Истории Антонины Найденовой 12. Циммермедхен 1

               
      
               
В отеле «Понти»



Лифт отеля «Понти» мчал вверх. От пожилого мужчины, вошедшего вслед за Тоней, пахнуло чем-то незнакомым. Она бы сказала, старомодным. Незаметно повернув голову в его сторону, подрагивая ноздрями, как кошка, она несколько раз вдохнула воздух и уловила приглушенный цветочный аромат с горьковатым оттенком лаванды.
Приятный запах.
Тоня повернулась к зеркальной стене гостиничного лифта и незаметно разглядела его. Ухоженный, домашний. И почему-то кажется, что надежный. Оттого и запах приятен. С недавних пор ей стало казаться, что надежность – самая важная черта в мужчине. Это – из-за Наума. Он звонит ей из Москвы, рассказывает о переговорах с партнерами, о планах, потом переключается на интересную московскую жизнь, и Тоня скисает: у нее всё не так интересно.
– Вчера температурила...
– Держись! – заботливо говорит он.
– В отель требуются горничные…
Наум на это молчит. По-детски, как в игре, отстраняясь от партнера со слабой позицией.
Мужчина вышел на том же этаже, что и Тоня, и не спеша пошел вглубь коридора. Она пошла в другую сторону – к своей рабочей тележке.
Тележка еще не была по-настоящему ее.
Тоня работала циммермедхен в отеле «Понти» недавно. При хорошей работе, как сказала бригадирша, тележку могут закрепить за ней. Тогда уже можно будет распоряжаться ею по-хозяйски: не надо в конце смены заполнять тяжелыми стопками белья, пирамидами полотенец для сменщицы, можно оставлять в ней свои вещи.
Да и вообще, свое – это всегда хорошо!
Тоня постучала в дверь номера. Одновременно с этим следовало выкрикнуть английское слово, сообщающее о цели ее прихода:
– Ки-пинг!
Никто не отозвался. Она вставила карточку в щель электронного замка, открыла дверь и вошла.
Сначала, как учили, уборка ванной комнаты.
Пользованные полотенца – в мешок.
– Ими ванну и пол не мыть! – строго предупредила бригадирша в первый день работы.
– Окей! – кивнула Тоня: «Значит, другие моют. Наверное, удобно. Если бы не сказала, мне бы и в голову такое не пришло!»
Натянув медицинскую маску на нос, залила внутренность унитаза жидкостью с легким запахом хлорки, взяла щетку с торчащей во все стороны щетиной и вдруг уловила какое-то движение за открытой дверью ванной.
Она подошла и выглянула. В комнате был мужчина. Невысокий, широкий со спины, в коротком пальто и шляпе. Наклонившись над столом, он что-то быстро писал на листке бумаги.
– Извините, я убираю ваш номер. Если мешаю, я уйду, – как положено в таких случаях, сказала она по-немецки.
Не оборачиваясь, он поднял руку:
– Сорри!
«Не немец. Не понял, что я сказала!»
И Тоня, забыв стянуть маску, громко произнесла заветное слово:
– Хаускипинг!
Мужчина не отреагировал. Опять не понял.
«Так я лучше уйду или я лучше остаюсь?» – размышляла она, как профессор Хансен из «Осеннего марафона».
– Окей, окей... – отозвался он, продолжая писать.
«Ну раз окей, значит я лучше остаюсь!»
Она вернулась к унитазу. Почистила его, вымыла ванну, протерла умывальник сверху и снизу, как учила бригадирша, потом прошлась шваброй по кафельному полу. Кафель засверкал.
А время шло. Мужчина не уходил.
Она присела на край ванны, прикидывая, как ей быть. Товарки уже, наверное, следующий номер заканчивают. А она еще возится с одним. А надо выполнить норму. Иначе ничего не заработаешь.
«А если он не уйдет? Что тогда делать? На каком языке у него спросить?»
И словно услышав ее вопрос, мужчина заговорил.
По-русски.
Русский!
Он говорил по телефону. Она прислушалась.
Знакомая четкая артикуляция... напряженный высокий голос... неестественно-деревянный смех. И фразы чеканит.
Господи! Да это же... Бролер!
Ее знакомый с тех, еще давних времен. Теперь писатель известный.
Когда-то у него, еще не совсем известного, был «чёс» по городам и весям русскоязычной Германии. В целях экономии жил по знакомым. Остановился и у них. Вел себя как чужой на постоялом дворе.
Тоня прислушалась. Писатель с кем-то торговался, умело используя сложные для нее термины: процент с оборота, франшиза, авторское право, встреча с читателями…
«Ведь в городе книжная ярмарка, писатели понаехали!» – тут же вспомнила она. Недавно она видела их в холле гостиницы. Русские писатели держались шумными группками, перекликались через весь зал и непрерывно смеялись.
– Russische Autoren! — кивнула тогда в их сторону бригадирша.
Не хватало только, чтобы Бролер ее узнал! На фиг, на фиг...
Тоня низко надвинула косынку на лоб, поплотнее подтянула маску и выскользнула в коридор к тележке.
Писатель продолжал говорить так громко и отчетливо, что ей было слышно каждое слово.
Теперь он разговаривал с кем-то другим. Наверное, давал интервью.
– Я позволю себе считать ваш вопрос  комплиментом... Разрешите с вами не согласиться... Я льщу себя надеждой... Простите великодушно…
Херасков, да и только.
Наконец разговор закончился. В ванной зашумела вода. Потом хлопнула дверь. Тоня мельком увидела его отражение в зеркале.
Постарел. Неприлично растолстел. Если бы не сытая полнота, был бы похож на религиозного фанатика.
На протопопа Аввакума.
Писатель свое «Житие» тоже написал. Правда, в комфорте, а не в земляной тюрьме, как несчастный протопоп.
«Ну и чего ты испугалась?» – одернула она себя.
А если снять маску? Узнает или нет? В этом наряде, со шваброй в руках, ее не узнать. Он-то видел ее совсем другой.
Она стянула маску под подбородок, отвела косынку на затылок, поправила челку и стала ждать.
Между тем писатель оделся, перед зеркалом надел шляпу и, зажав в уголке губ небольшую тонкую сигарку, повертел головой, словно подыскивая выгодный ракурс: анфас, профиль, труакар…
Остановился на последнем, прищурил глаза и замер, как на фотографии.
Так он мог бы постоять на собственной могиле.
Отрепетировав образ и налюбовавшись собой, он чинно вышел, невнимательно кивнул ей, вежливой скибочкой растянув сжатые губы с сигаркой, и уверенно зашагал по коридору к лифту.
Не узнал.
Ну и хорошо.
Она вошла в номер и продолжила уборку.
– Ну и что ты так всполошилась? – спросила она себя. – Очень не хочется, чтобы он увидел, что у нее здесь за работа. Хоть и считается,  что все работы хороши и любой труд благороден, а как-то не привыкнуть к этому.
Вот в ИКЕА работала. В ресторане. Посудомойкой. Постоянная зарплата, медицинская страховка, коллектив…
Всё, как положено. Как должно быть. Как хотелось.
Шведская еда по цвету напоминала мебель из ИКЕА. За месяц насмотрелась на зеленые, красные и черные полоски лапши тальятелле, каждый день отбрасывая их с тарелки в один бак, а недоеденного розового лосося в бежевом соусе – в другой.
Бросала и гадала: отчего лапша такая разноцветная? В зеленую добавляют шпинат, в красную – перец, морковь или свеклу, а в черную, как объяснил повар, – чернила каракатицы.
Бр-р-р…
Потом кидала в бак остатки мясных тефтелек в белом соусе, оставляя пустыми тарелки с вылизанным брусничным вареньем. Кидала и вспоминала Карлсона, его башню из кубиков, увенчанную маленькой тефтелькой.
«О, чудесные маленькие тефтели! Они пахли так восхитительно и были такие поджаристые, румяные…»

