Истории Антонины Найденовой 12. Циммермедхен 2

Мыслящий поперек

До начала лекции еще оставалось время, когда они вошли в зал знакомого ферайна. Яша был в костюме, в ароматах крепкого мужского одеколона. Чисто выбритый.
Зрителей в зале было немного.
На ее наряд с интересом косились, и кто-то из постоянных зрителей, не узнав ее, громко предположил:
– Артистка! С писателем приехала.
Чтобы не отвлекать их внимание, она села в задних рядах. И про нее забыли.
Яша уселся поближе к сцене.
На сцене заканчивал репетицию струнный квартет из безработных музыкантов, присланных в ферайн с биржи труда, арбайтсамта по-здешнему. Здесь они считались, как бы пристроенными и интегрирующимися.
Музыканты работали профессионально, вдохновенно уйдя в музыку, отгородившись от суеты в зале. Сосредоточенно следя за своими партиями по нотам на пюпитре, они сыгрывались в ансамбле. В их работе над совместным звучанием чувствовались опыт и мастерство. И русская музыкальная культура.
Тоня с внезапно пришедшим волнением слушала их живую музыку и вслушивалась в себя: «Мои страдания – такие мелкие, ничтожные! А я отдалась им полностью! Они заполнили меня! Это глупо и неправильно! Надо возвыситься над ними!..»
И она уже находила поэзию в горькой прозе своей жизни: «Я не разрушена изнутри, и это – главное!.. У меня есть будущее!» – ею уже владело состояние, постепенно приводящее к катарсису. Но катарсис не успел прийти. На сцене появилась блондинистая дама с букетом цветов в трехлитровой банке. Судя по ее деловитости, она была распорядительницей мероприятия.
На ходу бросив музыкантам приказ закругляться, она стала прятать букет за занавесом.
Музыканты неохотно, но привычно-послушно, даже как-то кротко прервали репетицию, унесли пюпитры и виолончель туда же, к банке с цветами, собрали скрипки, ноты и, тихо переговариваясь, спустились в зал.
Распорядительница осталась хлопотать на сцене вместо них. Выдвинула стол, стала что-то расставлять на нем, поставила за ним рядком два стула.
Музыканты прошли в задние ряды, сели за спиной Тони. Она незаметно оглянулась и через плечо увидела лежащие на стуле ноты, переписанные от руки: Й. Гайдн. Струнный квартет № 65 оп. 76 № 6.
Ей так хотелось продолжения музыки. Уже приходило понимание чего-то важного, главного, что могло бы принести покой и уверенность в себе. Не пришло. Не успело.
Захотелось уйти. Уже поднялась, но увидела Яшу. Он неспокойно сидел на месте, недовольно поглядывая на нарядную молодую соседку. Она пыталась пристроить между их сиденьями целлофановый кулек с желтыми тюльпанами. Ну вот и Маргарита у писателя нашлась…
Тоня вспомнила Яшины кухонные открытия и, сама не понимая зачем, села на место.
Пришла шумная группа черноволосых парней. Их сняли с курсов немецкого языка при ферайне.
Настоящими зрителями были несколько пенсионеров с активной жизненной позицией, по разным причинам прибившихся к ферайну.
Тоня увидела знакомую пенсионерку с фиолетовым облачком редких волос. Помнится, она никак не могла добиться разрешения на спил ветки дерева перед ее окном, загораживающей, как она считала, сигнал для спутниковой тарелки. Из-за нее плохо принималось русское телевидение, и она не могла досмотреть любимый сериал. Пенсионерке помогли написать письмо в серьезную организацию. Оттуда пришла серьезная немецкая тетка. Пенсионерка приготовила тортик, коробочку конфет на столе на кухне – всё, как положено в знак благодарности. А та даже в квартиру не зашла, прямо на улице под этим самым деревом отказала. «Дерево, сказала, ценное», – делилась своими переживаниями пенсионерка, приходя в ферайн. Ее слушали, сочувствовали, давали советы, пересказывали новые серии. Такое внимание ей нравилось. И даже когда тарелка вдруг стала принимать сигнал, она продолжала вспоминать эту историю.
