Ангел для тёщи

              Тёща умерла в понедельник, перед обедом. Сказала перед смертью дочке, Мишкиной жене Любе: «Всё, отмучилась. Нешто ему…  Мишке твоему ….  Теперь заживёте».
               Мишка в это время в сарае доску строгал. Услышал, что тёщи нет, рубанок положил, постоял. Вышел на улицу. Сел на крыльцо.
              Ничего не почувствовал. Ни радости, ни жалости. Только в груди как будто что-то отвалилось. Тёща Клавдия Павловна двадцать лет его комаром точила. И за что? Пил не шибко, работал как волк. В доме, всё своими руками делал. А она: «Стружки в дом тащит, денег нет, и рожа кривая…. А главное — не мужик, потому что настоящий мужик поставил бы тёще памятник при жизни, чтобы она видела, как её  уважают».
              Мишка молчал. У него язык был не поворотливый. Он думал головой, а не словом.
               — Мишань, — Люба вышла на крыльцо, заплаканная, — ты бы в избу зашёл. Мамка там, наказывала кое-что.
Зашли. На столе лежала записка, написанная химическим карандашом, корявым почерком.
«Косой, ты даже гвоздя в мою память не забьёшь. Уважения к старшим нет. Потому что дуб дубом. К.П.»
Мишка прочитал записку три раза. Лицо у него стало красное, потом белое, потом он сложил бумажку аккуратно вчетверо и сунул за пазуху.
— А вот и забью, — сказал глухо. — Вот и поставлю. Не гвоздь — памятник поставлю. Самый лучший. Чтоб все ахнули.
Люба хотела сказать: «Да ладно, мамка сдуру»,— но посмотрела на мужа. У него глаза были как у ребёнка, которого сильно обидели. Она вздохнула. Знала: если Косой, что задумал — не переупрямить.
              Три месяца Мишка не пил, не курил, не разговаривал. Уходил в мастерскую — старый сарай за пасекой, и строгал. Соседки шептались: «Косой-то того…  умом тронулся. Памятник тёще, своей кровной врагине мастерит. Не к добру».
               А Миша строгал дуб. Дуб он сам выбрал на делянке — сухой, крепкий, с годовыми кольцами. Привёз на «муравье» своём, разобрал на доски. Что он там делал — никто не видел. Только слышно было: то рубанок ширк-ширк, то стамеска цок-цок, то Мишка  сам кряхтит как старый лось.
              Люба носила ему в сарай еду — щи в банке, хлеб. Он ел на ходу, об полотенце вытирал руки — и опять за своё.
— Миша, кончай ты, — просила Люба, — Мёртвая мамка, ей всё равно.
— Не всё равно, — отвечал он сурово. — Она сказала, что гвоздя не забью. А я ей ангела вырежу.
              Через три месяца он вышел из сарая. Похудел, глаза запали, пальцы в смоле, в ссадинах.
Мужиков попросил помочь погрузить на «муравей».
              Памятник получился, высотой в человеческий рост. Внизу  — тумба резная, цветы дубовые. Посередине — доска гладкая, лаком покрыта до зеркального блеска. А сверху — ангел. Сам Миша вырезал ангела из целого корня. Крылья — в полметра, лицо умиротворённое, не тёщино, а какое-то…  доброе. И в руках у ангела — ромашка деревянная.
— Ох, ты, — сказал сосед Петруха, когда увидел. — Косой….  Да ты ж художник! Продать бы такое в город.
— Не продаётся, — отрезал Мишка. — Это тёще. По велению сердца.
               На кладбище собралось полсела. Любопытно было: какой памятник Косой своей Клавдии Павловне отгрохал. При жизни, у Клавдии Павловны, язык был как бритва, а фигура — бочка с  мёдом. А тут ангел стоит, ромашку держит.
