Четвертый колодец

Прокофий впервые увидел их в субботу, когда солнце висело так низко, что казалось — оно уже не поднимется. Три человека стояли у края поля, где кончалась его земля и начиналась ничья — заросшая репейником полоса между хуторами. Стояли неподвижно, лицами на запад, и хотя было светло, он не мог разобрать их черты. Только силуэты, чёткие, как вырезанные из чёрной бумаги.
Он подошёл ближе, держа в руке грабли — не для угрозы, просто шёл от огорода. На расстоянии двадцати шагов остановился. Они не обернулись. Двое мужчин и женщина. Одеты странно — не по-деревенски и не по-городскому. Тёмные длинные одежды без складок, будто сшитые из одного куска материи. Волосы у всех троих одной длины — до плеч, прямые, серые.
— Добрый вечер, — сказал Прокофий.
Никто не ответил. Но он почувствовал, что его слышат. Почувствовал — не понял как — что они ждали, когда он заговорит, и теперь ждут, что он замолчит.
Он постоял ещё минуту, потом развернулся и пошёл обратно к дому. У калитки обернулся — трое всё так же стояли, не двигаясь. Солнце село, но сумерки не сгустились. Свет остался — ровный, серый, без источника.

Жена Марья накрывала на стол.
— Кто это у межи? — спросила она, не поднимая головы.
— Не знаю.
— Чужие?
— Да.
Она поставила на стол миску с капустой, села напротив. Ели молча. За окном темнело, но медленно, будто свет уходил нехотя, задерживаясь в воздухе.
— Они всё стоят, — сказала Марья.
Прокофий поднял глаза. Она смотрела в окно, и лицо её было спокойным — не испуганным, не удивлённым.
— Ты их видела?
— Нет. Но они стоят.
Он не стал больше спрашивать. В их доме многое происходило без слов — понимание приходило раньше объяснений.
Ночью Прокофий не спал. Потом встал, накинул зипун, вышел на крыльцо. Было светло. Не так, как днём, но и не по-ночному. Свет шёл ниоткуда и освещал всё одинаково — траву, забор, деревья за огородом. Лунных теней не было. Луны вообще не было.
Трое стояли там же. Только теперь их было больше. Прокофий начал считать, сбился. Может, десять. Может, двенадцать. Все одинаково неподвижные, все обращены на запад.
— Чего вы хотите? — крикнул он.
Один из силуэтов — тот, что стоял крайним слева — повернул голову. Медленно, плавно, без рывка. Лица Прокофий по-прежнему не видел — только тёмное пятно там, где должно быть лицо.
Потом силуэт шагнул вперёд. Один шаг. Остановился.
Прокофий почувствовал, как что-то внутри него сжалось.
Он вернулся в дом. Марья спала. Он лёг рядом, закрыл глаза.
Утра не было. То есть рассвет не наступил — свет просто стал чуть ярче, но остался таким же серым, размытым. Прокофий пошёл к колодцу. Вода в нём была мутной. Он набрал ведро, принёс в дом.
Марья стояла у окна.
— Их ещё больше, — сказала она.
— Сколько?
— Не считала.
Он подошёл, посмотрел. Край поля был усеян силуэтами. Они стояли неровными рядами, но не хаотично — словно выстроились по какому-то известному только им порядку. Человек тридцать, может, сорок.
— Что они делают? — спросила Марья.
— Стоят.
— Я вижу, что стоят. Но зачем?
Прокофий покачал головой. Он и сам не знал. Но внутри что-то подсказывало — они ждут. Ждут чего-то определённого. Чего-то, что должно произойти.
— Сходи к Егору, — сказал он. — Спроси, видит ли он их.
Марья накинула платок, вышла. Прокофий остался один. Сел к столу, налил себе воды из ведра. Выпил. Снова посмотрел в окно.
Один из силуэтов двигался. Шёл через поле, прямо к дому. Шаги его были ровными, размеренными. Прокофий встал, вышел на крыльцо.
Фигура остановилась у калитки. Это был мужчина — высокий, худой. Волосы серые, прямые, до плеч. Лицо наконец стало различимым — белое, гладкое, без морщин. Глаза закрыты.
— Ты слышишь меня? — спросил Прокофий.
Мужчина кивнул. Медленно, едва заметно.
— Кто вы?
Ответа не последовало. Но Прокофий вдруг понял — вопрос был неправильным. Не «кто», а «что». Или даже не так. «Откуда».
— Откуда вы? — спросил он тише.
Мужчина открыл глаза. Они были светлыми, почти белыми, без зрачков. И в них не было ничего — ни боли, ни радости, ни злости. Просто пустое пространство, в которое можно смотреть бесконечно.
— Мы здесь всегда, — сказал мужчина. Голос его был тихим, но чёткий, без интонаций. — Просто вы нас не видите.
— Почему сейчас видим?
— Потому что пришло время.
— Время чего?
Мужчина не ответил. Развернулся и пошёл обратно к краю поля. Прокофий смотрел ему вслед, не в силах двинуться.
Марья вернулась через час. Лицо её было бледным.
— Егор говорит, что там никого нет, — сказала она.
— Как — никого?
— Он вышел со мной на дорогу, посмотрел. Говорит — поле пустое.
Прокофий молчал. Потом прошёл в горницу, достал с полки старую тетрадь — ту, что досталась ему от деда. В ней были записи — короткие, обрывочные, о событиях, которые дед называл «знаками». Он листал страницы, пока не нашёл нужное.
«В год, когда солнце не поднималось три дня подряд, к межам приходили те, кто не спит. Стояли до тех пор, пока не выбрали одного. Выбранный ушёл с ними. Больше его не видели».
Прокофий захлопнул тетрадь.
— Что там? — спросила Марья.
— Ничего.
Но она подошла, взяла тетрадь из его рук, прочла сама. Потом посмотрела ему в глаза.
— Ты думаешь, они придут за тобой?
— Не знаю.
Она села рядом, взяла его руку.
— А если да?
— Не пойду.
— А если выбора не будет?
Он не ответил.

