Ни жив, ни мертв, замер и онемел

И вот настало время поведать старцу, каким ветром занесло меня под одну крышу с певцами. Но прежде я подверглась экзамену. Старец раскинул передо мной настоящий пасьянс – пачку открыток, предлагая назвать запечатленных на них.
По крупным печальным глазам я сразу узнала Рахманинова, по беззащитному озябшему виду – трогательного Велимира, трагический красавец в старинной солдатской шинели не мог быть никем, кроме Гаршина.

– Недурно, - подбодрил старец.
 Жесткие черные морщины на вызывающе белом челе  - Эдгар По, щегольской живописный берет принадлежал Вагнеру, а крошечная японская фрейлина – конечно же,  сама леди японская проза, создательница «Гэндзи».

– Выше всяких похвал!
Испытание продолжалось.
Надменный орлиный холодок, заплаканные глаза – это Бунин, взъерошенный старик с пронзительным колючим взглядом – Лесков, хрестоматийно расхристанный, в больничном халате  Мусоргский…

 -  За несколько дней до смерти… Кто же не знает его! Портрет Репина. Вы бы еще Пушкина подсунули… - Тут я запнулась, отводя глаза от оставшихся представителей галереи.

Пылкого юношу я бесспорно видела впервые, а другой, посолиднее,  напоминал некоего замечательного композитора, но я не брала на себя смелость рисковать чужим добрым именем.
 – Веневитинов Дмитрий Владимирович, -  ответил за меня старец, собирая пасьянс в колоду, - Хомяков  Алексей Степанович, - посылая вдогонку  и второго подопечного Марьи Юрьевны Барановской.
 Еще и еще хотелось вглядеться в лица тех, с кого началась моя новая жизнь. Но старец спрятал колоду на груди, в том месте, где недавно пригрел паспорт его превосходительства  статского.
– Ну что же, - подытожил он, - два неуда вполне допустимо. Интеллектуальный уровень терпим. Признаться, я ожидал худшего. – Вздохнул и сказал: - Мы-то - недобитые, праздные... Ретрограды чистейшей воды. Маргиналы, можно сказать... А вам, поди, с пролетариями надо объединяться, патернализм проявлять.

- Да нет,  Мокей Авдеевич,  мне счастливцы праздные по душе. На высоте поражений как-то легче дышать.
И я рассказала, как несколько лет тому назад самая-самая наша инстанция, выше и демократичней которой не было, удостоила меня... ну, конечно, запрета. Напечатать что-либо стало невозможно. Грозная бумажка именовалась: «МОРАТОРИЙ», как будто я была какой-нибудь тюлькой, которую запрещалось ловить в заповедных водах. Это было – хуже, чем глупость, это было бессилие.  И тогда некий поэт пристроил меня в Дом культуры, чтобы я художественно сводила концы с концами. Он совершил это доброе дело и от удивления на самого себя тут же скончался во цвете буйных лет, не успев дать содеянному обратный ход. Будучи при жизни в высшей степени безалаберным, он и на том свете не изменил себе и для начала попал в чужую могилу.

- Как? - спросил старец. - Возможно ли?!
И я рассказала, что могила предназначалась для писателя Юрия Осиповича Домбровского, но родственники от нее отказались, и так далее и тому подобное...
- Каторжник? «Хранитель древностей»? - уточнил Мокей Авдеевич.
Я кивнула, добавив:
- Я прошла у него маленький курс на «Факультете ненужных вещей». - После  достала книжку, на которой крупными буквами было написано: «ЛЕРЕ С ЛЮБОВЬЮ, ДОМБРОВСКИЙ», и подала старцу: - Только потрогать.
- «Ретлендбэконсоутгемптоншекспир», - прочитал Мокей Авдеевич.
- О Шекспире.