Однажды бригадирша поставила ее на «блатное» место в зале – убирать  посуду со столиков. После конвейера это считалось отдыхом, маленькой наградой.
Она испугалась и отказалась.
– Почему? – удивилась бригадирша.
– А вдруг я встречу знакомых?
– Ну и что?
– Мне стыдно будет, если увидят, чем я занимаюсь! – от отчаяния проболталась она. И тут же почувствовала неловкость.
Месяц ее посудомоечной работы отметили чаепитием с коржами, устроенным бригадиршей в обеденный перерыв. Ее поздравляли. Бригадирша даже произнесла небольшую речь и пообещала личный шкафчик.
Почти посвящение в цеховое братство.
Круглые коржи с кантиком по краям напоминали опостылевшие грязные тарелки.
Ей стало страшно.
И она поклялась себе найти достойную работу.
Что называется, нашла!..

Тоня содрала с матраса простыню. Натянула новую. Потом долго возилась с пододеяльником. Залезала руками внутрь его и расправляла там сбившееся одеяло.
– Всё должно быть аккуратно заправлено! – учила и показывала бригадирша. У нее это быстро и ловко получалось.
У Тони же твердое накрахмаленное постельное белье вызывало зубную боль, а у ногтей появлялись кровоточащие, незаживающие заусенцы. Она надела тонкие медицинские перчатки, за которыми перед работой пришлось съездить в раздевалку на лифте для клиентов. Хорошо, что бригадирша не видела.
Перестелив постель, включила пылесос. Потом стала протирать пыль.
На журнальном столике стоймя стояла половинка яблока. Срезанные пополам косточки каким-то чудом держались в сердцевине. Рядом лежал складной ножик с латунным крестиком на вишневой пластмассовой щечке.
Не тот ли это ножик, который послужил Бролеру поводом для ревнивого сочинения о более знаменитом собрате по перу? Известное имя дарителя ножика писатель вынес даже в заглавие.
Бережет ножичек-то!
Известного собрата уже нет.
А писатель жив. Вот его ножиком яблоки режет…
Она протерла тряпкой поверхность стола вокруг яблока и ножика.
Натюрморт напомнил ей Дали.
Половинка порыжевшего яблока, нож...
С недавних пор ее стали волновать краски увядания.
Вот как тогда с кольраби.
Однажды на кухне зацвела забытая в корзине кольраби. Бледно-зеленая кочерыжка пустила вверх такие же бледно-зеленые листья.
«Надо срезать листья и съесть кочерыжку, пока они все соки не выпили...» — подумала она, но делать этого не стала. А сделала рисунок акварелью и оставила кольраби на окне.
Каждый день кольраби меняла цвет и форму. Бледно-зеленые и молочно-белые оттенки уступали место другим.
Оттенкам увядания.
Оттенкам тайны.
И они были прекрасны.

