Там где Скунк впадает в Ракун

После тяжёлого года в Нью-Йорке мне требовалась перезагрузка. Друзья подбили на поездку в Миссури, в Национальный лес имени Марка Твена. «Жалеть не будешь», — уверяли они. И не обманули. Это был настоящий, первобытный отдых: бесплатный кемпинг, костры, ночи под звездами, дикая рыбалка и километры живописных дорог. Полная противоположность фальшивой роскоши круизных лайнеров с их вечной обжираловкой. Единственным минусом, как в любом приличном лесу, стали комары. Озверев от них за неделю, я бросил палатку в багажник и рванул на север, в Айову. Пять часов неспешной езды — и я в Де-Мойне.
Де-Мойн — это типичный американский мегаполис в миниатюре. Пять небоскребов в центре, пара помпезных зданий администрации в европейском стиле прошлых веков, перед ними — современный арт-модерн, река, мосты и двести тысяч населения. Но стоит сделать шаг в сторону от центральных улиц, как понимаешь: здесь нужна совсем другая обувь. Если ты не лондонский дэнди, кроссовки — твой минимум. А еще лучше — ковбойские сапоги. Зная, куда еду, я свои прихватил.
Народ здесь простой, с крепкими фермерскими корнями. Местный концертный зал с одинаковым радушием принимает и патриарха кантри Вилли Нельсона, и шведских прогрессивных металлистов Opeth, и даже балет Тракадеро. Сюда, в этот мини-мегаполис, как в воронку, стекаются люди со всех окрестных округов. Одни — ведомые тщеславными амбициями, до которых Нью-Йорк или Голливуд слишком далеко, другие — спасаясь от семейных катастроф.
Жить на ферме и работать на себя — адский труд, ломающий людей и физически, и морально. Ферма — это твой замкнутый мир, а в телевизоре — мир другой. И от обоих никуда не деться. На экране показывают лимузины с джакузи, духи Chanel, бриллианты и элегантных бездельников, которые живут, а не вкалывают. В Нью-Йорке этот глянец вызывает желание стать таким же, и те, кто упорно пашет, порой добиваются своего. Но на ферме, где работают от зари до зари, эти сериалы рождают лишь глухое раздражение. Деньги-то у фермеров бывают, а вот такой жизни — нет и не будет.
Этот раскол постепенно забирается внутрь семей. Здесь больше нет потомственных республиканцев или демократов, есть «левые» и «правые», вынужденные делить одну постель. Падение уровня жизни обострило всё до предела.
В семье фермера Тома Джонса разлад начался, когда они купили большой плоский телевизор. Вместо кино они стали смотреть политические баталии. Жена Мэгги ушла в «левизну», Том ожесточился на «правом» фланге. А тут еще подоспели новые пошлины, сделавшие выращивание сои бессмысленным. Отказы от контрактов шли один за другим, цена на дизель взлетела выше крыши, и идеологические споры переросли в насилие. Том, трезвый, но ослепленный бессильной злостью, которую не мог сформулировать, ударил Мэгги при маленькой дочке Трэси. Сто лет назад деревня бы промолчала. Сегодня это называется домашним насилием. Мэгги зафиксировала побои, суд быстро решил дело в её пользу, обложив Тома алиментами. Ферма стала убыточной, Том запил — сорокалетний мужик с дурной славой, без жены, которая раньше пахала вместе с ним. А нанять работника теперь не на что. В лифте многоэтажки здесь с прекрасной незнакомкой не столкнешься, до следующего соседа надо ехать на машине.
Мэгги же забрала дочку и уехала в Де-Мойн. Обнаружив, что безработица в штате низкая, она устроилась делопроизводителем в страховую компанию «Болдуин и Кинс» — как раз в том районе, где на входе переобуваются в туфли. Она сделала правильный выбор, не став за кассу супермаркета. Городские женщины приняли её, помогли окрепнуть. Фермерские жены — они ведь не слабее своих мужей, умеют не только держать удар, но и давать пинка. Когда Том приехал в город с покаянием, его просто выставили за порог.