Бабы ахали. Дед Егор, старый плотник, обошёл памятник кругом, постучал по сучкам, крякнул:
— Добро. Глаз радует. Сто лет простоит. Клавдия бы оценила.
Мужики молчали, завидовали по-хорошему.
              Мишка поставил памятник ровненько, выровнял по уровню (свой, плотницкий принёс), поправил ленточки синтетические  — чёрные. И сказал громко, так чтобы все слышали:
— Вот, Клавдия Павловна, гвоздя не забил, а памятник, установил, самый лучший. С ангелом. Смотри теперь.
Потом поминки были скромные. Мишка выпил две рюмки, съел кусок пирога и ушёл домой спать.
               А ночью,  Мишке приснилась тёща — худая, губы надутые. Стоит на облаке, кулаком Мишке машет.
— Сними, — говорит голосом скрипучим. — Сними, гад!
— Чего снять? — спрашивает Мишка во сне, а у самого сердце ёкает.
— Ангела твоего. Он рожей на тебя похож! Как погляжу — так тошно. Понимать надо, кому памятник ставишь. Я на такие нежности не подписывалась. Мне бы простой, как у людей — пирамидка да крестик. А тут… ромашки, крылья. Срам один.
Мишка проснулся в холодном поту. Полежал, посмотрел в потолок. Люба спит рядом, посапывает. Он тихонько встал, оделся и побрёл на кладбище. Луна светила на кресты синие. Подошёл к тёщиной могиле. Памятник стоит. Ангел — точно его лицом, Мишкиным. Только сейчас он это заметил. И в самом деле — широкие скулы, нос картошкой, глаза внимательные.
Постоял Мишка. Потрогал ангела за холодное крыло. Вздохнул. И пошёл обратно.
               А утром — нет памятника. Исчез. Мишка обошёл всё кладбище — нет. В овраг заглянул — нет. Соседей поднял — никто не видел.
               На третий день нашёлся. Дед Егор сказал по секрету: «Ты, Косой, в лес, за пасеку сходи. Там… ну, кто-то...,  того…  на дрова уволок. Дубы-то нынче дорогие».
Пошёл Мишка. В лесу, нашёл груду щепок. От ангела — голова отдельно, крылья отдельно.
Ромашка деревянная в листьях валяется. Кто украл — не узнать. Может, цыгане. Может, свои же. Может, тёща во сне попросила кого с того света.
Стоит Мишка, смотрит на щепки. Глаза мокрые. Нагнулся, поднял ту самую ромашку. Сунул за пазуху.
— Ну, вот и всё, Косой, — сказал он сам себе в бороду. — И гвоздя не забил, и памятник спёрли. Красивая жизнь.
Вздохнул. Пошёл домой.
              А дома Люба пироги пекла. В избе тепло, пахнет сдобой, на лавке кот сопит. Увидела она мужа, а на нём лица нет.
— Мишань, ты чего?
— Украли, — сказал он.
— Ну и ладно, — сказала Люба. — Садись пироги есть. Мёртвая мамка, ей всё равно уже.
Миша  вытащил из-за пазухи деревянную ромашку, поставил на подоконник. Сел за стол, налил чаю густого, в блюдце.
— А ведь хороший был памятник, — сказал он тихо. — И ангел хороший. Даже если я её рожей своей обидел.
— Ничего, — Люба погладила его по руке жёсткой. — Сделаешь новый.
Мишка поковырял пирог вилкой.
— Нет, — сказал он. — Не буду больше. Потому что она…  — кивнул в сторону кладбища, — …она и во сне дожала. А я и наяву молчок. Какой же я мужик после этого, если тёщины слова до сих пор главнее?
Люба хотела сказать что-то тёплое, но вместо этого заплакала. Сама не знала — от жалости к Мишке или оттого, что наконец-то кончилась эта двадцатилетняя война.
              А Миша взял ромашку деревянную, поставил на полку к иконам. Пусть стоит. Не памятник, конечно, а так…  память.