Начиная с гор. Зверь

Когда любовь не могут пропустить дальше порога, она застревает внутри.

Портится, мрачнеет, обрастает иллюзиями и, в конце концов, начинает напоминать одичавшего зверя.
И в таком виде проходит сквозь свою первую грозовую стихию.
А потом, возможно, и вторую, и третью... Очищается до тех пор, пока не вернёт своё естество.

Часть l

— Мне больно! Отпусти!

Она с силой выдернула свою руку и, тут же подскользнувшись на влажной почве, упала.

До его слуха донеслись тихие всхлипывания.

— Говорю же, мост не в той стороне! Ты не туда нас ведёшь!

Он, закрыв на мгновение глаза, ощутил, как сердце пропускает удар за ударом. Но злость уже отступала.

— Вставай, Саечка... Сейчас я достану телефон, и мы ещё раз сверимся с картой.

Родион протянул руку и, аккуратно ухватив девушку за запястье, рванул на себя. И ему действительно удалось поставить ту на ноги, но всхлипывания не прекратились.

— Ты меня бесишь! Чего раскомандовался-то?! Даже моя мама сначала выслушивает меня, а уж только потом начинает гнать свою пургу, какой, по её мнению, достойной женщиной я должна вырасти, бла-бла-бла, бла-бла-бла...

Сонам потирала своё левое запястье.

— А ты мне вообще кто такой?!

— Я твой друг

Ответил внезапно Родион, поражаясь сам своему спокойствию.

Только теперь он прочувствовал смысл той якобы «силы», которая недавно была предметом их горячего обсуждения. Девушка именовала этот феномен «уязвимостью». Он же уверенно приравнивал его к обыкновенной слабости.

Но теперь Родион признавал — ни отстранение, ни давление не давали и двадцати процентов того КПД, что подарила ему сдача собственной душе. Потому что сейчас внутри себя он слышал совершенно ровный голос:

«Остановись. Возможно, ты не прав».

И слова эти, вопреки обыкновению, не вызывали в нём никакого протеста.

Сонам тоже, казалось, передавалось его состояние. Она, перестав плакать и ругаться, обмякла в руках юноши.

Облокотившись на ствол выросшей у них на пути сосны, оба какое-то время молчали.

Родион, вращая телефон, внимательно разглядывал карту. Сонам водила прутиком по земле.

Лес обступал их вечерней дымкой, всё больше и больше сужая солнечные островки.

Девушка уже какое-то время засматривалась на возвышенность неподалёку. Обычный лесной пригорок, где солнечные косы лежали особо часто, рождая желание укутаться напоследок в их густоту.

— Родь, пойдём пересядем туда. В тени уже прохладно...

И, взявшись за руки, точно и не было между ними ещё пять минут назад катастрофы вселенского масштаба, оба зашагали к пригорку.

Они поднялись ровно в тот момент, когда солнце затенило ещё пару своих кос, но и оставшегося от этого дня огарка свечи хватило. В проёме деревьев ближней рощицы друзья заметили мост

— Вот же он! Сая! Смотри! Говорил же, правильно идём...

А затем, улыбнувшись чему-то, добавил:

— Хорошо, что ты тут меня задержала... А то бы прошли мимо

Сонам тоже казалась счастливой. Упрямые детские слёзы высохли, и теперь её лицо светилось радостью.

— Прости, что не доверилась...

Друзья, спускаясь с пригорка с последними лучами солнца, синхронно благодарили то за содействие.

И эта невысказанная вслух благодарность становилась для обоих новым ориентиром.

На лес опускалась слепая июльская ночь.

Часть II

Утро ещё не до конца очистилось от мутной дождливой плёночки, когда они были у подножия. Казалось, горы вознеслись над дремлющим миром, чтобы с отстранённой строгостью взирать на низину. Чтобы путники от представшего перед ними величия осознали всю свою ничтожность перед стихией.

И Рита действительно ощутила знакомую по прежним временам беспомощность.