Закончив приготовления на сцене, дама-распорядительница встала у входа, чтобы как положено встретить писателя.
Скоро он появился. Его ввела в зал начальница ферайна. Строгая хозяйка, которой всё не так, всё не по ней. Приветливая улыбка на лице ей давалась с трудом и держалась недолго.
Они поднялись на сцену. Писатель уселся на стул, живот под пиджаком придавил грудную клетку. Он расстегнул пиджак и, как смог, втянул живот: «Худеть надо!»
Хозяйка представила писателя, прочитав по бумажке то, что он написал о себе сам.
– ...русский писатель, мыслитель, философ, публицист. Один из самых читаемых писателей в мире...
«Ого! Прямо, как в энциклопедии о Достоевском!»
Писатель с неподкупно честным лицом слушал хвалебные слова про себя, сурово разглядывая присутствующих. Остановил взгляд на подвижных, чернявых парнях. Сидят. Не шибко образованные, ни хрена не читающие, с простыми взглядами на жизнь. Если не сумеешь сразу взять их – ты не профессионал. А он умеет. Он – профи!
– Предоставляем ему слово! – закончила ведущая и захлопала, повернувшись к залу, как будто призывая всех выйти поплясать. Ее поняли правильно: плясать никто не вышел, а похлопать – похлопали. Особенно старались «ни хрена не понимающие» по-русски, но привычные к таким мероприятиям, черноволосые «курсанты».
Писатель прижал руку к пиджаку и учтиво склонил голову, блеснув пробором аккуратно зачесанных на лысину редких волос.
«Пробор займом», как определил такую прическу писатель Набоков, – вспомнила Тоня, с интересом наблюдая за ним.
На столе стояли бутылка минералки, пластмассовый стаканчик и горшок с алой геранью. Писатель налил воды в стаканчик, сделал несколько глотков, прокашлялся…
«Сломил веточку герани, задумчиво пожевал цветок, – мысленно продолжила Тоня его действия, – и начал свою лекцию».
– Значит. Перпендикуляризм – это такая теория принципиального перпендикуляра. Потому что. Разных мнений, назовем их перпендикулярами, может быть множество, но все они не будут иметь общей точки на плоскости литературы. И только один принципиальный перпендикуляр имеет на ней место быть. Считаю, что это мнение вашего покорного слуги! – писатель снова приложил руку к груди и склонил голову.
В зале захлопали.
Писатель удовлетворенно кивнул и, уверенно двигая челюстями, как будто что-то прожевывая, продолжил без остановки говорить, не давая времени слушателям на размышления.
Когда писатель заговорил о недостатках Пушкина как человека, Тоне вспомнился бывший коллега Лёня. Альпинист. Из прошлой, советской жизни. Всегда бритый наголо, с сизым черепом, он гордился тем, что в связке его пускали первым – он был самый крепкий калодержатель. Не насрет на голову нижнему. Но на Пушкина ему удалось: «Что Пушкин? Пушкин? – сказал он как-то. – А ты знаешь, сколько у него долгов было? Наделал долгов и умер!»
Писателю, как и Лёне, это тоже удалось.
– Пушкин – наше всё! – иронизировал он. – Нет, дорогие мои! Это не так! Не он! И толпы у его подъезда не стояли! – и в сторону не понявшей его пенсионерки с фиолетовым облачком: – Это, когда он помер. И народ, если и читал, так Матвея Комарова, а о нем знать не знал!
Зрители слушали с недоверием. Пушкина они знали и любили, а про Матвея Комарова даже не слышали. В Германии для них было много новинок. К  ним они уже привыкли. Но эту новость о поэте они принимать не хотели: «Оставьте нам хоть нашего Пушкина!»
«А если бы Дантес застрелил твоего Матвея Комарова, об этом потом кто-нибудь бы вспомнил?» – подумала Тоня, разделяя недовольство пенсионеров, но отметила, что рыжая соседка Яши слушала писателя с восторгом и то и дело толкала Яшу локтем. Яша загородил бок рукой. Сидеть так было неудобно. Он терпел.
