de omnibus dubitandum 9. 534

ЧАСТЬ ДЕВЯТАЯ (1596-1598)

Глава 9.534. ДРУГИЕ НЕ СТРАШНЫ, ИБО БЕЗ НЕГО – НИКТО…

Октябрь 1562 года

    В богатом тереме боярина Александра Борисовича Горбатого-Шуйского с самого утра была суматоха – ожидали знатных гостей. Сенные девицы уже подмели и вымыли дом, протерли от пыли всю утварь, а в светлице стоял длинный широкий стол, укрытый цветной узорчатой скатертью. Стол пока пустовал, как и четыре резных кресла рядом. Ждала своего часа серебряная посуда, хранящаяся в металлических ларцах, ждали приготовленные и отполированные до блеска чарки, ковши, двузубые вилки и ножи с эмалированными черенками.

    В задумчивости боярин Александр Борисович хаживал по своему терему, подметая ковры полами длинного домашнего кафтана. С тех пор, как выдал замуж всех дочерей, как умерла жена, дом опустел, будто ушла сама жизнь, полная красок, оставив лишь тишину горниц в тереме старого князя.

    Молодая девка с длинной русой косой, пряча глаза, выпорхнула из светлицы, где стоял стол – видать, посуду доставала из ларцов.

    Боярин уже давно ощущал, что перестал заглядываться на женщин. В былые годы ни одну мимо себя не мог пропустить, бедная супруга знала о том, но смиренно молчала. Прости, голубушка!..

    Над столом в красном углу стояли старинные семейные иконы в серебряных и золотых окладах. Тускло поблескивала лампадка.

    Вглядываясь в лики святых, князь трижды широко перекрестился. Какие-то иконы он помнил с детства, другие уже принес в этот угол он сам. Одна из икон, как говорила матушка, принадлежала прадеду. Когда-то, более века назад, он поддержал Василия Темного в борьбе за московский стол и был в почете. Ныне правнук Василия Темного, нынешний государь, всеми силами борется с боярскими семьями, помогавшими его дедам удержать за собой Москву – справедливо ли это?

    Боярин унял всколыхнувшуюся было внутри ярость и, стал осматривать разложенную на столе богатую посуду. Почти вся подписана и напоминает о заслугах и военных победах князя и его семьи. Да только что с того, коли у власти другие, недостойные ее ни по происхождению, ни по заслугам!

    Перед приездом гостей князь переоделся в парадный кафтан, отороченный соболем, шитый серебром и золотом, обул остроносые червленые сапоги с каменьями, расчесал и уложил пышную пепельную бороду. Не менее пышно и богато был одет и его молодой сын Петр, также вышедший встречать гостей.

    Первым прибыл Иван Дмитриевич Бельский, один из самых знатных людей в государстве. Темно-красного бархата кафтан, распахнутый опашень из соболя, пояс с рубинами и жемчугами, тяжелая сабля в богатых ножнах, шитые шелками сапоги – так был одет этот зрелый, крепкий муж, сын Дмитрия Федоровича Бельского, долгие годы возглавлявшего Боярскую думу, троюродный племянник царя, потомок знатного рода Гедиминовичей.

    Слуга поймал сброшенный с его плеч опашень. Александр Борисович и его сын троекратно поцеловались с гостем и пригласили в дом.

    Следом, чуть задержавшись, прибыл еще один могущественный и знатный князь – Иван Федорович Мстиславский (1522-1586), в великолепном лисьем опашне, с серебряными наручами на рукавах зеленого бархата ферязи. Пояс и сафьяновые сапоги также переливались блеском различных полудрагоценных камней…

    Иван Федорович был женат на дочери Горбатого-Шуйского, потому Александр Борисович с особой теплотой поприветствовал зятя, спросил, как поживает Ирина и внуки, в частности интересовался Федюшкой, старшим из детей Мстиславского.

    После приветствия князья уселись за пышно накрытый стол. Рядом с отцом сидел и отрок Петр, последний мужчина в роду Горбатых-Шуйских. Александр Борисович с недавних пор всюду берет его с собой, готовя к грядущей службе.

    Стол и вправду был богат – тут и щучьи супы, и лебеди запеченные, и осетры с икрой, фаршированные капустой и яблоками зайцы, различный мед, вина. Но застолье не было праздничным – собрались именитые бояре, дабы обсудить сложившуюся в государстве ситуацию.