За книжкой явился листок, который мне почему-то дорог:
«Я, член Союза писателей с 1939 года, никогда никому не дававший рекомендаций, на сей раз делаю исключение...»
Листок и книжка легли на место, а Мокей Авдеевич  опять вздохнул и сказал:

- Вы, мадам, говорили, что необходимо съездить за рукописью. Я к вашим услугам.
Путь  предстоял в творческий городок «Литперо». Сама я не хотела являться туда, чтоб не застрять. Однако и старца отпускать одного не могла. Решили поехать вместе.
- Как мне представиться? - спросил мой посол, когда электричка замедлила ход.
- Скажете: «Салтыков-Щедрин».
- Но ведь он же умер.
- Ну и что?.. Живых-то все знают.

Старец ринулся в темноту, как будто его ждало что-то большее, чем рукопись, и до меня донесся хруст льда под его ногами.
Я осталась на станции. Близ железнодорожного домика. Мне не грозила тоска: ночь надвигалась пасхальная, поезда то и дело привозили людей. Неподалеку, над голоногими соснами, громоздился храм, за ним - кладбище, а дальше - обведенная яркими фонарями, никуда не могла подеваться дорога  - до самого «Литпера».
Уже последние пассажиры продышали поблизости, а старца всё не было. Я решила податься навстречу.

Самый короткий путь шел через кладбище. Какие-нибудь десять-двенадцать неспокойных минут, зато, срезав угол, можно было перехватить посланца на вольном месте, у первых  домов поселка.
Тонкие свечки множились и плыли перед глазами, когда я подошла к воротам. В неверном огне мерцали надгробия, венки, пасхальные приношения.  И так это было красиво, что захотелось помолиться. А в стороне, сквозь просветы  деревьев, мчался состав, и, пока он не скрылся, было не страшно. Потом же - едва слышный шорох бумажных цветов и слабое дрожанье огня.

Я протискивалась среди оград,  когда впереди, от высокой плиты, отделилась фигура и шарахнулась в сторону. Здесь где-то, я знала, покоился мой благодетель, попавший в чужую могилу. А что если ... опять его что-нибудь не устраивает?..
Жуткая фигура приближалась, будоража далеких апрельских собак. Неужели облаивали усопшего?  Проваливаясь в топкую землю, хлюпая и скользя, фигура шла на меня.  Мрачная  тень  сквозила по иссеченному снегу.

Я съежилась и закрыла глаза. Еще минута, и мне  покажут, как потешаться над мертвыми. Неожиданно  привидение  остолбенело.
- Ух-ха-а-а-а! - послышалось.
Я узнала голос и шагнула навстречу.
Мокей Авдеевич стоял обескураженный, с куском кулича, борода его была обсыпана крошками. А рукопись?..
- Тихо! Эх вы, литераторша, тонкий человек, и вдруг подобная толстокожесть. А я, наоборот, дурак, но позорнейшая чувствительность: - И, подхватив меня под руку, повел к дороге.

Рядом  ломилась река, увлекая за собой коряги и ветки. В ее течении трепыхалось подломленное дерево, кроной образуя порог; через него вода переваливала свой скарб: щепки, стружки, сухие листья. А днем, под солнцем, здесь, должно быть, блестело и шумело еще сильнее.

- Эх, жаль, не могу взять си-бемоль, а то бы спел «Весна идет».
- А недавно еще, Мокей Авдеевич, вы хотели разучивать: «О, не буди меня, дыхание весны... » Где же всё-таки рукопись?
- Ох, мадам, простите. Оскандалился.
- Потеряли?
- Не следует реагировать негативно. Экспедиция - это всегда непредвиденные
обстоятельства. Не зря говорят: собираешься на день,  бери хлеб на неделю.

Минутой позднее выяснилось, что произошла обыкновенная путаница: вместо сорок шестой комнаты  главного литераторского корпуса Мокей Авдеевич устремился в сорок пятую. Было время ужина, и творческое общество вкушало в столовой. А мой старец с холода и долгой дороги разомлел и, прождав в пустой комнате минуту-другую, не придумал ничего иного, как рухнуть на кровать и заснуть.
Дальше произошло то, что должно было произойти.  Вернулся хозяин и почуял неладное. Именно почуял, потому что он был слепой.