Писатель, тем временем, разделавшись с Пушкиным, принялся за Гоголя. Разоблачал его язык и юмор.
– Этот юмор представлялся мне, простите великодушно, тупым.
Пенсионеры сидели с обескураженным видом. Гоголя они тоже любили.
Писатель трещал без умолку. У Тони начала болеть голова.
Наконец, лекция закончилась.
– А теперь меня можно просто брать, терзать и вытряхивать из меня ответы, пока всё не скажу! – кокетничал он.
Первым решился заговорить Яша, но его опередили.
– У меня такой вопрос, – поднялся пенсионер, – Как вам шабаш с голыми артистами на сцене театров? Всё это может кончиться разрушением культуры! Как вы считаете?
– Совершенно с вами согласен! – сказал писатель с той прямотой и откровенностью, которая неизбежна в обличении порока, и тут же перешел к обличению режиссера Виктюка.
– Какой «Ревизор», когда у городничихи выпрыгивает бюст арбузного размера? – писатель, увлекшись негодованием, показал размер бюста, растопырив короткие пальцы над пиджаком.
– На себе не показывают! – встревоженно крикнула с места пенсионерка с фиолетовым облачком на голове. Писатель руки отдернул, как от огня и выкрикнул в полемическом задоре:
– И при чем здесь Гоголь? При чем здесь театр?..
Зал согласно загудел.
Писатель продолжил негодовать...
– А чей бюст-то выпрыгивал? – вполголоса сыронизиовал музыкант со скрипкой на коленях.
– Гоголя! – в тон ему тихо откликнулся рядом сидящий коллега.
– Чего это он на Виктюка так взъелся?
– Никак у него к нему что-то личное! – с улыбкой предположил коллега, и
музыканты с комической значительностью покивали друг другу.
Писателю похлопали.
И когда аплодисменты стихли, встал Яша и задал свой вопрос про неудачную шутку рыцаря Коровьева. И по-детски приготовился услышать разгадку. Даже рот приоткрыл в ожидании.
– Булгаков был гениальным писателем, Михаил Афанасьевич. И фраз несколько его – их нужно высекать прямо на литературном музее, прямо на фронтоне! В них – истина! – громко провозгласил писатель.
«И всё?!» Яша так и остался стоять.
– И какая в них – истина?
– На свете много разных истин. Из коих человек выбирает ту, которая ему нужна, – как-то даже брезгливо ответил писатель: Яша ему не нравился. – Или вы декларируете и утверждаете примат морали над истиной? – он прищурился.
– Не понял. Я ничего не утверждал, я спрашивал…
– Отвечаю. Если мораль не совпадает с истиной, то тем хуже для истины! – отчеканил он и поморщился, словно разговор ему наскучил.
– Истина Галилея: «А всё-таки она вертится!»  – научная. Истина Христа: «Не убий!» – моральная, – сказал  Яша.
– Вы, милостивый сударь, переставляете местами телегу с лошадью.
– У вас одни отговорки. Я же вопрос задал конкретный…

Яша серьезно сцепился с писателем.
Они уже стояли почти напротив друг друга и походили один на другого своей нервной воинственностью и напрягшимися красными жилистыми шеями. Уступать никто не хотел.
Чернявые курсанты азартно переговаривались между собой – ждали драки.
Хозяйка волновалась и кивками давала понять распорядительнице: пора закругляться, давай цветы. Та вытащила букет из-за занавеса и решительно, словно рефери, встала между спорящими. Отодвинула Яшу и, высоко подняв букет, принялась благодарить писателя. Хозяйка призвала поддержать ее аплодисментами.
Яша еще что-то пытался крикнуть писателю поверх букета, но зрители уже захлопали. Вскочив со стула и освобождая от целлофана желтые тюльпаны, к писателю уже спешила восторженная поклонница.
И Яша, махнув рукой, направился к выходу.


