне которого не твердь земная была, а перина воздушная; пошёл он по ней точно по облаку: и идти хотелось, и провалиться страшно было. Придавало уверенности то, что сам Бог ведёт его.
    Сделали они совсем немного шагов, но уже будто посреди океана безбрежного очутились, где лишь очертания скал виднелись вдалеке.
    - Когда ещё отдохнул бы ты рядом с Богом? – сказал Бог Анисиону, словно другу своему, и тут же набок улёгся. – Перед тем как уснёшь, сон загадай, а после спи себе – до сотни лет: никто уж тебя не потревожит!
    Но стоило лечь Анисиону, как перина под ним продавливаться стала, и вскоре твёрдость и холод камня ощутил он. Вовсе не колыбелью средь облаков иль океана бескрайнего, а узиной утёса скалистого долгий путь его завершился… Два шага ступить – и пропасть, откуда шум странный доносится: то ли камней подающих грохот, то ли… телеги Молимовой! Неужели виновен он?.. Неужто есть вина его в том, что Молим разбился?.. Уколол он дядьку ответом своим – тот с дороги и сошёл… И видит Анисион (мысленно вниз спустившись), как в последний раз бьётся о камень телега, а после рассыпается окончательно. Тело Молимово видит: словно бы горою отвергнутое и отброшенное, приземлилось дальше осколков телеги оно; изувечено так, что на человеческое совсем не похоже, - и как будто это вину его, Анисиона, доказывает; однако, к ужасу (и облегчению одновременно), то ли смерти, то ли жизни назло, - зашевелилось тело. Попытался Анисион от мыслей навязчивых отделаться, на чувства страха и вины невзирая, на узкой вершине расположиться, раз уж сам Бог (зная наверняка о переживаниях его) тому благоволит. Но не голове, так ногам ровного места не хватало, а бока в камни упирались. Какой уж тут сон глубокий! «Неспокоен я. По-прежнему тревога во мне живёт… - подумал он. - Но как об этом Богу скажешь, и что он на это ответит?.. Поведёт ли обратно меня? А коли нет, как мне самому дорогу найти?..» С отчаяния, неожиданно для себя, взобрался молодец на перину, обошёл Бога и с другой стороны лёг. И что же? На смену отчаянию удивление пришло: на сей раз нисколько не продавилась под ним перина. «Выходит, надобно было лишь сторону правильно выбрать, верно место определить, - подумалось ему, - как выбор между спокойствием и тревогой сделать, хотя выбором тревогу не убьёшь…» «Не убьёшь, но ведь и ей отдых потребен», - ответил он сам себе. И сразу успокаиваться начал и задумался уже о том, какой сон (в целую жизнь, должно быть, длиною) хотелось бы ему увидеть. Будучи на вершине мечтаний, куда хотелось бы спуститься ему, - чтобы в новый путь к новой вершине отправиться?.. Ещё миг – и в бездну сна желанного провалился бы, да бездна прежде провалилась в него, - человечьим голосом заговорив, голосом Молима злосчастного:
    - Землицу забывашь в замках воздушных. За Богом подался, а Бог-то далече ушёл…
    Не было в словах этих ни насмешки, ни ехидства; звуча холодно и эхом отдаваясь, лишь только тревогу (всё ту же тревогу) вызывали они, ибо забвение пророчили и чувство потерянности (как ни боролся с нею странник, с нею пробудился); сел в кровати, хижину оглядывая. Вдруг, наоборот, стало страшно ему в глубокий сон провалиться. И дело вовсе не в Молиме было (тот просто в очередной раз в мысли его закрался). Как будто кто-то незримо рядом с ним присутствовал: не привидевшийся Бог, уж точно («… далече ушёл…»), а скорее, он сам: он, но только другой. И этот другой (плохой ли, хороший, – не так важно) готовился место его занять.
