Мудрость Одиночества. Глава вторая

­Глава вторая. Предательство.

В начале войны наш госпиталь находился в небольшом польском местечке, название которого я уже забыл.
  Поговаривали, что вскоре нас перебросят в Восточную Пруссию, где уже шли тяжелые бои,  а пока мы наслаждались покоем и последним осенним теплом вдалеке от военных действий.
  Разместили нас в усадьбе какого-то богатого помещика, судя по всему, русского по происхождению, ибо он, как только была объявлена война,  быстренько смотался в Санкт- Петербург, ставший уже Петроградом.
  В хозяйском доме этой усадьбы комнаты были освобождены  от мебели, но госпитальные койки пока не устанавливали, так как ни одного раненого к нам еще не поступало.
  Весь персонал госпиталя изнывал от скуки и безделья. Днями и вечерами резались в покер, разумеется, в долг. За обедом тайком от главврача пили противный польский самогон под названием бимбер. И круглыми сутками флиртовали с медсёстрами .
 Я было приударил за сестричкой – невеличкой Крыловой, которую все звали просто Сашей, но она быстро отшила меня, сказав, что я не в её вкусе .   

Первый раненый был доставлен в наш госпиталь лишь в конце сентября, причем привезли его из воинской части, находившейся в тылу.
 Пострадавшим был полковник Михаил Петрович Муравьёв, человек простой и жизнерадостный, несмотря на свой солидный возраст и пережитые им тяготы нелегкой судьбины.
 Он сам, не сходя с носилок, рассказал нам о случившемся, причем подробно и с изрядной долей своеобразного юмора:
  - Я до сих пор не понимаю, зачем нам было велено рыть окопы и строить  блиндажи в тылу, вдалеке от фронта. Но приказы командования, как известно, не обсуждаются, и мы скоренько окопались и соорудили себе жилье в три наката. Двое суток просидели там, как сурки, а на  третий день я плюнул на все запреты и вышел наружу  прогуляться  по широкому полю. Иду, значит, по степи, дышу свежим воздухом, цветочки нюхаю и о смерти совсем не думаю. А зачем мне  о ней думать, коли германцы находятся в ста верстах от нашего полка, и никакая гаубица нас не достанет. И вдруг слышу взрыв у себя за спиной. Повалило меня наземь лицом вниз, и окропил я кровушкой своей землю польскую. Оказывается, с неба прилетел этот снаряд, бомбой называется. А сбросил её германец с аэроплана, каких у нас на вооружении нет, и как я думаю, не предвидятся. Вот воюй с ними после такого сюрприза…

  Полковник получил два осколочных  ранения: одно – в ягодицу, другое – в икроножную мышцу голени левой ноги. Но осколки прошли навылет, и главврач,  посчитав обе раны несерьёзными, приказал сделать операцию мне, как самому молодому и неопытному  врачу нашего  госпиталя.
 - Вам, Илья Ильич, необходимо постепенно осваивать искусство хирургии, - назидательно сказал он. – Не боги горшки обжигают…
  Операция прошла успешно, и уже через два дня Михаил Петрович бегал по коридорам, одаривая сестричек карамельками и шоколадом.
 Меня он называл своим спасителем и подарил мне бутылку французского коньяка «Камю».
  Когда я спросил, откуда у него такое богатство, он рассмеялся:
 - Драгоценный вы наш, Илья Ильич, а знаете ли вы, кто наши главные союзники в Европе?
  - Знаю, французы.
  - А что хотят они  от нас, вы ведаете?
  - Нет.
  - А хотят они, чтобы наши российские солдаты ценой своей жизни спасли их страну от жестоких германцев. Меня же они наивно считают  человеком, который имеет влияние на верховное командование нашей армии. Ведь полковник для них, считай, что генерал. Вот они и стараются задобрить меня своими приношениями. А я не спешу разуверить их в моих способностях, ибо люблю потешаться над  дураками и обожаю  французский коньяк.   