Она закончила уборку.
Напоследок, как учили, оглядела комнату: «Всё в порядке?» – расправила аккуратными складками оконные шторы и подошла еще раз к журнальному столику.
Ей вдруг захотелось перевернуть ножик. Показалось, что на обратной стороне должно быть нацарапано: «Победителю!»
Но не перевернула его, чтобы посмотреть. Вещи постояльцев трогать не полагалось.
Она закрыла дверь, отметила в своем рабочем листе время начала и окончания уборки в номере и покатила тележку к следующему, откуда сегодня утром выехали вежливые улыбчивые японцы. Она знала это, поэтому без всяких английских заклинаний открыла дверь карточкой и вошла.
Номер был чистый, как будто здесь никто не жил. Полотенца своей белизной напоминали платья весталок-девственниц. Ей нравилось фантазировать. На не примятых подушках (японцы, что – на полу спали?) лежали монеты. Чаевые? Ей? Первые чаевые в ее жизни! Раньше чаевые давала сама. Она собрала тяжеленькие монетки с подушек. Приятно.
«Аригато, милые японцы. Приезжайте еще!»
А интересно, писатель оставит что-нибудь? Вряд ли. Жадноват по жизни. Все знакомые это отмечали.
В коридоре мелькнула бригадирша. Проверяет.
На сегодня – всё.
Она сняла душную маску, потные перчатки, отметила в листе время окончания работы, расписалась и покатила свою тележку в конец коридора, в тележное «депо».
Там в своем шкафчике возилась ее товарка Штеффи.
– Подойди-ка! – выглянув, позвала она ее и, когда Тоня подошла, протянула пакет. – Держи. Мой это не пьет. Пиво пьет. А я знаю: русские любят.
Тоня приняла пакет. Заглянула. В нем была бутылка виски, не самого дорогого. Она знала эту черную с золотом этикетку, наклеенную по диагонали. «Johnnie Walker Black Label».
– Это откуда?
– После русского осталась. Он сегодня выехал. А коробку от бутылки я выбросила.
– Почему русского?
– Я его бирку в мусорке нашла. Смотри!
Тоня взяла бейджик книжной выставки.
– Да, русский. Хороший писатель. Я его «Норму» люблю.
– По телевизору «Норму» показывали.
– Это оперу показывали. Беллини.
– А-а... Мне всё равно.
– Спасибо, Штеффи! Я сейчас тоже у русского писателя в номере убиралась. Так он ничего не оставил, – продолжила Тоня разговор на профессиональную тему. – А японцы, хоть и не писатели… – потрясла она монетами в кармане.
– Писатели жадные, – подтвердила Штеффи. – Подожди, здесь вот еще… На русском, – и она протянула ворох газет и журналов. – Спрятать не забудь.
– Спасибо! Спрячу.
Тоня отправилась к своей тележке. Возникла мысль про «объедки с барского стола»: початая бутылка виски, просмотренные газеты и журналы. Но обижать Штеффи не хотелось.
Мешки с мусором надо было оставлять у дежурного лифта. Их забирали в определенное время. Из-за этого «Хераскова» («Костик, не выражайся!») не успела ко времени. Пришлось самой тащить мешки вниз, в подвальное помещение.
В кармане зазвонил телефон. Она остановилась, опустила один мешок на ступеньку, прижала коленом.
Наум. Голос бодрый, слышен шум улицы...
– Как ты там? Всё в порядке? Я сейчас на площади… пиво под обалденные шпикачки… Солнце… Я тебя обязательно свожу сюда…
– Получается что-то? – с надеждой крикнула она, но в телефоне уже гудела космическая пустота... «У-у-у-у-уу…»
– Ал-о-о!.. – крикнула в нее Тоня, но космос не отозвался.
Потом, стоя на железной лестнице, она смотрела вниз на пеструю зловонную мешанину, с утробным чавканьем сжимаемую автоматическими прессами.
Как будто неведомый организм заглатывал и переваривал отходы людской жизнедеятельности – фантастическое существо с механическим стуком сердца:
Бум-бам-бум… 
Сколько же мы производим дерьма!
А сколько его внутри нас?
И носим с собой всю жизнь.
«Душа – не жопа, высраться не может!» – сказала одна актриса.
Грубо, но верно.
А если бы могла?
Чего было бы больше и что оказалось бы зловоннее?
Побросав мешки в мусорную утробу, Тоня пошла в дежурную комнату отдать рабочий лист.
– Что это у тебя? – увидев окровавленные заусенцы, спросила бригадирша Хайди.
– Это из-за постельного белья. Жесткое очень из-за крахмала, – пожаловалась Тоня.
– Ничего не испачкала? Проверять не надо?
– Нет, я перчатки надела.
– Смотри! Всё должно быть в порядке! Если будут жалобы, то будут штрафы, – бригадирша говорила ей, как иностранке, коротко и доходчиво. Потом спросила: – А ты кто по профессии?
– Учительница.
– Не музыки?
– Нет.
– А то здесь одна работала. Учительница музыки. Из Москвы. Вот с такими пальцами, – засмеялась Хайди, кивнув на торчащие из стакана карандаши и подбодрила:
– Если будешь выполнять норму, закреплю за тобой Wagen.