Ночь с писателями

Тоня вышла вслед за ним. Яшу нигде не увидела.
На улице было прохладно. Уже темнело.
На небе вырисовывалась полная красивая луна.
Зачем она здесь?
Ненужная красота тяготит.
Скорее бы уже постарела.
Она подошла к своему дому. Вошла в квартиру, где ее никто не ждал.
На кухне включила радио. Зазвучала музыка. Та самая, что играли музыканты. Струнный квартет Гайдна.
Она сняла перчатки, медленно, чтобы не причинять боли, отклеила от пальцев пластырь, перебинтовала руку. Потом достала из шкафчика полбутылки виски, из холодильника – баночку с остатками черных маслин.
Налила в стакан.
«На два пальца», со льдом или сельтерской. Пить маленькими глоточками».
Налила на четыре. Выпила сразу. Выловила маслину, закусила.
Налила еще.
Поморщилась и стала смотреть в окно. По-бабьи подперев рукой щеку, она непроизвольно, удрученно покачивала головой в такт музыке, пытаясь вновь услышать себя. Но не услышала.
Может быть, потому, что музыка по радио звучала не так, как сегодня в зале, где она слушала ее вживую, видела людей, исполняющих ее. Или из-за внезапно навалившейся усталости и ноющей боли в руках?
Или из-за того, что Наума до сих пор нет, что она уже столько времени одна и впереди – неизвестность?
А может быть, из-за лекции писателя, из-за его цинизма?
Хотелось плакать.
Она налила и выпила еще.
Потом достала из шкафа флакон. «Кетамин». Потрясла им. Таблетки призывно застучали о стекло.
Итак...
Сначала надо написать прощальное письмо...
Она сходила в комнату, вернулась с пачкой бумаги.
Села за стол, взяла лист, занесла над ним ручку и задумалась.
С чего начать?
Размышляя, она высыпала на стол таблетки и, передвигая их пальцем, сложила какой-то узор. Глотнула виски, продолжая вспоминать свою жизнь здесь… Неудачи… удачи... радости… глупости… надежды… промахи... одиночество...
Одновременно сочинялись какие-то стихи, мелькали слова: «блеск платья сатина… саван паутины… голоса панихиды… никому не быть ее милей…»
Краем ладони сдвинула таблетки в кучку.
Круглая луна, как будто в ожидании, глядела на нее из темноты.
Тоня встала и щелкнула выключателем. Молочный лунный свет тут же разлился по кухне, перечеркнув пол и стену крестом оконного переплета.
Она взяла таблетку, закинула в рот, запила виски. Посидела, прислушиваясь к изменениям внутри… Никаких изменений, только сердце громко стучит.
Она включила свет и вышла в коридор. Подошла к зеркалу. 
Из полумрака на нее беспокойно смотрела красивая молодая женщина с взъерошенной прической. Прядка упала на глаза. Она подняла руку поправить ее. Белый бинт на руке. Зеркальная картинка напомнила…
Предрождественский вечер. Чайный магазин. За стеклом витрины – элегантно одетая блондинка в длинном черном пальто, широкополой шляпе и с запястьями, перебинтованными несвежими бинтами.
Городская дурочка. Юродивая. Обличительница.
«А может быть, тогда за витриной я увидела себя?
Увидела итог моей жизни здесь? Это – мое будущее? А что? И шляпа у меня такая же есть. И длинное черное пальто. И претензии к жизни тоже имеются».
Тоня поправила прядку, вернулась на кухню к чистому листу и порвала его. Казалось, что он впитал ее горькие мысли, и они сейчас проступят на нем.
Ссыпала таблетки назад во флакон. Глотнула виски…
И тут началось странное...

Сначала раздался стук в окно. Кто это? Ведь второй этаж! Ветка от ветра стучит? Какая ветка? Дерева под окном нет. Одна круглая луна глядит в окно из темноты.
И тут же кто-то тихо постучал в дверь. Она бесшумно, на цыпочках, подошла.
– Кто? – прошептала, прислушиваясь к звукам. Показалось, что слышит чье-то дыхание.