И, предчувствуя, что произойдёт дальше, сжала руку Джи Ну.

Мужчина, считав в ней перемену, остановился и заботливо заглянул в глаза.

— Что-то вспомнила, да?

Рита неопределённо кивнула, а затем, чтобы перенастроить восприятие, потрясла головой. Девушка желала сохранить беззаботность, солнечный ток которой уже успел распространиться по телу, но теперь стал быстро убывать.

В ней медленно просыпалось нечто — что-то первобытное и неистовое, которое она именовала про себя «Зверем».

«Зверь» звучит весьма устрашающе, и по закону жанра дальше должно было бы следовать описание чего-то неожиданно кровавого или, по крайней мере, пугающе-потустороннего. Однако нет в этом земном мире ничего загадочнее и страшнее самого человека.

Спустя много лет супруги возвращались на место, где когда-то определялась их будущность. Где души пробудили сознания, в юную почву которых синхронно засеялись семена любви и страха. Начинался ещё один эксперимент.

И как именно определять полученные всходы, зависело от степени вовлечённости, а также мировоззрения смотрящего.

Оба наблюдали за собственной эволюцией.

Рита, ещё крепче сжав руку возлюбленного, запоздало ответила:

— Всё в порядке, я уже давно сильнее этого

Затем, глубоко вдохнув, словно собираясь нырнуть, она закрыла глаза.

Раньше зверь часто напоминал о себе по утрам, особенно если будил его не солнечный огонь, а размеренный стук капель по крыше.

В такие дни зверь щурился в туманную мглу окна, и девушка понимала — сегодня будет несладко. Придётся себя уговаривать, подталкивать или даже вытаскивать из пещеры. Чтобы встретиться лицом к лицу с этим миром.

Этот страх, в том числе, был и не до конца зажившим рубцом войны. Фантомный шрам пересекал грудь и сворачивался маленькой змейкой у горла, лишая возможности говорить свою правду. И пусть Рита знала, что эта невозможность всего лишь иллюзия, но что-то продолжало её удерживать.

И тогда девушке всё же приходилось открывать шлюзы, чтобы воспоминания грязевым потоком смогли заполонить  разум.

Вот она просыпается в темноте под скальной плитой и сквозь щели в горной породе слышит гул самолётов. А потом до её слуха доносится и речь. Приглушённые плитой голоса не дают девушке сориентироваться, кто же там на берегу — свои или чужие

Рита даже не заметила, в какой именно момент приняла деление людей на категории.

И вот мысли молниями разрезают небосвод  сознания. Она вспоминает про массовые аресты, про бесчеловечную сортировку людей на группы, результатом которой предполагалась либо тюрьма, либо казнь.

А самое страшное, что там внизу может оказаться однажды Джи Ну. Ведь он часто приходил сюда на рассвете.

И если раньше ничто не могло поколебать её спокойствия, инстинкт всегда срабатывал  в поле непосредственной опасности, и она от той  уходила. То теперь беспокойство посещало её каждый раз, когда она думала о новом друге.

И Рита не могла отмахнуться от этого неизвестного доселе чувства тревоги. Не могла и дальше, игнорируя происходящее, пребывать в своём параллельном мире. С новым знакомством в ней словно бы что-то переключилось, она стала уязвимой для этого человеческого мира.

Не помня, где и кем была в этой реальности прежде, девушка словно бы начинала отсчёт самой себя заново.

Так много радости, дружеского любопытства и сострадания появилось в её эмоциональной палитре, но одновременно с этим родились страхи и чувство собственной несостоятельности.

Она перестала ощущать себя неприкосновенной.

Тогда же впервые стал просыпаться и её зверь.

Это было небывалое по своей силе чувство одиночества, какого-то сиротства. Словно бы её выкинули из тёплой постели Мироздания, сонную и не представляющую, в каком мире она вот-вот окажется.

