Глава первая
Весна в этом году подошла как-то неожиданно быстро. Был всё снег, снег, и даже в апреле он то таял, то его вновь подсыпало, как вдруг пошло тепло, снег быстро согнало, стали лопаться почки на сирени и черёмухе, зазеленела берёза, запорхали бабочки, запели птицы и - вот уж сюрприз! - подошла пора и за огороды браться. «Ещё неделю - и пахать...», - говорили знающие люди, со значением поглядывая на быстро подсыхающую на жарком солнышке землю, прикидывая в уме, сколько заломят нынче за вспашку трактористы. Но как не прикидывай, а сумма всё равно выходила кругленькая. А куда деваться? Не руками же землю-то копать? Тут уж отдашь, сколько скажут...
- Что? Опять? - жена, уперев руки в бока, негодующе уставилась на мужа, - опять понесло тебя, дурак полоротый? Опять? Опять, да?
Тот, мечтательно устремив взгляд за окно, даже не шевельнулся.
- Витька! Тебе говорю, ну! - жена дернула его за рукав синей фланелевой рубашки. - Чего задумал опять? Говори...
- А, Верочка... - заулыбался тот, оторвавшись, наконец, от своих, видимо, очень приятных, мыслей. - Ты не поверишь, но мне пришла в голову гениальная идея! Всю ночь расчеты делал - сходится! - и он радостно засмеялся, подвинув к себе чашку с только что налитым женой чаем.
Но та не разделила его восторга.
- Ты бы, дурак, лучше подумал, чем за вспашку платить будем. В прошлом году пятьсот рублей отдали, а нынче, думаешь, дешевле будет? Гляди, как бы ещё по сотне не накинули, совести-то у них сроду не бывало, только содрать норовят... - она, сердито фыркнув, со стуком поставила на стол тарелку с пирожками, - но тебе-то что? Пусть жена, как хочет, вертится, да? А мы - что ты! Нам изобретать надо! Нам не до огорода... - её миловидное лицо перекосилось от злости. - Ну, чего опять придумал? Даже заикаться не смей об этом, пока огород не вспашем, понял? Тебе говорю, идол, тебе… Чего молчишь, ну?
Виктор пил чай, молчал, ждал, когда жена наругается досыта. Ничего, ничего, сейчас по-другому запоёт. Ишь, разоралась... Подумаешь, огород. Да провались он, огород этот. Сейчас, сейчас... Сейчас он ей выдаст...
Наконец, Вера выдохлась. Глядя в сторону, стараясь говорить равнодушно, хотя ей стало уже и любопытно - с муженьком не соскучишься, на деньги его нет, а уж на идеи - ну-ка, чего там у него опять за прожект? - она буркнула:
- Чего придумал? Говори...
Получив разрешение, Витя преобразился. Отодвинув в сторону недоеденный пирожок с ливером - соседи вчера поросенка резали - он воодушевлено сказал:
- Я, Вера, нобелевскую премию получу за это...
- Жди... Вон от американцев много ты получил-то?
- Да Бог с ним... с комбайном этим. А теперь...
Вера заинтересовалась. При всём презрении к практическим способностям мужа использовать свои идеи для материального обогащения, должное его изобретательному уму и золотым рукам она отдавала. Тот уже доказал это. Ну-ка, чего он опять придумал, может, на самом деле какая-никакая польза хозяйству будет?
- Я, Верочка, изобрёл новый тип ракетного топлива! Я теперь сам могу космический аппарат небольшой сделать и на луну слетать! Представляешь? - он стал быстро перечислять, понимая, что говорить ему осталось недолго. - Всего-то пять баллонов с кислородом надо, солярки две фляги, пороху двадцать килограммов, мыла хозяйственного с пуд, нитроаммофоски мешок... - загибал он пальцы, глядя на жену горящими от возбуждения глазами, пытаясь понять, вникает ли та в суть дела.