– Яша?
Она осторожно приоткрыла дверь.
Темно. Ничего не видно.
Только возле черных деревянных перил и ступеней, едва угадывавшихся
в темноте, как будто кто-то дышал – тихо, затаившись.
Ой!
Она уже хотела захлопнуть дверь, как взгляд упал на приступок, освещенный слабым светом из кухни. Там что-то лежало.
Тоня наклонилась, чтобы лучше разглядеть. Это был сверток.
Прямо как подарок от Деда Мороза из детства! Только тогда он подкладывал подарок в открытую форточку между оконными рамами.
Боже мой! Тогда были форточки!
Она подняла сверток. Принесла на кухню, с детским интересом развернула. Внутри лежали листы бумаги, перевязанные бечевкой. Она развязала узел, убрала бечевку и взяла верхний лист. Белый, чистый.
С осторожным любопытством она осмотрела остальные листы.
И вдруг на них, как бывает, когда сильно зажмуришь глаза, стали проступать какие-то знаки. Они складывались в рукописные буквы. Потом – в строки текста. И всё время шел непрекращающийся многоголосый гул и сквозь него – звуки струнной музыки.
Луна за окном ушла, небо стало черным, внезапно подул ветер.
Ветка дерева опять заколотилась в окно... Грахт… грахт-т-т… грахт...
«Страшно жить на этом свете, господа...» – донесся из угла шепот.
Тоня села на стул, прислушалась, затаив дыхание, а когда захотела вздохнуть, не смогла: что-то тяжелое сдавило грудь. Стало трудно дышать.
Она опустила подбородок и испугалась: там, на месте груди, были два больших арбуза. Растопырив пальцы, она обхватила один двумя руками и нажала, а он даже поскрипывает. Такой спелый!
Тоня, как сидела, так и осталась сидеть. Сидит и не знает, что делать.
И тут на кухню входит писатель. В парике с прямыми волосами до плеч с косым пробором и с усами. В плаще-крылатке. Она догадалась, что это он вырядился Гоголем. Сел за стол, смотрит на ее грудь, на арбузы, глаз не отводит, и только неодобрительно головой качает.
А тут вдруг Пушкин заходит.
Узкий черный сюртук, шелковый платок повязан "по-байроновски", белая рубашка. Цилиндр снимает, по бакенбардам рукой проводит.
– Люблю, – говорит, – вечерний пир, где веселье председатель...
Смеется, садится за стол и продолжает:
– Люблю я дружеские враки
И дружеский бокал вина... – и писателю:
– Николай Васильевич! Ты что это такой унылый, невеселый?
А тот в ответ:
– Я, брат Пушкин, сочиняю... Только не знаю о чем. Подскажи, брат Пушкин!
– Э, нет! – говорит брат Пушкин. – Я тебе уже «Ревизора» и «Мертвые души» подсказал.
– Что – «Ревизор»! «Ревизор»… Это уже не интересно никому. А в «Мертвых душах» – юмор тупой, – брюзжит писатель. – Я гениальное написать хочу!.. – тут он парик снимает, а Пушкин увидел его лысину, зубы оскалил, как захохочет, заразительно так, весело…
– Арбузика не хочешь? – показывает на грудь Тони, а сам шелковый платок за конец тянет своими пальцами с длинными полированными ногтями.
Шуршит шелк, блестят матовые ногти. И так смотрит!
Сладостная волна захлестнула ее, аж дышать стало трудно! Что сейчас будет!
– Я не така-ая!
Закричала радостно и бежать. А они – за ней. Вот-вот догонят!..

И вот они уже бегут по длинному коридору отеля «Понти».
Бежать с арбузами тяжело. Она их руками поддерживает снизу, рукам больно, зудят, а арбузы вот-вот треснут.
– А-а-а-а!..
Вдруг навстречу бригадирша Хайди с тележкой – и кричит по-русски:
– «Хоть тяжело подчас в ней бремя, телега на ходу легка…» Твоя! Заслужила!