С Мэгги мы познакомились случайно, в магазине «Юнкерс». Кассирша с подозрением уставилась на мою кредитку канадского банка (карточку Гонконга она вообще побоялась брать в руки) и потребовала ID. Мои права штата Нью-Йорк её не успокоили, она продолжала сверлить меня взглядом, требуя «нормальную американскую карту». После либерального Бруклина эта провинциальная подозрительность начала выводить меня из себя. Стоявшая за мной в очереди Мэгги спокойно улыбнулась, протянула свою карту, оплатила мои две майки и носки и тихо сказала: «Отдадите двадцатку наличными или скинете чек».
У нее на руках уже была вторая дочка, очаровательная малышка-мулатка. Мы разговорились. На мой вопрос, что привело меня сюда, я буркнул: «Рыбалка на реке Ракун». — О, мой второй муж тоже рыбак, — спокойно заметила она, кивнув на дочку. — Но он предпочитает реку Южный Скунк. А на кассиршу не обижайтесь. Местные просто не любят приезжих.
Она произнесла это так обыденно, будто речь шла о пенке на горячем молоке. Я вспомнил Нью-Йорк: толпы нелегалов на 4-й авеню, галдящих арабских подростков в Бэй-Ридже... Там ты можешь годами не слышать английской речи. Мне и самому порой лень правильно совать язык между зубов и выговаривать эти альвеолярные звуки, как учили профессора. В Нью-Йорке на это всем плевать. А здесь — другой мир.
Я пригласил Мэгги с девочками в пиццерию «Вилла» тут же, в торговом центре. Мы хрустели пиццей, которая имела такое же отношение к Неаполю, как к Марсу, но была вполне съедобной — точно такой же, как в Египте, Турции или Бруклине. Мировой фастфуд гарантирует отсутствие сальмонеллы, а не гастрономический восторг. Настоящую пиццу можно поесть только дома у бруклинского итальянца, но есть ли итальянцы в Айове — бог весть.
Через пару дней я познакомился с мужем Мэгги, Джонатаном. Парень приехал из Мемфиса, спасаясь от безработицы и южного криминала. Узнав, что я маюсь в мотеле, он посоветовал: — Друг, бросай ты эти душные номера. Поезжай на любую ферму у реки. Местные с радостью сдадут комнату с домашним питанием, еще и рыбу твою приготовят. Это интереснее, чем глушить пиво перед теликом.
Я послушался и нашел скотоводческую ферму «Рихтер Продактс» у реки Северный Скунк. Хозяева, Хэнк и Карен, владели сорока акрами пастбищ, выращивали овес, кукурузу и сою для своих бычков и оленей. Мясо они поставляли в город с мая по октябрь, но работы хватало круглый год. Плата за комнату была символической, она даже не покрывала моих обедов. Обедали мы все вместе — хозяева, я и наемные рабочие за одним большим столом.
Жизнь на ферме затянула меня так, что через пару дней я забыл про удочки. Стал помогать по хозяйству в меру своих городских сил. У Хэнка были лошади — скаковые, с отличной родословной, для ипподромов Небраски и Миннесоты. Сам Хэнк горел этим делом, вечно ставил на своих скакунов. «Если ты связался с лошадьми, ты становишься им мамой», — говаривал он.
К одной кобыле, спокойной и небрыкливой, я особенно привязался. Наездник из меня был аховый, но она великодушно позволяла мне сидеть в седле неподвижно, как монумент растолстевшему ковбою. Шляпа с широкими полями, потертые джинсы, сапоги и ремень с огромной волчьей пряжкой — я выглядел колоритно и честно отрабатывал свой хлеб. Самое удивительное: у меня пропало давление, утихли головные боли и ломота в пояснице. Сбалансированная диета на этой ферме была только у оленей. Люди ели и пили всё, что строго-настрого запрещали доктора Аткинс, Оз и мой бруклинский кардиолог мистер Ливайн. Но больных среди работников не было.
А потом случилось непредвиденное.
