Прощай, желтая кирпичная дорога

Я помню тот день, когда исчез наш уютный, замечательного зеленого цвета, Изумрудный город. Как красиво он сверкал в лучах закатного солнца, если смотреть на него сквозь привычные зеленые очки. Чувство свободы от всяческих соблазнов превращало жизнь в полет.

Город исчезал уже не раз, но я, вспоминая Место и Время, каждый раз снова в него возвращался.

В тот раз он исчез навсегда. Я уже не найду того Места, но я еще помню то Время.

Мне пятнадцать лет, я погружаюсь в жизнь как в Океан на подводной лодке: чувство власти над бездной глубины, захватывает дух и немного одиноко в замкнутом пространстве. Дома живут хорошие книги, а на улице – Стая. У каждого винного магазина – свой английский клуб, неспешная беседа джентльменов в ожидании появления очередного денежного транша, на который можно приобрести бутылку портвейна. Если появляешься в этих местах, крайне необходимо знать хоть кого-то в той стайке, мимо которой идешь, иначе ты – чужой, со всеми вытекающими последствиями. Побить не побьют, но унижения хлебнешь от души. От души Стаи. Душа Стаи – это даже не ее вожак, это нечто, диктующее свои законы тем, кто попадает в поле ее действия. Палачам – свои законы, жертвам – свои. Идешь, как по минному полю, а, собственно, просто родители послали за хлебом. А иногда и не за хлебом идешь, а чтобы пройти мимо Ее дома – тут уже не свернуть, как самолету с боевого курса.
Известно, что жизнь следует закону Мерфи – дурные сны становятся явью. Осенним вечером, когда я, для храбрости немного взбудораженный портвейном, пытался дождаться Ее у клуба после окончания киносеанса в компании двух известных хулиганов, и произошло событие, надолго изменившее мою жизнь.    

Перекресток Айн-Ар-Руммана. Бейрут. 14 апреля 1975 года.
…Аккуратные христианские кварталы Бейрута скоро должны закончиться, автобус выезжает на перекресток, и натыкается на баррикаду. Струи автоматных очередей колотят по стеклам, протыкают металл корпуса, вязнут в телах пассажиров. Палестинцы не доехали до своих временных домов и палаток, так и оставшись в автобусе, нелепо замершем на перекрестке.
Город еще живет своей обычной жизнью, но стрелки часов замерли, Время не идет по своему обычному кругу и ждет…
По городским проспектам, по улицам небольших зеленых горных городков, нарушая обычное движение, повязав головы разноцветными повязками, спешат вооруженные люди, и это мешает времени совершить обычный круг…
В центре города, где вспыхивают перестрелки, автоматную трескотню басовито поддерживают пулеметы и уханье минометов. Разрастающаяся стрельба чертит по чернеющему городу «зеленую» линию. Прогрессисты поддержали палестинцев против фалангистов, и бои, к вечеру охватившие Бейрут, вскоре перекинулись в Горный Ливан…