Тоня арбузы свои на нее положила и бегом, животом в ручку упирается, толкает. И тут арбузы от груди отделились и остались на тележке.
Писатель парик в карман засунул и забежал ей навстречу, руки расставил. Она и толкнула тележку на него. Арбузы прямо ему в руки прыгнули. Стоит он с двумя арбузами в руках, согнулся, прижав их к груди, рот распялил, глаза выпучил.
Пушкин увидел, остановился, на него указывает и хохочет, прямо помирает со смеху. Да так заразительно, что Тоне тоже смешно стало, и она как засмеется! Так стоит напротив Пушкина и хохочет… хохочет…
– Ой, не могу, Александр Сергеевич! – согнувшись от смеха, держится Тоня за живот. – Ха-ха-ха...
– Называй меня Сашкой! Мы же – ровесники! – сквозь смех кричит ей Пушкин.
– Ни за что! – трясет она головой. – Вы – наше всё.
Он руки ей протянул. Она протянула свои. И, взявшись за руки, они запрыгали в польке, как дети.
– Если жизнь тебя обманет,
Не печалься, не сердись!
В день уныния смирись:
День веселья, верь, настанет!.. – кричит ей Пушкин, и в такт польке:
– И – раз… и – два…
– Настанет! Я верю в это! – задыхаясь от прыжков, кричит она в ответ.
Они весело допрыгали до стола, и Пушкин усадил запыхавшуюся Тоню на стул.
– Благодарю вас, сударыня! – сел сам и поинтересовался: – А чем вы здесь занимаетесь?
– Она полы моет, за немцами убирает, – наябедничал писатель: отомстил за ее смех. Правду сказал, но сказал как-то плохо, обидно.
«Значит, тогда в «Понти» сделал вид, что меня не узнал!»
Сразу заныли заусенцы, заболели руки. Тоня спрятала их за спину. 
– Уничижение паче гордости, – улыбнулся Пушкин и протянул руку. Она вынула руки из-за спины и положила на его ладонь. Поэт накрыл их другой рукой. Рукам стало тепло, и боль ушла.
– Мне тоже приходилось в жизни часто заниматься не своим делом. Всё проходит. Вас ждет впереди интересная жизнь! – сказал и подал ей бокал.
– О, благодарю вас! – счастливо прошептала Тоня и сделала глоток из бокала.
Писатель скривился. Или это он арбузы устал держать?
– «Сашкино пузо просит арбуза!» – весело продекламировал Пушкин, взглянув на него.
– Ну и стихи! – опять хмыкнул писатель, пряча арбузы под стол. – Я тоже так могу писать.
– Не мудрено!  – смеется Пушкин. – Я это в двухлетнем возрасте сочинил.
– И с тех пор зоветесь «солнцем русской поэзии»!  – с каркающим смехом сыронизировал писатель, надевая парик. – Вот в чем правда! И я бунтую, не уставая резать правду-матку!
– Бунтуете? – с интересом вскинулся Пушкин. – Режете правду-матку? В глаза?
– За глаза. Про вас гадости людям говорит! – наябедничала Тоня в отместку.
– Режу! – писатель стянул парик и гордо пригладил волосы «займом». – Бунтую против.
– Против чего?
Писатель задумался: против чего он бунтует или, может, – за что… И, не найдя ответа, сказал:
– Против общественного мнения!
Сказал и испугался, париком испарину на лысине промокнул.
– Я также бунтовал, правда в молодости. Это был бунт временный, побеждал здравый смысл и понимание силы общественного мнения. Пробуждать чувства добрые и милость к падшим – вот цель писателя и поэта.
– Пробудили-с?  – язвительно перебил его писатель. – Великодушно извините, но истина выше морали! Ваши «чувства добрые и милость к падшим» сейчас не актуальны и никому не нужны. Дурных нема-с! – развел он руками.
– В вас нет любви. А где нет любви, там нет истины, – сказал Пушкин, встал и отошел к окну, заложил руки за спину, о чем-то задумался. Писатель натянул парик, подошел к поэту, похлопал его по плечу:
– Ничего-ничего, Александр!