Вера испугалась. Она горьким опытом своим уже знала, что стоит за этим сверкающим взглядом мужа. Он теперь не успокоится, пока не сделает эту чертову ракету! И улетит ведь, паразит, улетит! До Луны-то вряд ли его самоделки хватит, а вот как шлёпнется он обратно на непаханый огород - тогда что? Одни расходы! Да и одной-то потом как? Хоть и непутевый он, а всё же... И ей муж, и детям отец. Лишнего, опять же, не пьёт, не гуляет, тут уж не скажешь, чего нет, того нет, её не ревнует тоже, по дому всё делает... А деньги? Да уж Бог с ними, с деньгами. Вон, умные-то люди говорят, что не в них счастье. Хватит с них и её зарплаты, хватит... Hет, отговорить, обязательно отговорить дурака от затеи этой... На Луну собрался! Покажу я тебе Луну! Но культурно надо, культурно, тут уж не таской, а лаской брать надо...
- Ты это... Витенька.... брось... - осторожно сказала она. - Какая тебе ещё ракета? Дома, что ли, плохо? - она неуверенно улыбнулась, подсела рядом, ласково погладила мужа по руке, - а вдруг чего не так сделаешь? А? Одну меня оставить хочешь? Хоть детей пожалей, двое ведь у нас... - она всхлипнула, рассочувствовавшись от нарисованной самой же картины.
Виктор торжествующе взглянул на жену. Ага! Проняло! Так вот ей, так! А то начнет орать - каких только слов поганых не напридумает, чтобы его обозвать пообиднее. А он человек творческий, изобретатель, руки золотые, это как? Ну не может он зарабатывать деньги, неинтересно это ему, так что? Себя ломать? Да всё равно не будет толку. Вон, как с комбайном-то вышло...
А с комбайном вышло так. Года три назад пришел к Виктору с соседнего села мужик. Вроде, как фермерством он там занимался - картошку на трех гектарах выращивал. Ну, и подкинул идею - сделать для него универсальный картофельный комбайн. Чтоб тот и сажал, и полол, и окучивал, и клубни выкапывал. Размерами чтоб был не велик, не больше машины легковой, в устройстве не сложен, в изготовлении не дорог, в эксплуатации производителен. И запчасти предложил - движок от «Уазика», колёса и мосты от него же, раму от какой-то сельхозмашины, а также ворох всяких звёздочек, подшипников, цепей, лемехов и шкивов. Ну, Витя и загорелся! Два месяца и днями, и ночами напролёт, только проектировал да чертил. Нашел решение! И за полгода сделал комбайн! От себя добавил, чтоб тот ещё и предпосевную подготовку делал - почву рыхлил до мелкокомковатого состояния, и гребни нарезал. Фермер рад был - слов нет. Дал он Вите на радостях три тысячи рублей, и бутылку поставил, конечно. Не поскупился, в общем. А сам, комбайн в поле за сезон испытав, и убедившись, что работает тот великолепно, куда-то вместе с ним потом исчез. Витя уж и думать про того давно забыл, как вдруг показали фермера этого пo телевизору, да не где-нибудь в «Поле чудес», а прямо в программе «Время»! Так, мол, и так, изобрел гениальный самородок чудо-комбайн, у нас применения ему не нашел, чиновники футболили от министерства к министерству, так он в Америку патент и продал. Там сейчас комбайны эти к производству готовят. А изобретателю заслуженно не то пять, не то пятьдесят миллионов долларов отвалили! Цифру точно Витя потому не расслышал, что Вера в это время от такой новости в обморок грохнулась, да удачно упала - не расшиблась шибко. Но всё равно, час потом без сознания провалялась, а как очнулась... Не вспоминать лучше, чего она с досады творила, какими только словами его не обзывала! А за что? Он своё дело сделал? Сделал. Удовольствие от творческого процесса поиска новых решений получил? Получил. А к фермеру он без претензий. Запчасти того были полностью, идея тоже, за работу он с ним рассчитался - чего ещё? Ну, а уж ежели тот его комбайн за свой выдал, так это дело совести. Его совести. А за что Витю-то ругать? Зато тогда все убедились - невозможного для него нет! Любую техническую задачу ставь - решит! Есть у него мозги, есть! Вон, как Вера-то встрепенулась - не пущу, мол, на Луну! Да он и не собирался, что он, совсем дурак? Он же только теоретически всё просчитал, научно обосновал, так сказать. А уж дальше дело учёных. Но выгоду надо извлечь, коль жена так всё за чистую монету приняла. Сейчас он её разведёт, как миленькую...