  Здоровье полковника шло на поправку, но за два дня до его выписки мы вдруг получили предписание спешно сменить место дислокации и направиться в  Галицию, где наши войска одержали первую победу над  австро-венгерской  армией, но понесли значительные потери в живой силе.
  Полковник отнесся к этому известию спокойно, даже пошутил:
 - Надо же такому случиться… Придется возвращаться в свой полк, а жаль: ведь я на днях приметил здесь новую сестричку и задумал приударить за ней. И был уверен, что она ответит мне взаимностью, так как она единственная женщина из всего медперсонала, не лицезревшая моей голой задницы…
  Но к вечеру того же дня неожиданно приехал денщик полковника Савелий, но уже без даров французских союзников , а с сообщением о том, что их полк тоже получил передислоцироваться в район Галиции и уже выступил в поход. А полковнику Муравьёву было приказано  после полного излечения от ран  направиться  в город Львов, место новой  дислокации полка.
  - Нет худа без добра, - облегченно вздохнул полковник. – Ты, Савелий, собери мои вещички, а я пока отыщу главврача и спрошу у него, на каком транспорте он собирается доставить в Галицию моё бренное тело.



  И тут я вдруг узнал, что мой пациент ко всему прочему принадлежит еще к  графскому или княжескому  роду, так как Савелий вместо обычного: «Слушаюсь, Ваше высокопревосходительство! », чётко ответил: «Слушаюсь, Выше Сиятельство!».
  - Так вы, полковник,  еще и князь? – удивленно спросил я. - Или граф?
 Михаил Петрович  надменно посмотрел на меня и шутливо погрозил мне пальцем:
  - Стыдно, Илья Ильич, не знать об одном из самых именитых дворянских родов России . Я из графов Муравьевых, коих у нас было великое множество, а потому мне еще не удалось установить к какой ветви этого рода я отношусь. Но я всегда негодую, когда меня считают одним из потомков Муравьевых-Апостолов.
- Почему?
- А потому, что в нашем роду декабристов не было и не могло быть. Ну, об этом мы с вами поговорим позже, а сейчас надо собираться в дорогу.
Между тем, во двор усадьбы уже въезжали крестьянские телеги, на которых нам предстояло проделать долгий путь до Галиции. По закону военного времени жители местечка вынуждены были предоставить нам конный транспорт для перевозки раненых, медперсонала и оборудования госпиталя. А, чтобы они не роптали, главврач бегал по двору с маузером на боку.
Я видел, как полковник подошел к нему, они о чем-то переговорили, после чего Михаил Петрович вновь вернулся ко мне и радостно сообщил, что мы с ним будем ехать вместе на одной и той же телеге.
- А как же иначе? – сказал он, довольно улыбаясь. – Ведь я ваш пациент, и если мне станет плохо, никто, кроме вас, не сможет перевязать мои еще не зажившие раны. К тому же, кучером у нас будет Савелий, а это значит, что главврач сможет сэкономить еще и на продуктах.
«Ну, ты и пройдоха! - невольно подумал я. – Из любого положения сможешь найти выход»