Так что Рита обижалась и злилась на Вселенную. И одновременно проживала стыд за это.

Снаружи шёл дождь. И сырость, просачиваясь в её укрытие, заставляла девушку жалеть себя ещё больше. Эта жалость тоже была ей тогда в новинку.

Рита понимала, что подобное восприятие её ослабляет — лишает мужества и притупляет желание исследовать новый мир. И потому она старалась не поддаваться собственному зверю.

Стремясь прогнать наваждение, девушка закрывала глаза и училась перенастраивать своё восприятие.

Мысленно рисуя горячо любимый остров, она видела его свободным от насилия. В конце концов, цветы по-прежнему распускались в горах, море ласково обнимало берег. А люди, живя одним днём, восстанавливали свой быт.

Но самым ярким и целительным образом всегда оставался образ Джи Ну.

До странности близкий и родной её сердцу. И вот страдание, наконец, отступило. Рита снова ощущала присутствие собственного духа.

Аккуратно вскарабкавшись по мокрым камням, она в тот день выбралась из укрытия.

Берег к тому времени уже был пустынен, и только волны, лениво набегая, погребали под собой часть суши. Ничто сейчас не говорило о тех драматичных событиях, что разворачивались на острове, в разломленной на две половинки стране. Просто дождливый день. Просто дурной сон, что наконец закончился.

Когда Рита снова открыла глаза, от утреннего дождя остались лишь блёстки на траве. Девушка с удовольствием отметила пробивающееся сквозь частокол леса солнце. Гора тоже ловила эти лучи, подставляя светилу своё вытянутое морщинистое тело.

Джи Ну сидел рядом на камне, то ли погрузившись в свои мысли, то ли заснув. Рита аккуратно тронула мужа за плечо.

Мужчина почувствовал это прикосновение, но что-то удержало его в том мире, где он сейчас находился.

Там стояли последние дни июля, когда оба уже предчувствовали какой-то важный перелом, но пока не решались сформулировать, чего же именно он коснётся. Просто внезапно стало легче дышать.
Юноша понимал, что война ещё не закончилась. Её очаги продолжали тлеть в сердцах и разумах людей, переживающих горе. Но, судя по количеству раненых, за которыми им с дедом приходилось ухаживать, пожар всё же стихал.

Джи Ну собирал лекарственные травы уже почти не таясь. А ещё он наконец познакомил Риту с дедушкой.
Тот ведь до последнего момента не верил, что его подруга действительно существует. Он считал её обыкновенным плодом юношеской фантазии, списывая рассказы внука то на детскую мечтательность, то на контузию.

Поэтому Джи Ну был не в силах сдержать улыбку, вспомнив изумлённый взгляд деда и то, как светловолосая Рита на чистом корейском со всеми подобающими вежливыми суффиксами общалась с его родными.
Он догадывался, что девушка сделала это ради него. Со всеми, с кем ей доводилось общаться прежде, она говорила запросто, не вдаваясь в подробности их социального положения или возраста.

Джи Ну поначалу это шокировало, потом он списывал такое поведение на обыкновенное незнание культуры. Ведь он ни на секунду не верил несуразному рассказу Риты о своём происхождении.
Юноше казалось, что по какой-то причине его новая подруга просто не хочет говорить ему правду. И потому он занял выжидательную позицию.

Но когда та, впервые общаясь с дедушкой, проявила себя в самых лучших традициях их культуры, он всё понял.

Рита знала и особенности уважительной речи, и правила поведения в их консервативном обществе, но сознательно выбирала иное.

Это заставило Джи Ну её предостеречь

— Знаешь, с кем я сейчас поздоровался? Он из семьи владельцев самого крупного рыболовного промысла на острове. Даже японцы в своё время не стали их трогать...

Рита удивлённо пожала плечами.

— Но для меня он ничем не отличается от остальных. В нём такая же душа, как во мне и тебе.