Поэт плечом повел, а писатель продолжил:
– А у меня ведь была идея написать сценарий порнографического фильма на сюжет вашего «Евгения Онегина».
– Какого фильма? – удивленно повернулся к нему Пушкин. – И что, написали? Не получилось?
– Ха! У меня есть такие вещицы! Почище вашего Баркова! – писатель обиженно стянул парик, встал в позу и начал читать…
«Вася»… «Сарделька»...  – слушая, сморщилась Тоня и, не выдержав, сказала:
– Ханжа!
– У меня и натурально есть! – и писатель стал читать другое, двигая челюстями, словно прожевывая и выплевывая матерные слова.
– Э-э… нет, сударь! – прервал его чтение Пушкин. – Срамно пишите. При дамах слушать неудобно.
– У нас не дамы. У нас – женщины. И им нравится! – разозлился писатель. – А сами-то?
– Так я по мальчишеству, – сказал Пушкин. – А вы – благонамеренный семьянин, отец взрослой дочери… А я был юный повеса.
Поэт вдохновенно откинул в сторону руку, вскинул голову.
Прямо как на картине Репина – Пушкин на лицейском экзамене. Вот и священник с кем-то переглядывается: «Боек умом!» А вот и сам Державин аж привстал, глаза выпучил, разглядывает лицеиста с восхищенным удивлением. Дамы лукаво улыбаются. В публике кто-то голову опустил, лицо рукой прикрыл, а ревнивый взгляд виден. Да это же писатель! Его зачес на голове. Завидует, завидует...

Тоня слушала поэта с каким-то преступным восторгом и ужасом от своего восторга.
И тут вдруг картина распалась. Писатель распалился, натянул парик и начал подступаться к лицеисту сзади. Нашаривает застежку плаща-крылатки. А в руке-то ножичек… тот с вишневой щечкой. Сейчас как вонзю! 
Тоня увидела и, чтобы отвлечь его от злодейства, громко воскликнула:
– Я тоже пишу!
– Почитаете?  – повернулся от окна Пушкин, скрестил на груди руки. Приготовился слушать.
Писатель, как ни в чем не бывало, отступил от него, гоголем прошелся по кухне, подсел к столу и иронично глянул на Тоню:
– Авторесса!..   
Тоня взяла в руки листы из свертка:
– Слушайте!
Поискала глазами название текста. Названия не было. Только с первой  страницы корчил рожи какой-то черт.
– Без названия! – растерянно объявила она и посмотрела на писателей.
– Предлагаю такое: «Легенды Васильевского острова 16-й линии»! – мгновенно отреагировал писатель.
– А еще лучше «Легенды уединенного домика на Васильевском».
– Саш, а что у тебя там было? Расскажи, я в свой сборник вставлю! – писатель выдернул из-за пояса книжку в мягкой обложке, стукнул по ладони, расправляя, протянул: – Дарю. Уже автограф подмахнул.
Пушкин взял, полистал…
– Нет, меня сюда не надо. Почище Булгарина пишете-с! – и назад протянул. Писатель книжку опять за пояс засунул.
– Это что вы имеете в виду-с? – вскинулся обиженно.
– А то, что почище его нравственно-сатирических романов с их принужденностью и отсутствием подлинной веселости писать трудно, а вам удается-с!
Писатель сорвал парик и швырнул в поэта. Тот поймал его, разглядел: – Когда-то и мне приходилось такое носить.
Обмахнулся париком и кинул назад:
– Надень! Лысину простудишь.
Писатель ловко поймал его головой.
– Погодите… При чем здесь Васильевский остров? Я вообще-то о себе…  – сказала Тоня, проследив взглядом полеты парика.
Писатель парик поправил, подошел, заглянул на листы в ее руке, пробежал по тексту глазами, хмыкнул:
– Прямо «Страдания юной Антониды»! – и скептически добавил: – Юный Вертер – антигерой!