Выехали мы уже после полудня. Наш обоз состоял из десятка крестьянских телег и одного старинного фаэтона с откидным верхом, найденным на каретном дворе усадьбы. Он оказался весьма кстати, так как спустя час после нашего выезда пошел дождь, и девушки – медсестры, ехавшие в нем, не пострадали от холодной купели.
Мы же с полковником тоже решили спастись от дождя, укрывшись с головой вонючей конской попоной , но она быстро пропиталась влагой, и вскоре нам за шиворот потекли холодные струйки.
На наше счастье, дождь вскоре перестал, и мы, чтобы согреться, сошли с телеги и энергично зашагали по узкой размокшей дороге , под завязку запруженной транспортом и колоннами пеших солдат. Хорошо еще, что вся эта армада двигалась в одном направлении, что позволило избежать заторов и полной остановки движения. Но даже при таком порядке через некоторое время началась неразбериха. Например, когда уже наступили сумерки, я вместо фаэтона, ехавшего впереди нас, вдруг увидел огромное орудие, которое тащила шестёрка лошадей.
- Как бы нам не затеряться в этой кутерьме, - высказал я свои опасения полковнику.
Но тот, как всегда, только махнул рукой и засыпал меня многочисленными вопросами, сразу же отвечая на них::
- Эта дорога на Львов? - На Львов. Нам надо во Львов? – Во Львов. Мы сворачивали с неё хоть раз? – Не сворачивали. Та чего зря тень на плетень наводить! Завтра утром будем во Львове, разыщем там место дислокации вашего госпиталя и моего полка, и дело в шляпе!
Но всё случилось не так, как он предполагал, а гораздо хуже.
Когда совсем стемнело, Савелий попридержал лошадей, обернулся и устало спросил:
- Где на ночлег становиться будем?
- Ищи сам, – беспечно ответил полковник.
- У дороги стать у нас не получится, – задумчиво забубнил денщик. – Здесь ни костра разжечь, ни коней напоить. Сверну-ка я на проселок, а там посмотрим.
До первого проселка мы проехали с километр, потом ещё  километра три по темному лесу в поисках ручья или речки. Вот именно эта удаленность от основной дороги и сыграла в ту ночь с нами злую шутку.
Но сначала всё шло прекрасно. На небольшой полянке у прозрачного ручья пылал костер, накормленные и напоенные кони довольно похрапывали в сторонке, а мы, сидя у огня, пили французский коньяк и закусывали бельгийскими мясными консервами.
После позднего ужина Савелий достал из чемоданов наши шинели и наказал:
- Сам я пойду за дровами на ночь, а вы спать ложитесь в телеге, я там соломки постелил. А шинелками укройтесь.
Он ушел, и полковник задумчиво сказал:
- Мы с Савелием одногодки, вместе росли в нашей деревне, и он спасал меня от многих бед…
Он не успел договорить, от каких же бед спасал его Савелий, как раздался громкий крик: «H;nde hoch!», и на полянку выскочили четыре человека в военной форме с карабинами наперевес. Не дав нам опомниться, двое из них связали на руки за спиной, а третий, по всей видимости, офицер провозгласил на ломаном русском языке:
- Мы есть военнослужащие австрийской армии и берём вас в плен.
У меня отлегло от сердца, и обратился к нему по-немецки:
- Господин офицер, вы не имеете брать меня в плен, потому что я врач. А это пациент из нашего госпиталя, и его тоже нельзя брать в плен Если вы не верите, развяжите мне руки, и я покажу вам документы .
- Я не умею читать русские буквы! – пронзительно закричал австриец. – Мы задержали в лесу двух человек в военной форме и обязаны арестовать их. Сейчас мы доставим вас в штаб , а там разберутся, кто вы есть.
Солдаты затушили костер и повели нас куда-то по едва заметной тропинке, освещая ее электрическими фонариками.
Где-то через час мы вышли на темную улицу какой-то деревеньки, нас с полковником заперли в вонючем сарае и приказали ждать до утра.
А утром нас, сонных и уставших, повели в штаб, который размещался в большой, но полуразрушенной избе.
Офицер в чине полковника проверил наши документы и неожиданно обратился ко мне:
- Господин Берг, вы немец?
- Я – русский! – вызывающе ответил я.
- Так почему вы так хорошо говорите по-немецки? И фамилия у вас немецкая.
- Мой далекий предок приехал в Россию еще в шестнадцатом веке, и все его потомки брали в жёны только русских жен и говорили только по-русски. А из-за нашей фамилии нас стали считать евреями. Моему отцу это не понравилось, и он отдал меня на учебу в немецкую гимназию.
- Весьма запутанная история, - улыбнулся австрийский полковник. – А теперь давайте поговорим о вашем пленении. Да, согласно международной конвенции, я не имею права задерживать вас. Но вынужден сделать это, так как, вернувшись к себе, вы сможете сообщить своему командованию о том, что в тылу у ваших войск. находится наша часть. Так что до окончания войны вам и вашему другу придется провести в плену.

Потом нас с полковником долго везли по просёлочным дорогам в закрытой кибитке с зарешеченными окнами, затем пересадили в арестантский вагон на какой-то маленькой железнодорожной станции, и в результате мы оказались в городе Саарбрюккене, совсем недавно захваченном немцами. А лагерь для военнопленных, куда нас поместили, находился невдалеке от него, в небольшом шахтёрском поселке.

Нам сразу предложили добровольно работать на шахте, обещая за это усиленное питание и досрочное освобождение из плена. Я согласился, а полковник гордо сказал, что никогда не будет работать нам швабов, и изнывал от скуки в грязном бараке, лишь дважды в день выходя на прогулку во двор, обнесённый колючей проволокой. Я в это время катал вагонетки в шахте. Работа эта была для меня весьма трудной, если учесть, что я никогда не занимался физическим трудом. Но потом я привык и даже был удостоен похвалы начальника лагеря герра Мюллера, бывшего мясника из города Кёльна. Поэтому я не слишком тяготился этой полной изоляцией от внешнего мира и прочими неудобствами моего быта. Единственное, что меня раздражало, это насмешливо – надменное отношение к нам со стороны немцев.
В лагере было всего три барака: французский, английский и наш, русский, кстати, самый многолюдный по числу заключенных. Но ненависть к своим противникам в этой долгой войне швабы вымещали именно на нас, называя нас «russische Schweine», то есть «русскими свиньями», и стараясь отбить нам почки своими тяжелыми дубинками.
Но прошло три года, и однажды, в августе 1918-го,  проснувшись утром, мы обнаружили, что мы…свободны!  Не прозвучал сигнал на поверку, никто не гнал нас на работу, не слышна была надменная немецкая речь...