К вечеру — хотя было непонятно, вечер ли это, день ли, просто свет стал ещё тусклее — силуэтов стало ещё больше. Они заполнили весь край поля, плотной неподвижной стеной. Прокофий смотрел на них из окна, и ему казалось, что они не стоят, а растут — медленно, незаметно, как деревья.
— Они ждут, — сказала Марья.
— Чего?
— Не чего. Кого.

Ночью — если это была ночь — Прокофий снова вышел на крыльцо. Силуэты стояли так же, но теперь между ними было пространство. Узкий проход, ведущий вглубь их строя. Будто они раздвинулись, приглашая войти.
Он шагнул с крыльца. Потом ещё шаг. Потом дошёл до калитки, открыл её. Марья стояла в дверях, молча смотрела на него. Он обернулся, встретился с ней взглядом.
— Не ходи, — сказала она тихо.
— Я должен.
— Почему?
Он не знал. Но чувствовал — если не пойдёт, свет больше не вернётся. Солнце больше не поднимется. И все они останутся здесь навсегда — в этом сером, неподвижном времени.
Он пошёл. Силуэты расступались перед ним, сомкнувшись за спиной. Он шёл долго — может, час, может, три. Время перестало что-либо значить. Пока не дошёл до центра.
Там была яма. Не глубокая, но широкая. В ней лежал человек — или то, что раньше было человеком. Тело, высохшее, обтянутое серой кожей. Глаза открыты, смотрят в небо.
Один из силуэтов подошёл к Прокофию, протянул ему что-то. Кувшин. Маленький, глиняный, с узким горлышком.
— Пей, — сказал силуэт.
Прокофий взял кувшин.
— Что это?
— То, что возвращает.
Он поднял кувшин к губам, сделал глоток. Вкус был горьким, вязким. И в тот же миг почувствовал, как что-то внутри него сломалось — будто стена рухнула, открыв пространство, о котором он не подозревал.
Он увидел.
Они не пришельцы. Не духи. Не мёртвые. Они — сам мир. Та его часть, которая существует всегда, параллельно дню и ночи, но незримо. Та часть, которая не спит, не бодрствует. И они ждали, когда кто-то из живых увидит их, признает, назовёт по имени.
Прокофий опустил кувшин. Силуэты стояли вокруг него неподвижно. И он понял — теперь он один из них. Не умер. Не исчез. Просто перешёл.
Марья нашла его утром — настоящим утром, когда солнце наконец поднялось над горизонтом. Он стоял у края поля, лицом на запад. Глаза закрыты. Рядом никого не было.
Она окликнула его. Он не ответил. Она подошла ближе, коснулась его плеча. Он открыл глаза — светлые, почти белые.
— Прокофий?
Он посмотрел на неё. Долго, внимательно.
— Я здесь, — сказал он.
Но голос его был другим. Тихим, ровным, без интонаций.

И Марья поняла — он говорит правду. Он здесь. Но не весь. Часть его ушла туда, где нет дня и ночи. Где люди стоят неподвижно, закрыв глаза, и ждут, когда время снова сдвинется. И тогда они снова откроют глаза и сделают шаг. Один. Медленный. Неизбежный.