А та совсем размякла:
- Витя, не делай ракету... Прошу, не делай. А я уж тебе... - она замолчала, пытаясь наскоро сообразить, чем можно соблазнить мужа, чтобы отказался тот от своей вредоносной затеи, но, как назло, ничего в голову не приходило. Но Виктор сам помог ей, предвкушая для себя великие выгоды от своей новой идеи. Нобелевскую-то то ли дадут ещё, то ли нет, а жена - вот она! Ко всему готова! Ну - воспользуемся!
- Ладно... - сказал он важно, - налей-ка ещё чаю.
И пока Вера суетливо подливала ему в чашку чай, клала сахар, размешивала его ложечкой, торопливо перебирал в уме - чего просить? Новую дрель? Да пока ещё и старая сверлит. Литр водки? Неплохо, неплохо... Еще чего? Чтоб не ругалась так обидно, как она умеет? Это да, это обязательно. A-а... вот чего еще надо...
- Ладно, Верочка, - наконец начал он торг, - уступлю, как сказали бы древние, твоим мольбам. На горло собственной песне, если можно так выразиться, наступлю, но тебя уважу. Но и ты постарайся....
- Да-да, говори, я на всё согласна...
- Но ты не спеши, может быть, мои условия покажутся тебе чересчур неприемлемыми, - вежливо сказал Витя. Он иногда любил поговорить культурно, как-никак считал себя интеллигентным человеком, даже в институте заочно целый год учился лет десять назад.
- Согласна, на всё согласна..., - жене было не до красноречия мужа, ей дело говори.
- Во-первых, - торжественно сказал Витя, - дай обещание меня плохими словами больше никогда не ругать. Знаешь, я ведь эстет, а ты тут такое выдаешь...
- Не буду, не буду...
- Во-вторых... насчет супружеского долга...
- Чего... насчет долга?
- Того... Чтоб, значит, никаких отговорок. А то у тебя голова болит, то ты на работе устала, то ещё чего... Ясно?
- Да-да, ясно... Хочешь, сейчас дам? - жена, с готовностью привстав со стула, взялась за подол юбки. - Хочешь? Дети в школе...
- Сейчас - не хочу, - с достоинством ответил Витя, с приятностью оглядев Верины круглые коленки, - это ещё успеется. Слушай третье условие...
Жена навострила уши. Ох, обведёт её обормот этот! Там ещё то ли сделал бы он ракету, то ли нет, а уж наторговал себе и того, и этого. Ну, не дура ли она? Ну - чего он ещё хочет? Только пусть посмеет о водке заикнуться!
А Витя, монументально нависнув над столом, продекламировал:
- Как из бани приду, чтоб встречала ты меня так - на подносе стопка водки, на столе бутылка, а ты - «с лёгким паром, Витенька, пей на здоровье...». И так - каждую баню! Поняла?
Вера медленно встала из-за стола. Витя, весь в мечтаниях о наступивших для него золотых временах, не обратил на это внимания. Он лихорадочно придумывал, чего б ему ещё такого пожелать?
- Да чтобы я сама своими руками тебе водку наливала? - заорала Вера. - Да никогда! Да хоть ты ещё луноход в придачу к своей паршивой ракете сделай, а этому не бывать! Паразит! Тунеядец! Раздолбай! Вон с глаз моих, космонавт засраный! - Вера, в отличие от мужа, в институтах не училась, и выражений в минуты душевного волнения не выбирала.
Витя, только что бывший хозяином положения, тут же сник, молча выскочил из-за стола и шмыгнул в дверь. «Ну, блин, переборщил малость, - уныло подумал он, срывая с вешалки на веранде штормовку, - не так надо было...».
- И чтоб деньги на огород нашел! - вслед ему крикнула Вера. - Где хочешь бери, а к концу недели пятьсот... нет! Шестьсот! Чтоб шестьсот рублей до копеечки мне! А то руками огород копать заставлю! Поднос! Поднесу я тебе! Размечтался...