    Недавно Иван Дмитриевич пережил опалу и с тех пор лишился своего могущества. Дело в том, что польский король звал Бельского на его «отчину», напомнив, что дед князя был выходцем из Литвы, да еще и потомком Гедимина, а значит, был в родстве с королем Сигизмундом. Иван Дмитриевич, расценив обстановку при дворе, решился ехать, но царю стало известно об этом раньше. От смерти князя спасли заступничество митрополита и боярская порука – за него внесли десять тысяч рублей, немыслимую сумму.

    Знатные вельможи с помощью денег спасали друг друга, ибо все они меж собой повязаны, а теперь, в силу обстоятельств, сплотились еще больше, и государю [9-летнему Ивану Ивановичу «Молодому» (28.3.1554 -19.11.1581), третьему царю «периода Грозного», второму сыну Ивана IV Грозного, правившему, по версии Г.В. Носовского и А.Т. Фоменко в 1563-1572 годах. – Л.С.] было все сложнее бороться с ними, знать это понимала, но воспринимала как должное. И думали они все, что так будет всегда.

    – Дурные вести, – начал Мстиславский, – князя Курлятева* с его семьей постригли в монахи. Никто и вступиться не смог.

*) Боярина князя Дмитрия Ивановича Курлятева и его семью насильно постригли в монахи в октябре 1562 года по приказу Ивана Грозного [на самом деле сорокалетнего Ивана Федоровича Мстиславского (1522-1586), а не 34-летнего дауна-аутиста Юрия (Георгия) Углицкого (30.10.1528-24.11.1563) младшего брата Ивана IV Грозного, который способен был только явиться и сидеть, где ему скажут. – Л.С.].
   
    Причиной царской опалы стали «великие изменные дела» — расправа была направлена на окружение царя из числа членов Избранной рады.

Подробности судьбы князя и его семьи:

Мужская часть: Князь Дмитрий Иванович с сыновьями (Романом и Иваном) были пострижены в монахи и отправлены в Рождественский монастырь на острове Коневец (Ладожское озеро). Позже их перевели в Иосифо-Волоколамский монастырь.
Женская часть: Его жена и две дочери были сосланы в Челмогорскую пустынь (под Каргополем), где их также насильно постригли в монахини.

Трагический конец: По свидетельству князя Андрея Курбского в его «Истории о великом князе Московском», вскоре после пострига вся семья Курлятевых была умерщвлена (задушена) в заточении.

    Царь [на самом деле сорокалетний Иван Федорович Мстиславский (1522-1586), а не 34-летний даун-аутист Юрий (Георгий) Углицкий (30.10.1528-24.11.1563) младший брат Ивана IV Грозного, который способен был только явиться и сидеть, где ему скажут. – Л.С.] испытывал личную неприязнь к Курлятеву, считая его влиятельным оппонентом, и даже спустя годы в переписке (придуманной фантазиями английских диссидентов эпохи Реформации, противников Ордынской Империи, писавших руСкую историю, настраивавших читателей против имперской власти и, слепо поддержАвших их лукавых романовских фальсификаторов и их верных последователей: современных, заслуженных, дипломированных, продажных горе-историков, в основном еврейской национальности - Л.С.) с Курбским язвительно вспоминал о нем и его детях…

    – Всей семьей? Сроду такого не бывало на руСкой (слово Русь было основой слова Россия и поэтому до 18-го века РоСия писалась через одну букву «с», а 2-е буквы – раздвоение букв идёт из еврейского обычая) земле, чтобы разом весь род под корень! – оторопел возмущенно Горбатый-Шуйский.

    – Бывало, стригли главу рода со старшим сыном, преемником, но чтобы вот так, и дочерей, и жену… Беззаконие!

    – Что нам с того? – вопрошал Бельский – покровитель Сильвестра…

    – Пущай так, – согласился Иван Федорович, – токмо в борьбе с Захарьиными он был бы полезен.

    – Захарьины от врагов мигом избавляются! Данила Захарьин теперь всех, кто на его пути стоит, втаптывает безжалостно, силясь изничтожить! – недовольно протянул Александр Борисович, разрывая пальцами утку. Гнев переполнял его. После он затих, переводя шумное и частое дыхание.