Выйдя от бригадирши, Тоня громко продекламировала, шагая по коридору:
«С утра садимся мы в телегу;
Мы рады голову сломать…»
– Was? – остановился шедший навстречу мужчина в рабочем комбинезоне.
– Капуста и квас, – засмеялась Тоня. – Man hat mir eigenen Wagen versprochen!
– Das ist ja toll! – понимающе кивнул мужчина и пошел дальше.

***

В трамвае она достала из сумки газеты, что дала ей Штеффи.
Пробежала глазами по заголовкам. Репортажи с  книжной ярмарки, интервью… А вот и интервью писателя.
«Я видел голых баб и мужиков, когда Виктюк ставил в театре гоголевского «Ревизора». Где «Ревизор», а где голые бабы с мужиками, когда у Городничихи выпрыгивает бюст арбузного размера? Причем здесь Гоголь? При чем здесь театр?..» – гневно вопрошал писатель с газетной страницы.
– Виктюк? «Ревизор»? – стала вспоминать Тоня.
Она видела этот спектакль. Это было в начале перестройки. Писатель ради красного словца пнул хорошего режиссера из Минска. Валерия Раевского. Это он, а не Виктюк поставил «Ревизора». Сильный и странный спектакль. Его обсуждали. И вовсе не из-за того, что запомнил из него писатель. Наверное, бюст арбузного размера – его подсознательная мечта.
Режиссер искал мистический смысл в пьесе. После немой сцены Городничий и чиновники опускались на колени. Загорались маковки церкви и свечи. В это время звучала сцена смерти царя Бориса в исполнении Шаляпина. Церковь затемнялась, и раздавался разбойничий свист. Финал. Такой пророческий. Тогда все пытались быть пророками.
Голых мужиков не было.
А груди Городничихи и ее дочери действительно соблазнительно выпадали из глубины воздушных пеньюаров во время сцены одевания для встречи со столичным щеголем Хлестаковым. Такие сексуальные провинциалки…
Перед Тоней сидели несколько узбеков, не говоривших по-русски. Они были в цивильных костюмах и квадратных черно-белых тюбетейках. Во время этой сцены их спины выпрямлялись.
Как и писатель, они только и заметили, что эти груди, и им это нравилось.
Ради них они и пришли на спектакль русской классики и заняли целый ряд недалеко от сцены. Вспоминали потом, наверное…

Увлекшись воспоминаниями, Тоня чуть не проехала свою остановку. Вовремя спохватилась, выскочила из трамвая в уже закрывающиеся двери, засунула газеты назад в сумку и не спеша пошла домой.
День стоял солнечный.
Она шла и мысленно спорила с писателем...
– Виктюк в русском театре поставил совсем другую вещь. Это было до перестройки. Он ставил «Мелкого беса» Сологуба. Тогда это был вызов. Сологуба не издавали, его мало кто читал. Виктюк уже был знаменит. Всё-то смешалось в голове у писателя...
Осталось в памяти самое сокровенное, глубоко запрятанное – арбузное. То, что он всегда так любил и с чем теперь вынужден бороться, демонстрируя новоприобретенный моральный облик.