Кобыла по кличке Принцесса, которая должна была вот-вот ожеребиться, упала на крутом склоне у загона и не смогла подняться. Погода испортилась, погнал холодный ветер, собирался шторм. Вокруг Принцессы суетились рабочие, но трогать её без хозяина никто не решался. Хэнк сидел в конторе, глуша чашку кофе за чашкой. Вошел ветеринар Роджер, хмурый и уставший: — Вколол транквилизатор. Может, успокоится и встанет сама. — Когда ей рожать? — тихо спросил Хэнк, хотя знал время до минуты. — Ночью. Но я не уверен, что она доживет.
Мы все пошли к загону. Кобыла лежала на голой земле, тяжело вздыхая. Хэнк опустился перед ней на колени: — Привет, моя хорошая. Не полегчало, дорогая? Он достал из куртки куски сахара, раскрошил их пальцами и вложил в её тяжело дышащий рот. Принцесса была его гордостью, матерью первоклассного скакуна Акино. Глаза лошади изменились — тоска в них сменилась благодарностью. Хэнк бережно ощупал ее длинную шею: при падении она сильно ударилась об ограждение. Принесли портативный рентген. Ветеринар взглянул на снимок и покачал головой: задет нерв, передние ноги её не удержат. Кобыла попыталась дернуться, но Хэнк прижал её голову к себе, успокаивая.
— На таком холоде у нее начнется пневмония. Легкие уже плохо снабжаются воздухом, — вынес приговор Роджер. — Что с ребенком? — Хэнк сказал именно «с ребенком». — Гарантий никаких. Шанс один — оперировать прямо здесь, вызывать преждевременные роды и пытаться спасти обоих. Решай, Хэнк. Шторм близко. Хэнк обернулся к жене: — Страховка покроет смерть двух лошадей? — Не думаю, — вздохнула Карен. — Болдуин слишком прижимистый. — «Болдуин и Кинс»? — переспросил я, вспомнив Мэгги. — Да, они. — Я знаю их делопроизводителя, Мэгги. Если всё обойдется, она поможет оформить это как страховой случай. А пока надо спасать.
Хэнк кивнул: — Принцесса всю жизнь кормила нас. Оплатят страховку или нет — плевать. Роджер, оперируй.
И Хэнк начал молиться. Все рабочие — простые протестанты — молча взялись за руки, образовав круг вокруг лежащей лошади, закрыли глаза и хором вознесли молитву Христу. Меня, пришельца из циничного мегаполиса, до глубины души поразила эта солидарность и абсолютная, монолитная вера.
Рабочие действовали как один: за минуты развернули над Принцессой плотный тент, провели свет, принесли инструменты, теплую воду и молоко с сахаром. Роджер простимулировал роды. Малыш появился на свет живым и здоровым — крепкого жеребенка на руках унесли в теплую контору, где женщины тут же принялись его выхаживать. Над шеей кобылы ветеринар колдовал долго, но когда закончил, улыбнулся от уха до уха. Принцессу осторожно перенесли на брезенте в родильное отделение.
Иисус не подвел свою паству. Бог помогает тем, кто хочет всей душой, чтобы Он был. В Евангелии от Иоанна говорится о причинах страданий, когда нет прямой вины: «...но это для того, чтобы на нем явились дела Божии».
Сидя вечером на крыльце фермы под утихающим шумом грозы, я думал о Принцессе. И вместо привычного, эгоистичного вопроса «За что это Хэнку?», я вдруг спросил себя: «Для чего это было показано именно мне?».
Ответ лежал на поверхности. Мне нужно было остановиться. Моя жизнь в Нью-Йорке была бесконечной, бессмысленной суетой, где меня несло, как сорванный ветром лист. Я воображал себя просвещенным представителем либерального мира, смотрящим свысока на этих «дремучих» жителей средних штатов. Но здесь, у реки Северный Скунк, моя гордыня была усмирена. Мне потребовалось смирение, чтобы увидеть: истинная жизнь, вера и сила находятся здесь — на пастбище под проливным дождем, где люди держатся за руки ради спасения живой души.