Гусь, который умеет дружить...

Меня выбросили в пятницу, прямо перед выходными. Не то чтобы я считал дни — мягкие игрушки вообще плохо следят за временем. Но мальчик, который когда-то таскал меня за шею по всей квартире, уже давно вырос. Он даже не вышел проводить.

Меня просто поставили возле кустов.

— Может, кто-нибудь заберёт, — сказала его мама.

Я хотел ответить, что предпочёл бы кресло у окна, но у плюшевых гусей нет права голоса. Есть только право молчать. Так я и оказался здесь.

Мимо проходили люди. Они улыбались.

— Смотри, какой гусь!

— Забавный.

— Большой.

— Только живот порванный.

Но никто не подходил ближе. Одна девочка даже потянулась ко мне рукой, однако бабушка тут же остановила её:

— Не трогай. Он грязный.

Грязный. Забавно слышать это после десяти лет честной службы. После всех объятий, после бесконечных детских секретов, которые мне доверяли по ночам. После слёз, которые я впитывал лучше любого носового платка.

Но стоило мне оказаться на улице — и я стал просто грязным. Однажды меня попытались пристроить в детский сад.

Я слышал этот разговор:

— Игрушка хорошая, почти новая.

— К сожалению, не можем взять.

— Почему?

— Санитарные нормы.

Санитарные нормы оказались сильнее воспоминаний, сильнее любви. Сильнее всего того, ради чего вообще существуют игрушки.

Ночью ко мне приходит ёж. Он живёт неподалёку и считает меня странной белой птицей.

— Ты кто? — спросил он в первый вечер.

— Гусь.

— А почему не улетаешь?

Я долго думал над ответом:

— Потому что меня не научили летать.

— Ты всё ещё ждёшь, что за тобой придут?

— Иногда.

— А если не придут?

— Тогда останусь здесь.

— Один?

— Нет. Ты же приходишь каждый вечер.

Ёж понимающе кивнул. С тех пор мы дружим.

Иногда мне кажется, что у меня появилась работа. Я сторожу этот угол сада. Наблюдаю за облаками. Слушаю, как ветер шуршит в листьях.

А ещё жду. Не нового хозяина, не детский сад, не чудесного спасения. Я жду человека, который поймёт одну простую вещь. Пыль оседает на всех: на игрушках, на книгах, на старых фотографиях, на одежде людей.

Но ценность вещей определяется не тем, сколько пыли они собрали. А тем, сколько тепла они успели сохранить внутри.

И пока во мне живёт хотя бы одно детское воспоминание, я не пылесборник, а гусь, который умеет дружить.