На дворе царила весна. Бабочка-крапивница радостно порхала над ещё сложенными с осени у сарая досками, деловито жужжали пчелы, торопясь к первым цветам медуницы, густо растущей в палисаднике под малиной, и даже вечно беззаботный воробей, живущий под стрехой на крыше уже лет десять, и тот озабоченно волок по земле толстую короткую хворостину, безуспешно пытаясь доставить ту до своего гнезда. На него, спрятавшись за перевернутое ведро, алчно смотрел большой рыжий кот, помахивая от возбуждения кончиком хвоста и нервно перебирая передними лапками - ждал своего момента. И конец бы тут воробью, не петь бы ему больше своих воробьиных песен, не лакомиться вкусными гусеницами с огорода, которые вот-вот, как украсят стол всей пернатой братии, не устраивать турниров с такими же забияками, каким был и он сам, окончил бы он свою маленькую, но такую дорогую для него самого жизнь в пасти у извечного своего врага-кота, которого ненавидел всей глубиной своей воробьиной души, и в когтях у которого уже пару раз бывал, но по счастливому случаю оба раза чудесным образом спасался - если бы не хозяин дома. Выскочив из двери, натягивая на ходу штормовку, он, на пути к калитке, тут же приметил, что замыслил кот, и не дал злодейству свершиться. Кот, после хорошего пинка, пролетел по воздуху с метр-полтора, мяргнул недовольно, и, униженный, скрылся в зарослях лопуха в углу двора, а воробей, бросив хворостину, быстро взлетел на старый скворечник, прибитый к фронтону сарая, и громко зачирикал, призывая на голову коварного своего врага разные беды и несчастья.
Виктор вышел на улицу, потоптался в нерешительности на месте, не зная, куда идти - да и некуда было - затем присел на скамейку, стоящую у ворот. Скамейка была старой, на ней они с Верой просиживали ночи напролёт еще во времена жениховства. Но сейчас ему было не до воспоминаний, другие мысли не давали покоя - что делать? Где взять деньги на вспашку? Вера слов на ветер никогда не кидала, а копать руками двенадцать соток совсем не мягкой, севшей под тяжестью снега за долгую зиму, глинистой почвы, Вите, хоть лентяем он и не был, совсем не хотелось. Но и денег ниоткуда тоже не светило. Он грустно задумался...
- Здорово, сосед!
Рядом стоял мужчина средних лет. Витя мельком знал его. Тот с осени купил участок через два дома от них, на самом краю улицы. Всю зиму его не было видно, видать, в городе жил, а здесь дачу, что ли, обустроить хочет? Хорошее дело, природа у них подходящая. Ну, чего ему?
- Тебя ведь Виктором звать? - мужчина присел рядом, достал из кармана пачку сигарет, протянул собеседнику. - А я Валерий Петрович буду...
Закурили. Витя был рад - надо же стресс как-то снять, да и с соседом познакомиться поближе тоже не грех. Разговорились...
- Я слышал, ты изобретатель? - сосед с любопытством поглядел на Виктора. - Правда это?
Тот кивнул. Вот ведь, люди его уважают, а своя баба...
- А у меня к тебе дело. Как раз по твоей части. Может, поможешь? А я отблагодарю, не обижу...
Витя заинтересовался.
А дело оказалось в следующем. Сосед этот - точно в городе областном он жил - решил здесь дачу завести. Участок купил из-за хорошего сада, речки, текущей прямо по задам огорода, леса, до которого отсюда всего-то с километр. А вот дом решил поставить другой, тот, что остался от покойного деда Макарыча, у наследников которого он и приобрёл осенью участок, ему совсем не подходил - и староват, и маловат, и гниловат. Но это не беда, купил он в соседней деревне хороший пятистенок из матёрого осинника. И загвоздка только одна...
- Понимаешь, Виктор, - говорил сосед, - дом этот в отличном состоянии - ни под окнами, ни в углах, ни снизу гнили нет. Жалко мне его разбирать. Это же сколько работы лишней! Вот целиком бы его перевести, а? Как ты думаешь, можно это? - Валерий Петрович с надеждой посмотрел на Витю. - Может, как-нибудь поднять его, колёса приделать, да трактором подтащить? Как мыслишь? Тут ведь всего-то километра три, а дорога-то - ни ямки, ни бугорка. А?