    Снаружи ещё светло было. Выйдя из хижины и поглядев по сторонам, заметил странник дорогу, спускающуюся вниз, похожую на ту, что приснилась. По дороге человек брёл (худощавый, росту необычайно высокого, кого-то ему напоминающий), брёл, устало, но уверенно ноги переставляя; уж не тот ли самый Бог?.. из странствий дальних возвращается – с единственным желанием: поскорее вновь уснуть… «Это место, этот мир – сон Бога», - подумал Анисион и вслух повторил: так, чтобы незнакомец, который, по всей видимости, в собственные мысли был глубоко погружён, услыхал его. Не сразу, но услыхал: пройдя мимо, остановился-таки и медленно к молодцу развернулся. Глядя на него взглядом туманным и рассеянным, сухо изрёк:
    - Как, вероятно, и любой иной мир.
    - Но почему-то только здесь у меня чувство, что, коли усну, никогда… никогда больше не проснусь. Тот я, которого знаю, со всей своей историей… просто исчезнет, забудется, не так ли? По этой причине я не хочу и даже боюсь уснуть.
    Что-то переменилось в незнакомце: на сей раз с неожиданной теплотой, по-дружески он отвечал:
   - А я математику люблю! Цифры, числа, знаки то и дело кружат в моей голове! А когда приближается время сна, они готовят мне постель среди звёзд! Очень скоро я добреду до первых звёздных врат, где меня встретит число 48. Эти врата ещё разговорчивы, и даже можно услыхать возле них пение.
    «Ему, вероятно, сорок восемь лет», - подумалось Анисиону.
    - А что потом?
    - Потом?.. Ничего. Потом я сплю. Счастливого пути тебе, друг!
    - Счастливого… Как твоё имя?! – повременил с прощанием Анисион.
    - Вещи наделены именами, о да, и очень многие! Мы их наделяем!
    Сказав, незнакомец воздел руки к небу и просиял.
    - А меня зовут Анис! Анисион!
    Благодушная улыбка не сходила с продолговатого лица, и, пожелав счастливого пути, не спешил милый этот человек общение закончить.
    - Скажи-ка, друг, куда ведёт эта дорога? – решил тогда наш путник спросить.
    - В конце стена белокаменная, похожая на дверь. На ту сторону – дабы не возникло опасности – проходу нет. Да, точно нет.
    - Почему?.. То есть что там за стеной?..
    - Ничего, по всей вероятности. Совершенно ничего.
    - Но тогда… в чём же опасность?
    Незнакомец пожал плечами и, расплываясь снова в улыбке, произнёс:
    - В том, вероятно, и заключается.
    Поклонились они друг другу и двинулись в разные стороны. Слова незнакомца (безымянного или просто не назвавшего своего имени) как будто придали уверенности Анисиону. Идя, он то и дело повторял: «В конце стена, похожая на дверь. Иль всё же дверь, похожая на стену?! Люди-птицы могут просто этого не знать». Внезапно остановился от того, что лошадь свою вспомнил… «Ори?.. Те люди в конюшню тебя отвели… Всё будет в порядке, родная, скоро я вернусь! Чую, там что-то есть. Дар, Ори… помнишь, мы с тобой должны что-то найти». И то ли от мыслей этих лошадиное ржание ему померещилось, то ли и в правду вдалеке лошадь заржала.
    Вниз и вниз дорога вела, всё круче становясь и лесистее, но была отнюдь не безлюдной, и больше всего людей находилось там, где заканчивалась она, у прямоугольной скалы белокаменной, которая, похоже, и вправду от пустоты (от пропасти то бишь) ограждала.
    Не останавливаясь – под взглядами людскими, которые словно хотели о чём-то сказать ему, от цели, от мыслей отвлечь, – приблизился Анисион к скале и, кажется, с отчаяния толкнул её. Не устояла скала, не в пропасть не полетела, - а как будто бы и не было её! И не разверзлась бездна у него под ногами, а просто ничего ни спереди, ни сзади не оказалось. Впрочем, какой-то остров или лес вдалеке виднелся, или, возможно, пламя чёрно-белое мерцало, пытаясь небо чёрное белым сполохом зажечь; ежели и стоило идти куда-то, так только туда: по земле, которая на землю мало походила, которая землёю прежде была либо ещё станет. Но и туда не надо было: то ли остров, то ли лес, то ли пламя само навстречу путнику неслось, вгоняя в ужас его и трепет.