Разговор о литературе


Придя домой, Тоня вытащила из сумки бутылку виски, журналы с яркими обложками, газеты… Из их кучи выпали рекламные листки.
Она подняла их.
«Встреча с русскими писателями».
Пробежала глазами по именам. Здравствуй, племя младое, незнакомое! А вот и знакомец. Сегодня виделись.
Тема лекции:
«Перпендикуляризм – единая теория литературы».
Ниже сообщалось, что автор теории – «один из самых известных и популярных современных писателей».
Сам писал?
Встреча должна была состояться в русском ферайне.
Тоне довелось там поработать, и она хорошо представляла, как готовятся такие мероприятия.
Хозяйка поручит подвернувшейся сотруднице обеспечить рекламу и явку зрителей.
– Знаешь такого писателя? – спросит та у практиканта, сидящего за компьютером.
– Слышал.
– ЗдОрово! А пишет он про что?
– Фиг его знает. Не читал.
Тогда сотрудница позвонит писателю и попросит прислать текст для рекламы. Писатель охотно согласится. Текст о себе у него всегда наготове и уже через час будет получен по факсу.
А дальше начнется самое главное – обеспечение массовости.
– Каждому сотруднику по пять билетов. Распространить.
– Да у меня и знакомых столько нет.
– Тогда среди соседей.
– Они у меня немцы.
– Снимайте людей с курсов немецкого.
– Они русского не понимают.
– Ну и что? Им всё равно, какой язык не понимать.
Примерно так и готовились к встречам.
Потом были сами встречи.
Приезжающие русские литераторы обычно были настроены на привычную волну критики всего советского и полагали, что эмигранты окажутся их единомышленниками. Но на встречи чаще приходили люди пожилые, не склонные ругать прошлую жизнь. Это была их жизнь, прожитая и пережитая, и отрекаться от нее они не хотели.
Однажды выступал литератор, издававшийся в Германии, но неизвестный русскоязычной публике. Он писал политическую фантастику о России. На встречу пришел с немецким издателем и стопкой своих книг, переведенных на немецкий язык. Книги он разложил на столе для продажи. Издатель представил автора, и тот начал читать свои тексты на не слишком уверенном немецком. Иногда, путаясь в языках, переходил на русский, что-то пояснял, снова возвращался к немецкому. Зрители слушали недолго. Уходили. К концу в зале осталось лишь несколько человек из сотрудников, которые «всё равно на работе».
Были встречи и с писательницами. Эти прежнюю жизнь не критиковали. Они воспевали себя. Они любили себя с такой же силой, как любили весь мир. И у них всё получилось благодаря оптимизму и вере в свой талант. Публике это нравилось.
Эти писательницы напоминали Тоне писательницу Мурашкину из чеховского рассказа.

В дверь позвонили. Пришел сосед Яша. На носу у него красовалось пенсне.
– Ты что это пенсне нацепил?
– Плохо видеть стал! – Яша привычно прошел на кухню, уселся за стол и взял рекламный листок писателя.
– А это кто такой? Что за хер?
– Яша, не ругайся.
– Я не ругаюсь. Это буква такая древняя. Я спрашиваю.
Он пробежал глазами по тексту.
– Ого! Написал десять романов! Как Толстой.
– Толстой столько не написал.
– А мне герои Шолохова больше нравятся. Я их понимаю лучше, чем толстовских аристократов.
– Каждый пишет о том, что хорошо знает.
– А что это за штука такая – «Пер-пен-дику-ля-ри-зм»? – по слогам прочитал Яша.
– Это он придумал какую-то новую теорию.
– Что-нибудь про математику?
– Не знаю.
– Я тебе книжку принес, – вспомнил Яша и достал из сумки «Мастера и Маргариту». – Прочитал. Интересно. Только этот Мастер какой-то ни рыба ни мясо. Сидел как мышь дома, писал что-то гениальное…
– Потом сжег…
– А знаешь почему?
– Нет.
– Ну как же… – Яша мученически собрал лоб гармошкой. – Потому что он написал про Иисуса неправду!
– Яша!
– Да-да! Вот послушай! Разговор Иисуса с Пилатом был совсем другой. Иисус не говорил того, что написал Мастер. Он молчал, вел себя достойно, не унизился до оправданий!
– А зачем тогда Мастер так написал?
– А это Воланд ему нашептал! – Яша азартно потер руки. – Смотри, как он всё устроил. Выбрал архивариуса, который томился в музее, подбросил ему в корзину с грязным бельем выигрышный билет. Помнишь?
– Ну да… – неуверенно кивнула Тоня.
– Вот именно. Вдохнул в него писательское вдохновение, вложил в голову свои мысли. Тот обрадовался, работу бросил, жену бросил, квартирку нашел. А Воланд еще подогнал ему томящуюся от безделья женщину с мимозой. Она уверила его в гениальности. И пошло-поехало…
– А зачем это Воланду?
– Чтобы Мастер написал про Иисуса так, как хотелось ему самому. Сам-то, видно, писать не умел. Вот Мастер и записал то, что Воланд ему внушил. А потом еще объявил, что записанное Левием Матвеем на козлином пергаменте – неправда, и будто сам Иешуа так говорил!
Ошеломленная таким открытием, Тоня молчала.
– И мне кажется, – продолжал Яша свои открытия, – что есть писатели, которым сатана тоже нашептывает разные бредни.
– Например?
– А хотя бы Солженицын!
«Опять Солженицын! – усмехнулась Тоня. – Услышали бы сейчас это мои сибирские знакомые!»
– Или вот этот писатель с перпендикуляром, – кивнул Яша на рекламку. – Сама же говоришь: небылицы про людей пишет. Вот ему тоже сатана нашептывает, а какая-нибудь восторженная Маргарита с желтыми цветами восхищается им и называет гением…
Тоня с удивлением слушала его. Никогда еще Яша не излагал свои мысли так ясно. И мысли были интересные. Сама она, читая роман, о таком не задумывалась. Наверное, потому, что читала его в том возрасте, когда библейский сюжет был ей еще чужд. А вот такой красивой любви – с нотками трагизма и мистики, такой жизни, свободной от забот о деньгах и быте, – ой как хотелось!
Но со временем оказалось, что ей вспоминается картина суда над безвинным под палящим солнцем Ершалаима, выписанная так пронзительно ярко, что казалось – видишь ее наяву.
Мало того – ты сам на балконе рядом с Пилатом, чувствуешь жирный розовый дух, слышишь, как над головой фыркнули крылья ласточки, как отламываются края водяной тарелки фонтана… И холодная влажная рука Пилата понятна, и содрогаешься от воющей толпы, от сумасшедшей улыбки помилованного…
И еще вспоминаются веселые картинки мещанской Москвы. Любовная история и ее герои на этом ярком фоне словно поблекли. Разве что мечталось о такой романтической квартирке, как у Мастера: с печкой, с книгами, с сиренью под забором…
– Ну что, согласна? – прервал Яша ее размышления.
– Во всяком случае, это интересно! Мне надо подумать. Устала немного на работе, – она потерла висок.
– А что это у тебя? – заметил Яша ее пальцы.
– На работе. Аллергия от крахмального белья, – поморщилась она и подула на заусенцы.
– Ну да, не Маргарита! – произнес он имя с какой-то неприязнью.
– Не любишь ее?
– Нет. На мою бывшую жену Ленку похожа. Та еще ведьма! И на один глаз тоже косит. Мне Коровьев-Фагот понравился! – Яша водрузил на нос пенсне и шутовски подмигнул. – Только я не понял: какую такую неудачную шутку он сочинил, когда был рыцарем? За что его наказали, заставив вечно шутить? Шутит-то он ловко так, остроумно. Какое же это наказание? Вот если бы каждый раз шутить неудачно и глупо, чтобы от собственных шуток самому тошно становилось, – тогда да, согласен, наказание!
– Он же рыцарь. Внутри – серьезность, чинность, нешуточность, а снаружи – шут гороховый. Когда играешь роль, несвойственную твоему нутру,  – это и есть наказание. И еще какое!
– Наверное. А что за шутка, за которую его наказали? Не знаешь?
– Что-то еретическое о свете и тьме. Так Воланд сказал.
– Это-то я прочитал. Мне сама шутка интересна. У кого бы спросить! – Яша повертел в руке рекламку: – Может, у этого писателя? Давай, сходим. Я спрошу.
– Давай! – легко согласилась она. – Он завтра вечером выступает.
– Договорились. До завтра! – обрадовался Яша, поднялся и протянул руку. Она протянула свою. Он взял ее, повернул ладонью вниз, разглядывая кровавые заусенцы.
– Надо мазать постным маслом. И вот…
Он порылся в сумке и достал нитяные садовые перчатки мшисто-зеленого цвета.
– Как намажешь, натяни их.
– Спасибо.
Яша ушел.
Проводив его, Тоня вернулась на кухню и взяла со стола книгу.
В комнате легла на диван, открыла ее и стала читать.
Но сон сморил ее уже на второй странице…