Потом в лагере появились грузовики с французскими и английскими флажками на радиаторах, на которых увезли пленных из соседних с нашим бараков . Они кричали «Vive la France!» и «Long live Great Britain!» и махали нам на прощанье руками.
И мы остались в лагере одни, неприкаянные и не знающие, что нам делать дальше. Только на второй день провели в бараке, как говорится, общее собрание коллектива, на котором решили послать в город делегацию из трех человек: полковника Муравьёва как старшего по званию, капитана Сергеева, в совершенстве знавшего французский язык, и меня как врача, говорившего по-немецки.

 В мэрии Саарбрюккена нам первым делом сообщили сногсшибательную новость: в 1917-ом году в России произошла революция, в результате которой к власти пришли какие-то большевики, заключившие с Германией сепаратный мирный договор.
И вот тут-то мы оказались в каком-то подвешенном состоянии: французы перестали нас замечать, будто две сотни русских пленных вообще исчезли с лица земли. Мы свободно ходили по городу и его окрестностям, покупали продукты в магазинах, пили мерзкое пиво в их забегаловках, и ни один ажан, то есть полицейский, ни разу не потребовал предъявит ьему наши документы и не спросил, где мы берём деньги на пропитание.
А деньги доставались нам, не скажу, что легко, но весьма просто, так как во Франции в то время катастрофически не хватало рабочих рук, особенно, мужских.
И вскоре русский барак в саарбрюккенском лагере для военнопленных опустел и был разобран на дрова, как и два остальных.
А пленные ушли работать на шахты или батрачили по селам, где в тот год выдался богатый урожай картофеля.
А я продолжал трудиться вагонетчиком на той шахте, что и прежде, но теперь уже получая свою зарплату полностью.
Полковник тоже решил присоединиться ко мне, мы сняли с ним комнату в шахтерском посёлке и надеялись, что в скором будущем заживем на славу, но Михаил Петрович, не привыкший быть подчинённым, проработал под землей всего два дня и был вынужден уволиться.
 Другой работы он искать не стал, а начал исполнять обязанности повара и домохозяйки: закупал продукты, готовил завтрак, обед и ужин и убирал наше небольшой жилище. И все это время он убеждал меня, что вскоре получит какой-то денежный перевод из России и полностью со мной рассчитается. Я знал, что это лишь отговорки, но особенно не волновался, так как зарабатывал достаточно, чтобы прокормить себя и своего друга. Ведь мы действительно стали друзьями, вместе пережив все эти невзгоды. Я, несмотря на большую разницу в возрасте, обращался к нему на «ты», а он перестал считать себя старшим по званию и отдавать мне приказы.

Хозяин нашей халупы, тоже бывший шахтер, тучный и неповоротливый месье Жаклен, любил заходить к нам «на огонёк», пытаясь научиться говорить на русском языке и преподать нам уроки французского.
И именно он однажды появился у нас с газетой в руках и сообщил нам, что в Париже открылось русское «ambassade», но он не знает, что означает это слово на нашем языке .Зато я хорошо помнил, как наши учителя в гимназии называли послов заграницей «амбассадорами», и догадался, что в столице Франции открылось первое советское посольство.
А на следующий же вечер полковник решительно заявил:
- Надо нам, Илюша, в Париж отправляться… В это самое посольство…
- Зачем?
- А тебе разве не надоело на чужбине ошиваться?
- Надоело, но…
- Никаких «но»! Мы перед новой властью ни в чём не виноваты. Пойдем туда и потребуем, чтобы нас на Родину отправили.
И таким образом, осенью 1924-го года мы с полковником очутились в Париже.

P.S. В связи с многочисленностью событий в этой главе я вынужден разделить её на две части.

(продолжение следует)