— Здесь так нельзя, Рита! Если люди и терпят пока такое обращение, то только потому, что списывают его на твоё невежество. Они считают тебя кем-то вроде юродивой... и им пока не до этого.

Джи Ну, расслышав в собственном голосе нотки превосходства, расстроился. Его раздирали противоречивые чувства: страх за девушку, удивление её поведением и приятное ощущение причастности к чему-то волшебному. Но также была там и изрядная доля недоверия.

Какой-то голос внутри ему без конца твердил — ничего хорошего из этого выйти не может! Что всё это просто мыльный пузырь, который вот-вот лопнет, и Джи Ну станет ещё несчастнее прежнего.
А боли к своим восемнадцати годам Джи Ну довелось испытать немало. Оккупация, восстание, две войны, смерть матери и сестры. И теперь, ощущая, что сильно привязался к Рите, он не мог не переживать.

Интуитивно юноша считывал, что им обоим предстоят какие-то глобальные перемены, и Джи Ну не чувствовал себя к ним готовым.

Порой юноша вообще не понимал, что же, собственно, с ним происходит. Словно бы он попал в какую-то сказочную реальность, а значит, стоило опасаться грубого пробуждения.

Реальность же девушки не казалась ему безопасной, потому что расшатывала привычный мир, заставляя ощущать себя порой почти сумасшедшим.
Тогда разница в мировоззрении казалась ему просто непреодолимой.

Но там, где он видел целую пропасть, Рита замечала всего лишь небольшую канавку. Она накидывала через неё мостик, и он перемахивал на другой берег, точно не пропасть и была.

Правда, Джи Ну замечал, что под его воздействием Рита тоже меняется.
Пережитое наложило отпечаток и на неё.

Она стала намного адаптированнее к той реальности, в которой жили все остальные. Стала осторожнее.
Девушка больше не отдавала свою энергию так щедро и безусловно, теперь заботясь в основном о самой себе.
Ещё Рита продолжала расспрашивала его о совершенно, казалось бы, очевидных вещах. А он пытался понять её внутренний мир и те проекции, что этим миром порождались.

Тогда-то и начали сливаться, по его мнению, две столь разных действительности.
Она раздвигала границы его сознания, он же придавал форму и завершённость различным граням её личности.

Но главное находилось вовсе не на уровне сознаний, а намного глубже.
Оба чувствовали лишь отголоски этих процессов. Но то, что на самом деле происходило, являлось растворением родовых ледяных отложений. Чтобы раскрыть сердце подлинной любви.

Чтобы каждый, приручив своего зверя, смог проявить врождённый дар.

Джи Ну в этот раз просыпался медленно и неохотно. Чёрно-белые фото двадцатипятилетней давности сменялись в проекторе на цветные.

День был в разгаре, и горы давно дожидались тех, кто задержался в низине.

— Почему не разбудила меня?

Он, подняв голову с её коленей, поймал рассеянный взгляд. Рита сидела, облокотившись на уступ, и выглядела сонной.

— Сначала мне было жаль будить, потом я и сама заснула...

Прикоснувшись к его щеке губами, она совсем по-девичьи рассмеялась.

— Что скажешь... Сегодня подниматься уже поздновато? Ведь не успеем спуститься до темноты?

Крепко обняв жену, мужчина вернул ей невинный поцелуй.

— Нет, не поздно. И подниматься мы всё равно будем. Когда это нас темнота останавливала? Это же не Эверест, а всего лишь небольшой островной холмик, который мы к тому же знаем как свои пять пальцев. И ночевали наверху не раз... Забыла?

Джи Ну почувствовал, что Рита обрадовалась.

— Ну тогда план принят, идём! Жаль, что Суа в этот раз с нами не смогла поехать.

Через минуту супруги начали подъём по ступеням, оставив в низине досмотренные до самых титров сны.

А ещё прошлое, для которого они соорудили памятный каменный холмик.

Но своего зверя каждый забрал с собой. Ведь приручённый, он являлся частью их силы.