Номер-люкс

Назавтра, подкатив тележку к номеру писателя, Тоня маску надевать не стала. Платок сняла. Даже интересно: узнает или нет. Придумала, как поприветствует. Приготовилась стучать, но на дверной ручке номера висела табличка: «Do not disturb!»
Такую табличку опер Настя из сериальных «Ментов» прочитала так: «Nicht vergessen!» и объяснила своим друзьям-ментам: «Что значит – не беспокоить!» «Шутка юмора», – как сказал бы на это их начальник Мухомор.
Тоня спустилась в дежурную комнату, нашла бригадиршу. Бригадирша обрадовалась ее появлению.
– Некому убирать номер-люкс. Давай туда! А потом уберешь свои номера. Давай!
– Даю!
«Люкс» находился на верхнем, последнем этаже гостиницы. Толкая перед собой тележку по пустому длинному коридору, Тоня представила себя героиней артистки Орловой в фильме «Светлый путь» – сказке про социалистическую Золушку. И, подражая ей, весело замаршировала, напевая про себя:
«Труд наш – есть дело чести, есть подвиг доблести и по-одвиг славы!..»
Так домаршировала до «люкса».
Постояльцы еще не выехали. Надо было подождать.
Она стала ждать, перебирая уложенные в боковом отделении флакончики с шампунем, душистые упаковочки мыла, какие-то сувенирчики – презенты гостиницы постояльцам. Совсем как игрушечные.
«Чем это, интересно, писатель занят, что мешать нельзя? – вспомнила она. – Пишет? Или перед зеркалом принимает позы для фотографии?»

***

А писатель принимал ванну. Лежал в душистой пене, курил и по многолетней привычке размышлял.
На кафельном полу стояла широкая стеклянная пепельница. Он стряхивал в нее пепел…
Хотя размышлять по большому счету было не о чем. Обо всём большом и важном уже думано-передумано.
Разве что о мелком, бытовом. Вот сегодня встреча с читателями… Пройдет как всегда. Эмигранты – люди предсказуемые в своих вопросах и пристрастиях. Напрягаться ради них не хотелось.
Он понял про жизнь всё. Разъял ее, как труп, и поверил философией. Скелет оказался прост и легко укладывался в придуманную им философскую систему.