И назидательно продолжил:
– Он пассивный, вялый, безынициативный. Страдалец. Слюнтяй. Ха! Его бы в стальные руки моего мена-майора!
– Ваш мен-майор – функция! А Вертер! Нет, он – не страдалец! Он вызывает не жалость, а любовь! «И Вертер, мученик мятежный!..» – продекламировала Тоня строки поэта и твердо сказала: – Я напишу о себе так, чтобы не вызывать жалости.
– В таком случае это уже будут «Эмигрантские сказки»! – желчно бросил писатель. А Пушкин взбил рукой курчавые волосы и весело сказал:
– «Сказка – ложь, да в ней намек…
– Эмигрантам... блин, урок! – бодро продолжил писатель, поправив парик.
На «блин» Пушкин никак не отреагировал. В таком контексте это слово он еще не знал.
– Лучше не сказки, а фантазии! – возразила Тоня. – Как сказал писатель Достоевский: «…и вся эта ваша Европа… и все мы, за границей, одна фантазия…»
– Меня тошнит от языка Достоевского! – брезгливо поморщился писатель, и – Пушкину, снисходительно так: – Вы-то, слава богу, его не знаете-с!
– Отнюдь! В Сальери уже угадывается Раскольников… – задумчиво сказал Пушкин и живо взглянул на писателя.
– Откуда знаете? – ошалел тот и даже ножичек спрятал.
Пушкин печально улыбнулся и посмотрел на Тоню. И она, глядя в глубину его глаз, казалось, поняла непостижимое: между ним, Достоевским и ею самой нет никакого времени!
Она даже задохнулась от такого открытия и глубоко вздохнула.
– Так откуда известно-то? – нетерпеливо повторил вопрос писатель.
Тоня повернулась к нему и, покачав головой, строго сказала:
– Вам не понять сближений во времени.
– Тоже мне, Немезида! – фыркнул он, но посмотрел с интересом. – Не умею я стихи складывать, а то бы воспел-с!
А поэт тут же озорно сложил:

Не должно воспевать мне Немезиду
При всем усердии послушности моей;
Я воспою сегодня Антониду;
Затем, что никому не быть ее милей!

Она покраснела от удовольствия и присела в глубоком поклоне, деликатно наклонив голову. Взглянула исподлобья… Вовремя!
Писатель, глядя на открывшуюся над вырезом нежную тень ложбинки меж ее грудей, расстегнул застежку плаща-крылатки: «Не арбузные, конечно, но так соблазнительны!»
А поэт уже  шуршит шелком платка…
И опять сладостная волна захлестнула ее:
– Я не така-ая!
И бежать, а они – за ней!.. Так и кружили вокруг стола, пока не поймали. Схватили за руки, тянет каждый к себе.
Друг друга отталкивают. А рукам больно…

И тут в дверь позвонили. Она руки к себе прижала и – в прихожую. Дверь открыла.
А там какая-то женщина в бигудях под платочком, в домашнем халате, в тапках на босу ногу… сердито что-то говорит, а звука нет.
Тоня головой потрясла, звук пробился: а слова-то немецкие:
…ganze Nacht… Boden… stampfen… Boom… Boom… Boom…
Какое, милая, у нас тысячелетье на дворе? Где я?
Женщина замолчала и смотрит на нее. Потом головой покачала и глаза закатила:
– Die spinnt!
«Спятила – это точно про меня!» – приходила в себя Тоня.
– Entschuldigung! – сказала запоздало, уже ей в спину, закрыла дверь и вернулась на кухню.
А там никого нет.

Рассвело.
Тоня зачем-то заглянула под стол. Показалось, что там должны были лежать арбузы.
– Какие арбузы зимой! – одернула себя.
Потом она умылась, намазала покрасневшие раздраженные руки постным маслом, забинтовала их.
Попив кофе, оделась, накрасила губы красной помадой, надела длинное черное пальто и элегантную черную шляпу с широкими полями, взяла сумку. Пошла к двери.
В зеркале прихожей мелькнула женщина из витрины чайного магазина.
Она вышла на улицу.