Они обомлели одновременно: Мокей Авдеевич, когда узрел впотьмах склоненную над ним зловещую маску, и хозяин комнаты, когда вместо ожидаемых женских соблазнов  под пеной струящихся кружев нашарил лохматую жесткую бороду. Собственно, ради экстравагантной особы, ее ароматов, фантазий и разных пикантных штучек  была оставлена незапертой дверь, а вовсе не для каких-то непредвиденных обстоятельств. Человек-маска вскричал: «Кто здесь?», но Мокей Авдеевич, ни жив, ни мертв, замер и онемел. Его хватило на то, чтобы вывернуться из чужих  рук  да вывалиться наружу. 

За ним не гнались, не спускали собак, не стреляли вдогонку, и он решил – пронесло! Чтобы не искушать судьбу, Мокей Авдеевич свернул на кладбище, с глаз долой. И тут оттаял: Господи, Пасха же! В сиянии стояли надгробия. Холодный и голодный, он, повинившись, принял с гостеприимной могилы стаканчик, а потом причастился куличом. И вот, когда на него снизошла благодать, откуда ни возьмись – живая душа. Как он желал высказать ей всё, что думает об этой жиз¬ни. Но «душа» спросила про рукопись, как будто свет клином на ней. Меж тем Мокея Авдеевича куда больше занимало, откуда взялась Железная маска, кто его так напугал?

- Кто напугал?.. Мастер кошмаров... Он спрыгнул с высокой башни в бурную реку, бежал и скрывался  в одеянии монахини, а потом пробрался к вам, чтобы отомстить за чужую могилу.
- От странности вашей фантазии, мадам, мухи дохнут.
- Ну, хорошо, единственный в своем роде... Романтик... Поэт… Вас устраивает? Его ранило в лицо, ослепило, с тех пор он и носит темную маску.  И надо же сунуться именно к нему! Так и знайте, больше не буду ничего поручать!
- Фанаберии-то... Ишь, как ошпарило. Больно вы, мадам, гордая. Впору градусы мерить. Вид-то у него вовсе не Монте-Кристо. Пожалуй, и не жуира.
– А какой же?
- Мужлан чистой воды, Пыхтелкин...   
– А что вы хотите?! Сами же вторглись в чужое пространство. Типа обезличенного контакта. С анонимной партнершей… Чего тут не понимать? Никаких заморочек с духовностью. Чарующее распутство!  Вместо эроса - порно.

Мокей Авдеевич смотрел с заповедной нежной печалью, и я остыла. Звон колоколов нас примирил.  Звук плыл, вовлекал в свое настроение.  Тональностью благой вести облагораживал ожидание праздника.
- Жаль,  великий Глухой  не слышит, - заметил старец.
 – А причем здесь Бетховен?
 - Знаменитый «Полиелейный», - продолжал старец. -  Одновременно «ми» и «до» контроктавы.
 – Ну и что?
 – А то,  что австрийский посланник в России прислал Бетховену ноты русских колокольных звонов. А если бы не прислал, то и «Апассионаты» бы не было.

 Как будто ничего особенного он не сказал, но объяснение  поразило меня. Словно, объединив  звучание  этих далеких православных колоколов с музыкой Бетховена,  старец придал иной смысл самому воздуху: он тоже  сделался музыкой, обрел тональность и вызвал в памяти  краски заката – те самые, со спектральным эффектом шкалы.  Когда-то на их фоне  профиль старца соединился с космическим образом вечера, теперь же этот образ дополнили звуки, объяли  вечер вселенской надеждой. Звучание  вторгалось в немое воспоминание, пересоздавало его из печального в радостное,  придавая объемность человеческой страсти.