Несколько лет назад в Иерусалиме, на Масличной горе он ощутил потребность проповедовать, учить людей. Он понял, что это его призвание. Он проповедует, он учит. Некоторые его слушатели смотрят на него с тем выражением, с каким смотрят на икону. Это приятно и воодушевляет.
Но он – не Иисус Христос. Не надо ждать от него его неблагоразумных поступков. Нельзя так подставляться! Время – не то. Проповедовать – да. Но дать заколачивать в себя гвозди – слуга покорный!
– А вот вам шиш! – писатель показал кому-то мокрую фигу, затушил сигарету в пепельнице, встал в ванне во весь рост и оглядел себя в зеркало…
– Красавчег!
Подобрался, похлопал по животу:
– Худеть надо!

***

Тоня перебрала уже все пузырьки, всё содержимое тележки. Время шло. Из номера никто не выходил. Наконец, дверь открылась.
На пороге стояла женщина. Немолодая. Дорогая и ухоженная.
– Всё, что осталось в номере – твое. Можешь забрать! – хрипловатым голосом курящего человека бросила на ходу, проверяя содержимое сумки.
«Она прошла и опьянила томящим сумраком духов…» – Тоня потянула носом: – Нет, аромат не сумрачный, а как в рекламе: «свежесть лесной зелени, мхов, полевых цветов и благоухания прогретой солнцем сосновой рощи…» Вспомнила рижские духи. Она любила их запах. Запах женщины.
«Интересно, про что это она говорила, что я могу забрать? Таким тоном, без возражений. Как прислуге. Как человеку, ниже ее по социальному статусу!» –  оглянулась Тоня на прошедшую мимо, разглядев ее прямую спину, сухие ноги, выдававшие возраст.
«Женщина, вы ошиблись! У меня просто статусная несовместимость!»
Сказав так, Тоня взялась за тележку, но остановилась.
Из номера выходил парень нежного возраста. Не спеша. С ленцой.
Длинные, выцветшие до соломенной белизны волосы, прозрачные глаза.
«Похож на артиста… Рутгера Хауэра из «Одуванчика», – вспомнила она немецкий фильм. – Как его там звали? Рики. «Неистовый блондин…»
Такая же джинсовая куртка, джинсы… Винтажный костюм. Богатый плейбой. Мотоциклетный шлем в руке…»
Дорогой чемодан на колесиках он прокатил мимо, успев заметить стоящую Тоню и даже приподнять брови.
«Кто он этой даме? – усмехнулась она. – Сын? На мотоцикле? А она? Сзади на багажнике, острыми коленями вверх, широкая юбка полощется по спине...»
«Рики» вдруг остановился и оглянулся…
Тоня улыбнулась и подтолкнула тележку к двери. Глянула через плечо…
Он все еще стоял и смотрел на нее. Будто чего-то ждал.
«Иди, тебя мама ждет! А у меня работа!» – засмеялась Тоня, махнула ему рукой и толкнула тележку в дверь номера-люкс.
Вошла следом, закрыла дверь и прислушалась.
За дверью было тихо.
Она прошла вперед, в гостиную…
На низком столике – остатки вечернего ужина из ресторана. Шампанское в ведерке с растаявшим льдом, икорницы с красной и черной икрой, блюдо с нежно-розовой семгой, вазы с виноградом и апельсинами, коньяк, фужеры. Шоколадный торт, разрезанный на сектора; на каждом – круглая шоколадная медалька с надписью SACHER. Кофейник, чашечки с недопитым кофе, поставленные мимо блюдец. Остатки еды в тарелках, надломленный кусок торта. Жульены в кокотницах – уже остывшие.
«Всё оставшееся – твое!»
Это она – про эту гастрономию на столе?
И как она себе это представляла: что я сяду тут же есть их объедки, или как там – остатки? Никакой разницы. Есть, спеша и давясь, с оглядкой на дверь? 
Или я сейчас начну набивать пакеты: куски торта вперемежку с семгой и икрой и прятать их в тележке?
Тоня представила себя на месте этой дамы. «Нет, я бы так не сказала. Людей бы не унижала...»
Кто-то открыл дверь, послышались шаги…
Тоня замерла, прислушиваясь.