Виктор быстро ухватился за идею. Перевезти, не разбирая, дом! Это интересно. Но как? Катки, колёса? Нет, не то - тряска всё-таки будет, штукатурка потрескается, стёкла полопаются, косяки отойти могут, тут перекосит, там... Нет, не так надо. А вот как - воздушная подушка! Тут уж никаких проблем не будет, как по маслу пойдёт домик-то! Сколько он весит? Тонн двадцать? Значит, двух пропеллеров по паре метров каждый вполне должно хватить, чтобы его поднять. А потащит трактор. Он же и пропеллеры крутить будет…
- Сделаю, Петрович. Запчасти все твои, трактор тоже сам наймешь. А мне за работу огород за свой счет вспашешь, ну... и дашь, сколько самому не жалко. Ну, и бутылку, конечно... У нас тут так... Ладно?
- Конечно, конечно... - суетливо сказал сосед. - А точно получится? Дом, всё-таки...
- Что мне дом, - гордо сказал Витя, - я ракетное топливо изобрёл, да жена вот...
Он хотел пожаловаться на Веру, но сосед ни к ракетному топливу, ни к его конфликту с женой интереса не проявил. Дом! Вот что сейчас интересовало его больше всего. Эх, получилось бы! Сколько времени, сколько сил, сколько денег сэкономил бы ему чудак этот! Да ему цены нет! И денег даже не спросил, сколько мог бы. Ну, да он не обидит, рассчитается по справедливости...
- А как ты собираешься тащить-то его, Виктор, а? По какому, так сказать, принципу?
- Принцип простой. Подымем на домкраты, обошьем по периметру транспортерной лентой, а пол - рубероидом и полиэтиленом. Тут главное дело - герметичность. Дальше поставим внутрь два пропеллера, соединим их карданами с валом отбора мощности трактора и... всё! Поплывет ваш домик по воздуху, как... - но сравнения Витя быстро найти не смог, и лишь показал рукой, как плавно, без толчков и тряски, поедет дом на свое новое место
- Да? - растерянно сказал сосед. - Неужели прямо по воздуху?
- За неделю сделаю, - уверенно сказал Виктор. - Это просто всё...
- Неужели просто? - Валерий Петрович всё ещё никак не мог прийти в себя от такого необычного способа транспортировки его дома. Ему и верилось - больно уж авторитетно вел себя сельский умелец - и не верилось. Как же это - дом по воздуху? Вот так просто он и подымется?
- Вот так просто, - подтвердил Витя, - куда ему деться? Давление воздуха, которое создадут винты, превысит силу тяжести дома, его тут и поднимет. Теперь только тащить...
- Вот бы получилось...
- Получится-получится, не сомневайся. Я тебе сейчас список материалов и запчастей составлю, как всё найдешь, так сразу и начнем... - Витя снова обрёл, наконец, пошатнувшееся с утра после ссоры с женой, душевное равновесие. Он снова был в своей тарелке, когда главное удовольствие в жизни - поиск новых решений и идей, а далее успешное воплощение их в очередной свой проект. Да и деньжата-то кстати... Пойти, что ли, Веру обрадовать? Вон, как она переживает из-за огорода, что нечем платить-то за него... Нет, пусть остынет немного, а то опять, гляди, нарвёшься...
Он составил список, отдал его соседу. Тот быстро прочел, сунул в карман, сказал, не скрывая радости:
- Неужели получится? Вот бы...
- Не переживай, у меня ещё ничего не сорвалось. Возьмусь, так сделаю, - ободрил его Витя.