    Чёрное Мёртвым являлось, а белое – в движение Мёртвое приводило, в нечто невообразимое, гротескное его превращая. Не остров, не лес и не пламя это было, а прежний мир, до основания уничтоженный, и в основании тоже, и ничем о себе прежнем не напоминающий: так чувство подсказывало. Бесформенная масса, растягиваясь, вздыбливаясь и вращаясь, глубокий клокочущий звук издавала, и будто бы множеством труб надрывно гудело пространство. Да, не было ощущения у Анисиона, что в бездну провалился он, но, верно, бездна сама наружу к нему вышла. Вот что значит вне глаза Божьего оказаться! Вот что значит не спать, когда Бог спит! Не потому ли и спит Бог, чтобы не зреть то, что сейчас он, Анисион, зреет, чтобы самому в массу бесформенную и безжизненную не обратиться и Вселенную не обратить?
    Белое светом ярким становилось - свет молниями, точно ножами, чёрное Мёртвое вспарывал в истовом стремлении оживить его; Мёртвое же не оживлялось, ибо ни единого зёрнышка жизни в себе не содержало. Как безумный танец это выглядело, в котором танцор умирающий мертвеца кружит, теряя остаток надежды к жизни его и себя вернуть. А музыкой к танцу – клокотание и гул множества труб надрывный… Коли так, коли ужас безмерный Бога спать вынуждает, тогда и человеку не следует взором небеса пронзать, за пределы сна вырываться! Ведь вот он, итог…
    Но потом, хоть ничто того не предвещало, изменилось всё: как будто само пространство перевернулось. Миновала погибель (не то мир отдельный, не то Вселенную), исчез кошмар, или… Необычайно тихо вокруг стало, и кое-где туман тишину обволок. В необозримую даль простёрлась дорога - по земле, впрочем, пеплом усыпанной… Лунный свет спокойный аккурат её освещал, но вместе с тем выхватывал из темноты деревья сожжённые и мёртвых птиц. А воздух с каждым шагом наполнялся зловонием… «Выходит, не исчез, - подумал Анисион, - выходит, один кошмар другим сменился; ежели только оба по разные стороны не существуют». И всё же куда-то дорога вела, и оставалась ещё свобода в том, чтобы идти по ней.
    Вскоре, однако, лес начался или, может быть, не лес, а сад: то, что садом когда-то звалось. Обступили деревья путника, как стражи угрюмые с вороньими головами, - живые среди них вряд ли сыщутся. Не иначе на пороге погибели оказался он, не иначе нет жизни другой, кроме как та, в которой Ори его ждёт! В том, чтобы понять это, дар, видно, и заключается. Есть ли выбор, когда либо порог этот переступить, либо назад, к жизни, возвращаться, от которой сомнения и тревоги отвернули?
    Переступил. И оказалось, что сад мёртвый не бесконечен перед ним, что дальше земля резко вниз уходит. А внизу речка зияет, и возле речки – в конце дороги, - куда свет лунный указывает, дом стоит одинокий.
    Спустился Анисион к дому, последнюю надежду в сердце грея. Земля низинная холодом объяла его. Трупное зловоние исчезло как будто, но в воздухе по-прежнему пепел витал. В сырой кокон туман тишину кое-где укутывал. Слегка колыхались травы - от пепла седые; памятью живущие, никак, в прошлое вели… Возле самого дома цветов было много, но черно-белые все и ни одного живого цветка среди них… Река не текла, и ничем покой её не нарушался – на канаву с жижей больше походила она. Оглянулся Анисион: возвышенность, откуда сошёл он, надгробие ему напомнила. С новой силой мысли и чувства в единое слились. Уходила надежда, боль сердцу причиняя: нету жизни снаружи нигде (всё одна могила великая), а в доме и подавно не будет.
    Постучал путник в дверь… но в мёртвой тиши громче стук из груди его доносился. В окно постучал… ни звука в ответ. Потянул тогда дверь на себя – она и отворилась. Внутри не пусто было - да только пусто оттого, что никого не было. «Пока силы есть, назад надобно возвращаться. Иначе скоро замёрзну тут, а там Ори… Моя подруга заждалась меня!» - подумал он, в напрасности пути своего убедившись.