Не верь, не бойся, не проси. В состоянии легкого блаженства я считал себя приобщенным к ним. И нарушил сразу все три этих фундаментальных правила. Вначале попался на нейтральный вопрос – есть ли у меня деньги. Нет, сейчас нет. После этого из глаз внезапно посыпались звезды – и последовала просьба, – чтобы деньги были немедленно. Страх. Какие ошибки вызывает это чувство. Меня отконвоировали до дома – чтобы я вынес им два рубля. Я бы и вынес, если бы меня не оставили дома родители, учуявшие запах спиртного. Моя неявка еще больше усугубила дело. На следующий день меня нашли в школе и напомнили, что за мной должок. Не проси, чтобы от тебя отстали. Это бесполезно.
Набравшись храбрости, я пошел к соседу Димке, который был старше меня года на три. Не проси, чтобы за тебя заступились. Это тоже бесполезно.   
При приближении к школе по утрам ноги сами замедляют ход – не курят ли Они на крыльце? К счастью, наверное, первый урок они прогуливали. А отбывать школьные вечера, когда на тебя лениво поглядывают, время от времени…
Поддержка пришла неожиданно – краткая и запоминающаяся. На одном из школьных вечеров меня подловили, когда я один протискивался между теми, кто стоял на крыльце. Стояла вся Стая – но я не разглядел других лиц, кроме тех, что меня гипнотизировали. Внезапно кто-то, из стоявших рядом со мной, молча протолкнул меня мимо, освобождая от гипноза Стаи, я поднял глаза и посмотрел на него. Это был Валерка Мусихин.
Он попал в наш класс, оставшись на второй год, и ушел из нашего класса, тоже оставшись на второй год. Короче, по меркам тех лет, отпетый. Но в нем чувствовался какой-то живой интерес к окружающему миру. Он попросил у меня почитать книгу «Остров Сокровищ». Мы пошли ко мне домой и по дороге разговорились. Он, уже умудренный опытом неправильной жизни, воспринял меня, я, тюфяк, освобожденный от физкультуры и почти отличник, воспринял его. С этого момента, хотя мы больше вне школы практически не общались, у нас появилось какое-то взаимопонимание. Книгу он мне, кажется, не вернул, но потом, на школьном крыльце, вернул гораздо большее – веру в людей и в себя. Он вытолкнул меня с глубины на поверхность. Вынырнув, я снова увидел то, что мир прекрасен, и стал выплывать уже сам.
 
Мухтара, Горный Ливан, Земля. 18 апреля 1977 года.
… С высоты птичьего полета я вижу пустынный серпантин шоссе, блок-посты милиции Прогрессивно-социалистической партии, а вдали – струну горизонта, отделяющую высоту неба от глубины моря. Эта глубина лучше чувствуется отсюда, с гор, куда не долетает шум прибоя и крики чаек – видно, как лазоревый цвет, наливаясь синевой, убегает от берега… Тихо. Лишь солнце, переливаясь на смуглой зелени листьев, стекает вниз. Там, внизу – Бейрут, оттуда сейчас поднимается траурный кортеж, везущий в последний путь, в родную Мухтару, Кемаля Джумблата…

Вглядываясь издалека в зелень ливанских холмов, я думаю о том, кому я сейчас пишу свое письмо. Разные люди в разное время называли его по-разному. Мар-Гиваргис, Ланселот, Че … Я же первый раз услышал о нем, как о Полковнике, которому никто не пишет.

Закусывая у Дрюни Корчагина портвейн жареными макаронами, я наугад открыл лежащую рядом книгу и пролистнул пару страниц, словно оттолкнувшись от берега. Река захватила меня и сразу же понесла на середину. Промелькнули мимо какие-то люди в кабаке, куда мы, конечно же, поехали вечером после разминки красненьким, и, в то время, когда эта река вынесла меня на дорогу к дому, Аурелиано Буэндиа повели на расстрел. Рассказ Маркеса был спокоен и терпелив, он нарастал, как шум дождя за окном. И когда начался ливень, я заплакал, потому что понял, что назад мне уже не вернуться. Те, кто могут меня осудить за это, пусть сначала заглянут в глаза бездомной собаки на улице, как в зеркало, отражающее всю несправедливость нашего мира. Потом подержат внутри себя возникшее чувство, как смакуют рюмку хорошего коньяка. После этого, кто сможет, бросьте в нее камень. 

Я сижу на обрывистом берегу реки и болтаю ногами. Растекающийся от темной воды туман плещется и наползает на берега, река неторопливо и терпеливо течет из начала в конец. Позади меня еще светит солнце, но люди на том, противоположном, берегу постепенно исчезают в вечернем тумане, удаляясь от меня. Оборачиваюсь назад, и в глазах, может быть от солнца, расплываются радужные круги. И, как во сне, я почему-то знаю, что до темноты успею домой…