Впрочем, тут он душой покривил. Одна накладочка всё-таки была. И виноват здесь был как раз тот самый дед Макарыч, участок которого и купил после того, как дал тот дуба, нынешний владелец у наследников покойного деда. Витя деда уважал, но после того, как тот и сам гикнулся, и Витю чуть под монастырь не подвел, стал на него слегка досадовать. Вот ведь дед! Говорил он ему - не ставь на всю мощность, так нет! Что ты! Ему дай сразу всё! Ну и не рассчитал силёнок-то. В девяносто почти годов-то это запросто... А если по порядку, то дело было так. Любил Макарыч в свои года много того, чего бы давно уж любить-то и не следовало. Крепкий был старик и не только духом, но и телом. Первую жену он пережил уже лет на тридцать, вторую - на двенадцать, третью - на семь. Больше жениться не стал, но по бабкам до самой своей смерти был ходок тот ещё. Загрузит очередную пассию в люльку своего старого, ещё довоенного выпуска, мотоцикла - и в лес, на поляну! В коляске сумка с бутылкой да закуской - и нет ему дела до своих годов! Ещё, кроме женского пола, выпивки и карт, к которым тоже был неравнодушен, любил Макарыч баню. Ох, и любил! Одна беда - парить некому. А своих сил хватало ненадолго, больно уж жарко он топил. Вот если бы... И попросил дед своего соседа Витьку, которого уважал за его инженерный ум и смекалку, сделать ему такую машину, чтоб та его сама в бане парила. Ну , Витя и сделал. Штука-то простая - вал с кривошипом, два веника на шатунах, электродвигатель с реостатом и привод карданный. И все бы ничего, да неугомонный дед в первую же баню, взял, да и врубил аппарат-то на всю катушку. Сколько уж он там парился, теперь и не установить, а только нашли его утром в холодной бане, и самого уже тоже... того… холодного. Инфаркт! Впрочем, к Вите ни у наследников покойного, ни у милиции претензий не было. Но совесть... Совесть мучила. Хотя... Сам дед виноват, сам! Говорил ведь, не включай на всю мощность, не включай! Нет, всё кайфа ему мало! Вот и допарился, старый...
- Слушай, Виктор, - сказал нерешительно сосед, - а... - он помолчал секунд пять, но всё же решился, - а почему вот кличка у тебя такая - Полоротый? Такой вроде уважаемый человек, изобретатель...
- А-а... - равнодушно махнул Витя рукой, он во всем, что не касалось техники, был философом, - это со школы ещё. У меня же фамилия - Полоротов. Виктор Сергеевич Полоротов. Вот и придумали. Да мне то что. Как раньше говорили, хоть горшком назови, только в печь не ставь… - он посмеялся.
- Вон в чем дело, - улыбнулся и сосед, - а я думаю, от чего так? Такой человек, а кличка... Ну, я пошел. Сегодня же всё куплю, - он достал список из кармана, ещё раз внимательно прочел его. - Добавить ничего не надо?
- Нет... - Витя тоже поднялся. - Давай, покупай. А там сразу и начнём...
Они разошлись. Сосед поспешил в магазины, а Витя, пройдя через двор, где нахальный проныра-кот вновь выслеживал уже забывшего утренний урок воробья, вошел в дом. Ему не терпелось обрадовать Веру тем, что за огород она может теперь не беспокоиться...
Глава вторая
«Солярка опять подорожала... - думал Сергей, возвращаясь с заправки, где только что залил бак своего трактора по самую горловину, - это сколько же надо будет денег, если на весь сезон?» Он прикинул, сколько огородов можно вспахать за день, умножил на восемь - столько дней длится, в среднем, массовый сезон вспашки огородов - умножил ещё, уже теперь на количество литров солярки, сколько нужно для вспашки одного огорода - мысленно ахнул. Это же почти полтонны солярки выходит! Вот деньги-то куда пойдут. Впрочем, клиент заплатит за всё. И за дорогую солярку, и за налоги, и за запчасти, и за каторжный труд от зари до зари. А они своё возьмут, без прибыли не останутся. Не первый год пашут...
Так, в приятных мыслях о предстоящем хорошем заработке - а майского «чёса» огородников с нетерпением ждут пахари весь год - и подъехал он к повороту. Федеральная трасса уходила отсюда дальше за горизонт, а ему сюда, в свой райцентр. Он только собрался щелкнуть тумблером поворотника, как вдруг...