    Захарьины! Вот кому принадлежит истинная власть после отставки Сильвестра и Адашева! Вот кто стоит за великой кровью и расправами, учиненными над многими дворянскими родами, имеющими отношение к Адашеву! Вот кто посадил на места управленцев своих людей! Казначей Фуников – их человек! Дьяка Посольского приказа Висковатого купили, назначив его хранителем царской печати! Наследники, дети государя, полностью в их власти. В ближней думе у государя они и их родичи. Быстро, словно чумовое поветрие, оказались они всюду и уже без малого два года правят страной! Доколе будет сие?

    – Князья Воротынские в опале, – продолжал Мстиславский. – Ну, их-то государь никогда не жаловал, остерегался. Вот и теперь, стоило Михаилу Воротынскому заявить о правах на свои наделы, тут же опала…

    – Ничего, найдем тех, кто поруку за них заплатит, – сказал Бельский как о давно решенном деле.

    – Суть не в том, что поручимся за них, – подался вперед старый князь, – а в том, что Михаил Воротынский, как только скончалась вдова его старшего брата, заявил о своих законных правах на эти земли, которые, по недавнему земельному уложению, проведенному государем, перешли в казну, а не разделились меж братьями.

    Мстиславский и Бельский не пострадали от этого нового уложения, в отличие от Одоевских, Трубецких, Воротынских и многих других семей, указанных в уложении, но это было началом значительного ограничения боярства, в угоду Московской торговой компании, осуществляющей тихой сапой колонизацию Московской Руси. Одной из причин попытки измены Бельского было как раз это уложение – никто не собирался мириться с этим.

    – Государь {В начале 1565 (на самом деле 1556 – Л.С.) года царь Иван IV (на самом деле тридцатичетырехлетний Иван Федорович Мстиславский (1522-1586), а не 27-летний Юрий (Георгий) Углицкий (30.10.1528-24.11.1563), даун-аутист, младший брат Ивана IV Грозного, который способен только явиться и сидеть, где ему скажут) и его преемник 9-летний Иван Иванович «Молодой» (28.3.1554 -19.11.1581), третий царь «периода Грозного», второй сын Ивана IV Грозного ввел опричнину, правил, по версии Г.В. Носовского и А.Т. Фоменко в 1563-1572 годах. – Л.С.} затеял со знатью войну.

    - Напрасно! Кто, кроме нас, способен поддержать его в столь трудное время? – с усмешкой проговорил князь Горбатый.

    – Те, кем он себя окружает, – ответил Мстиславский, – Захарьины очень могущественны сейчас.

    Александр Борисович с отвращением сплюнул. Бельский усмехнулся, поглядев на него.

    – А ведь ты, Александр Борисович, родня им, дочь свою за Никиту Романовича выдал! – с ехидностью заметил Бельский. – Стало быть, незазорно тебе, Рюриковичу, с ними родниться, стало быть, величие их и значимость признаешь!

    – А Петр Шуйский, сродный брат супруги твоей, – искоса взглянул Александр Борисович на Бельского (Мстиславский, насторожившись, застыл – речь шла о его родной сестре), – исправно служит, видный воевода, государь жалует его, хотя и не любит наш род, но все же он крепко стоит!

    – В Думе влияния все одно у него нет! – В ответе Ивана Дмитриевича было слышно, что высказывание сие задело его за живое.

    – Я тебе не о том! – раздраженно выговорил Горбатый-Шуйский. – Я толкую, что в грядущем походе на Литву тебе надобно проявить себя, дабы государь уверовал в тебя сызнова!

    – Ведаю, – буркнул, опустив глаза, Бельский.

    Александр Борисович откинулся в кресле, взглянул куда-то вверх перед собой, задумался, губы его чуть тронула грустная улыбка.

    – Походы, – проговорил он, вспоминая былое, – стены Казани, резвый конь, степной ветер, горький запах полыни… – И вдруг словно опомнился, опустил глаза: – Не годен я ни на что ныне…

    – Горевать некогда, – вытирая пальцы о рушник, проговорил Бельский, – а тебе, Александр Борисович, и вовсе не к месту. Благодаря заслугам былым и имени своему можешь ты не на ратном поле против недругов бороться, но в Думе. А недруг у нас один – Данила Захарьин. Другие не страшны, ибо без него – никто. Не станет Данилки, не станет и Захарьиных. При Адашеве и Сильвестре много дворянских родов к власти пробилось, скоро начнут считать себя подобными нам, родовитым князьям. Тому не бывать!

    Мстиславский сидел, молчал, двигая челюстями. И ведь верно, иного выхода, кроме как бороться, нет. Ибо незаконно, как они считали, отбирали у них то, что принадлежало им по праву рождения – власть.