– Ну что стоишь? – раздался голос бригадирши Хайди. – Давай, начинай работать. Тебе еще свои номера убирать.
Голос вернул ее в реальность. Она обвела взглядом гостиную, уходящие вглубь коридоры, двери…
– Да я и этот-то не успею.
– Твои проблемы. Деньги не нужны? Начинай уже, чтобы успеть. Иди, убирай ванную комнату. А я тебе здесь помогу.
Ванная комната оказалась размером с моечный зал в общественной бане. В ванне можно было разводить осетров, плавать наперегонки, как в детстве на озере.
А в душевых кабинах, если на душ повесить корзину из сетки, можно было играть в баскетбол. Зеркальные стены многократно отразили ее испуг.
«А что же меня ожидает в спальне?» – уже с ужасом думала она, отправляясь на ее поиски. По пути заглянула в гостиную.
Бригадирши не было. И на столе, где недавно было гастрономическое изобилие, тоже ничего не было. Только на полу у стола валялась шоколадная медалька с именем кондитера-изобретателя.
Тоня усмехнулась и пошла искать спальню.
Одна спальня или две?
Нашла одну. Впечатляет. Спальное ложе занимало полкомнаты – "сексодром", как называют такие сооружения.
Простыни были все заляпаны. Пододеяльники – тоже. Даже наволочки! Не сын. Не муж... любовник.
Ну силен, «летучий голландец»! И эта постельная валькирия – тоже!
Сейчас, наверное, уже мчат по дороге. Она – в кабриолете, рыжие волосы по ветру. Он – на мотоцикле. И – наперегонки вперед, к новым приключениям...
Тонкое накрахмаленное белье скользило в руках, не укладывалось как надо, сползало и вызывало зубную боль. Заусенцы снова закровянились. Перчаток не было – забыла взять из дома.
С постелью она провозилась долго. Промокала кровь с пальцев туалетной бумагой, чтобы она не попала на белье. Если попадала, меняла на другое. Бумага прилипала к коже.
"Сексодром" надо было укрыть покрывалом и красиво расставить подушки.
Тоня, не зная как, уложила подушки в изголовье рядком, по-домашнему.
Пришла бригадирша.
– Ты что? Из деревни? Кто так кладет?
– А как надо?
– Вот так. Учись! – и опытная бригадирша расставила подушки острыми углами вверх, в сложной диагональной композиции.
Дальше всё было, как в бреду или страшном сне.
Тоня помнила, как ползала на коленях в глубинах ванны и терла ее тряпкой. Кровоточащие заусенцы горели под резиной желтых перчаток. Потом она мыла нескончаемый кафель стен и пола. Душевые кабины уходили вверх, унитазы и биде – вниз. Смотрела на часы. Время бежало. Нет, оно летело!
Рычал пылесос, прибегала и торопила бригадирша. Оказалось, что еще есть балкон и его надо мыть. Потом...
Потом она уже ничего не помнила. Ни как заканчивала уборку, ни как относила мусор, ни как отвозила тележку, ни как йодом замазывала ранки на пальцах. Не понимала, что говорит бригадирша.
– Не справилась с работой, норму не выполнила. За номер ты получаешь только один, "люкс" не имеет значения. За все номера платят одинаково. Медленно работаешь. Предупреждали. Личной тележки ты пока не выслужила...


***

Тоня не помнила как добралась до дома. Вошла в квартиру, опустилась на пол в коридоре, вытянула непослушные, гудящие, всегда такие легкие ноги, положила на них тяжелые руки, посмотрела на окровавленные заусенцы, красную зудящую кожу и горько заплакала.
– Я не выдержу! Это же не кино с Орловой. Здесь всё по-настоящему! Я думала... я – созидатель, творец...
– О-хо-хо… – вздыхая, сморкалась она в платок и опять плакала.

Вспомнился вдруг мужик из Пицунды из советского времени. Шахтер, ударник, орденоносец. Ему дали бесплатную путевку в пансионат.
Тоня с друзьями отдыхали там "дикарями" – пролезали через дырку в заборе, купались в теплом море, пили «Цицку», кофе по-турецки со свежим сулугуни, разрывая его на резинчатые пластины.
В очереди за «Цицкой» с мужиком и познакомились. 
– Что, только приехали? Загореть еще не успели? – спросила Тоня.
– Уже вторую неделю мучаюсь! Скукота! – похмеляясь прохладным вином, пожаловался он.
– А море? На песочке теплом полежать?
– Не-е, не могу... Чо я... так лежать-то... И плавать не умею.
– Вы умеете только работать! У вас – «блуд труда в крови!» – вмешался интеллигентный москвич, любитель Мандельштама и грузинского вина. – Вам надо научиться отдыхать! Ходите в кино! В концерты! На экскурсии!
– Не! – отмахивался шахтер. – Еще неделю здесь попью – и домой. Лучше на работу.
– Из этого рая – в шахту? Лучше? – спросила Тоня.
– Лучше. Там я при деле.

– У-у-у... В крови у меня то же самое... – опять заныла Тоня. – Я как мама не умею жить легко. У-у-у...
Она не помнила, сколько времени так просидела. Кажется, даже задремала.
Зазвонил телефон. Наум.
– Вчера был в Малом театре! Представляешь, женщина-билетер прямо на улице билеты продает: «Недорого, зрителей мало, Островский!..» Я купил. Какие артисты! Обязательно сходим вместе. Малый театр – это грандиозно! А ты как?
– А как ты думаешь? – гнусавым от слез голосом спросила она.
– Держись, – фальшиво перестроился он на заботу.
Тоня нажала отбой и заплакала. Потом, кажется, опять задремала, сидя на полу у двери. А когда пришла в себя, вспомнила про встречу с писателем.
– Это, конечно, не Малый театр, где знаменитости играют Островского! И, усиливая свою обиду, добавила:
– Видно... не заслужила! – но, сдержав набежавшие слезы, встала и отправилась в ванную.
Потом она стала наряжаться. Достала любимое шелковое платье с красивым треугольным вырезом. Зеленый цвет и покрой платья очень ей шли. Заклеенные пластырем пальцы бросались в глаза, и их надо было спрятать.
Недолго думая, она натянула Яшины перчатки.
Получилось стильно и даже отчасти аристократично.