Старая кошка

Вечерний автобус, битком набитый усталыми людьми, пах потом  и сырой осенней листвой. Она стояла у окна, сжимая поручень так, что побелели костяшки. Две девчонки, лет по двадцать, сидели на откидных сиденьях и гоготали, даже не пытаясь скрыть смех. Одна, с рыжими кудрями, толкнула другую локтем и громко, на весь салон, пропела:

– Зо-о-ой, ты видела? У нашей секретарши сегодня юбка – во! – она чиркнула ладонью по своему бедру, изображая облегающее. – Прям как в двадцать пять, да?

Вторая зашлась в приступе визгливого смеха.

– Не позорься, Лен. Она не просто так. Она, наверное, на охоту вышла. За мамонтом.

Они обе заржали, глядя прямо на неё. Прямо в лицо. А она замерла, вжав голову в плечи. Ей хотелось провалиться сквозь грязный пол автобуса, сквозь асфальт, в самую землю. Она ещё могла бы ответить, огрызнуться, припечатать взглядом – тем самым, который когда-то заставлял мужчин терять дар речи. Но сейчас она молчала. Потому что взгляд пропал. И дар речи пропал. И всё пропало.

Когда-то, лет тридцать назад, она была той, над кем не смеялись. Она была той, кто смеялся. И получала. Получала цветы, рестораны, путешествия на юг в салоне служебной «Волги», получала ключи от квартир, кольца с бриллиантами, ночные звонки с признаниями и утро в шёлковых простынях. Она брала всё, что давали мужчины – и брала не потому, что была жадной. Просто они сами летели на её свет, как мотыльки. Она даже не включала его специально. Он горел сам.

А теперь – ничего. И даже не обидно. Обидно, что этого «ничего» не замечает никто. Свекровь перестала ревновать её к покойному мужу. Сын звонит раз в месяц, и то, чтобы спросить про здоровье. Коллеги здороваются и тут же забывают. Даже кошка у неё – и та старая, ленивая, смотрит равнодушно.

Тишина. Гулкая, вакуумная тишина, в которой она задыхается.

Последние два года она ловит себя на том, что смотрит на своё отражение во всём – в витринах, в ложках в столовой, в тёмном экране выключенного телевизора. И не узнаёт. Кто эта женщина с сединой у корней, с двумя глубокими морщинами от крыльев носа к подбородку, с обвисшими щеками? Где её скулы, которые он называл «последним лезвием жизни»? Где её шея, лебединая, белая, на которой он оставлял засосы, будучи уже серьёзным начальником, отцом двоих детей?

Ей срывает крышу. Она это знает. У неё нет диагноза, но она чувствует: крыша съезжает медленно, по миллиметру, каждую ночь, когда она лежит в своей однокомнатной и смотрит в потолок. Ей не нужен секс. Ей не нужны деньги – ей хватает на одежду, еду и дешёвую косметику, которая всё равно не помогает. Ей нужны слова. Просто слова. Много, тёплых, приятных слов. «Ты сегодня хорошо выглядишь». «У тебя красивая улыбка». «Мне нравится, как ты пахнешь».

Она готова на всё за один такой комплимент. На всё. На то, чтобы надеть эту дурацкую облегающую юбку, на которую пялились те девчонки. На то, чтобы каждый день краситься, тратя полчаса перед зеркалом, хотя идти некуда – только на работу и обратно. На то, чтобы первой заговаривать с мужчинами в очереди, на лавочке у подъезда, в магазине. Она готова. Но нет. Мужчины её возраста смотрят сквозь неё. А молодые – с брезгливым любопытством, как на музейный экспонат.

Кроме одного.

Он появился три месяца назад. Новый сотрудник в ИТ-отделе, мелкая сошка, какой-то системный администратор. Зовут Антон. Низкий, коренастый, с залысинами и вечно потными ладонями. Не красавец, нет. Но молодой – лет тридцать пять, наверное. И он с ней… разговаривает.

Сначала просто «здравствуйте», потом «как дела», потом задержался у её стола на пять минут, потом на десять. Он смеялся над её плоскими шутками. Он запомнил её имя и отчество – Ольга Викторовна. Он, чёрт возьми, однажды спросил: «Вам идёт голубой цвет, вы знали?»

В тот вечер она не спала до трёх. Стояла перед зеркалом, поворачиваясь то так, то эдак, пытаясь увидеть то, что увидел он. Не увидела. Но поверила. Ей так хотелось поверить.

Вчера они шли вместе с работы. Совпадение: он живёт в соседнем доме, как раз по дороге. Обычно он уходил раньше, но вчера она столкнулась с ним на проходной. И он предложил: «Можно я Вас провожу? Пройдёмся пешком?» У неё замерло сердце. Она кивнула, боясь, что он передумает.

Они шли через парк, по аллее, усыпанной жёлтой листвой. И он говорил. Говорил, как приятно с ней общаться, как она отличается от других женщин её возраста – остроумием, лёгкостью, стилем. Стилем! Она переспросила – он повторил. Стиль. Она вдруг почувствовала, как поднимается что-то тёплое от груди к горлу. Ей захотелось плакать. Но она сдержалась. Она улыбнулась – той самой улыбкой, которая когда-то пленяла мужчин.

Она хотела ещё. Ей было мало. Она ловила каждое его слово, как наркоман иглу. «Скажи ещё. Скажи что-нибудь. Скажи, что я не страшная, что я ещё живая, что я…» – она не договаривала даже про себя.

Они дошли до её подъезда. Она ждала приглашения. Хоть намёка.

– Ну, я пойду, – сказал Антон и улыбнулся. – Жена ждёт.

Он махнул рукой и зашагал к соседней панельной девятиэтажке.

Она осталась одна у подъезда. Посмотрела ему вслед. Потом подняла глаза на свои окна – третий этаж, тёмные, неприветливые. Кошка, наверное, спит на диване и даже не слышит, как в замке поворачивается ключ.

Она вошла в квартиру, не зажигая света. Прошла на кухню, села на табуретку, обхватив себя руками. Зажгла газ. Поставила чайник.

И заплакала. Тихо, чтобы соседи не услышали. Слёзы текли по морщинам, застревали в уголках губ, солёные и никому не нужные.

«Он ведь просто добрый. Просто вежливый. Ему ничего не надо. Ему не нужна я. Ему нужен кто-то, кто бы слушал, а я слушаю. Я слушаю и таю. А он идёт домой. К жене. У которой, наверное, гладкая кожа и упругая грудь. У которой нет этих… мешков под глазами».

Она посмотрела на чайник, который начинал свистеть. Взяла кружку с трещиной. На дне кружки засох чей-то волос – наверное, её собственный, седой, тонкий, похожий на паутинку.

«А завтра мы снова пойдём вместе. И он снова скажет что-то тёплое. И я снова поверю. А потом он уйдёт. И я останусь. Вот так – между его комплиментами и своей пустой квартирой».

Она налила кипяток. Отпила маленький глоток. Обожгла язык. Подумала: «А может, так и живут все старые дуры? На крошках. На словах. На чужой доброте».

Кошка спрыгнула с дивана, подошла к её ногам, потёрлась о щиколотку и, не дождавшись ласки, ушла обратно – в темноту комнаты.