Большой синий джип, обогнав трактор, неожиданно вильнул в сторону, слетел на обочину, с неё - тут же! - в кювет, и не успел Сергей глазом моргнуть, как иномарка с лязгом и скрежетом впечаталась капотом прямо в ажурную металлоопору высоковольтной линии электропередачи!
Сергей вжал в пол педали сцепления и тормозов, затянул рывком рычаг «ручника», отчего трактор, недовольно крякнув, посунулся носом и встал, как вкопанный. Парень тут же распахнул дверцу, спрыгнул на землю и бросился к машине!
В машине человек был один. Он безвольно распластался на переднем сиденье, не подавая признаков жизни. Но не открытых ран, ни крови Сергей не заметил. Он быстро вытащил человека из машины, положил его на траву лицом вверх, растерянно оглянулся по сторонам. Никого! И на трассе, как назло, ни одной машины! Что же делать?
Человек умирал. Он задыхался, это было видно сразу. Что-то попало в гортань при ударе, перекрыв доступ воздуха в грудь. Человек синел прямо на глазах. Надо было что-то срочно предпринимать. И Сергей решился...
Быстро сбегав к трактору, он тут же вернулся с бутылкой самогона - вчера ещё старуха Силантьева дала за подвоз мешка муки от магазина до дома, градусов семьдесят в нем, сказала. Остальное для предстоявшей «операции» - носовой платок, острый, как бритва, китайский складной нож и шариковая ручка - были у него в карманах. «Так... - лихорадочно думал Сергей, склонившись над бездыханным телом и обильно протирая тому горло крепким самогоном, - резать надо где-то здесь...». Тот, запрокинув голову, лежал без движения. Это был уже не жилец. Шли последние секунды, когда, лишенная живительного кислорода, кровь всё ещё неистово билась в сосудах, не желая смиряться с неизбежным. Сергей понял - времени нет! Он решительно взялся за нож. «Где же резать, где? - он весь дрожал от внутреннего напряжения, - а-а... вот здесь!». Короткий глубокий надрез - и воздух, минуя повреждённую гортань, со свистом ринулся в благодарные лёгкие! Есть! Получилось! Сергей вытащил из нагрудного кармана ручку, отвинтил колпачок, выбросил стержень, полил ручку самогоном для дезинфекции и осторожно вставил в ранку на горле всё ещё не приходящего в сознание человека. Он с удовлетворением обнаружил, что синева с того стала спадать, кожа на лице постепенно приняла нормальный оттенок. Уфф! Кажется, всё правильно сделал...
В это время лихо подкатил к месту происшествия милицейский «Уазик». Выскочившие из него двое патрульных, обнаружив на траве возле машины бездыханное тело, а рядом подозрительного парня, с растерянным видом стиравшего травой с ножа кровь, думали недолго - тут же заломили ему руки за спину, заковали в наручники, а второй парой «браслетов» приковали задержанного к металлоопоре электролинии. После этого один стал вызывать по рации «скорую», а второй - осматривать место преступления.
Сергей, всеми силами пытавшийся не обижаться на грубые действия стражей порядка - он их, в общем-то, понимал, поди тут сразу разберись, что к чему - стоял, прислонившись, к столбу. Руки его, перехваченные в запястьях узкими стальными наручниками, затекли. «Хоть бы уж скорей приехали, что ли...» - подумал он, переминаясь с ноги на ногу.
Приехали, впрочем, быстро. Врач со «скорой» сразу оценил ситуацию.
- Это вы сделали? - спросил он у Сергея, желая всё же уточнить, и не до конца ещё веря в случившееся.
- Он, он... - наперебой подтвердили патрульные. - Здесь никого, кроме него, не было...
- Так чего же вы его в наручниках держите? - зло спросил врач, - он человеку жизнь спас...
- Разберёмся... - недовольно пообещал один из милиционеров, а второй добавил:
- А может, он его зарезать хотел и ограбить, а?
- Что за чушь? Если бы он не сделал трахеотомию, пострадавший бы давно умер. А кстати, - обратился врач к Сергею, - откуда у вас такие знания? В медицинском не учились?
- Нет... - смущенно сказал парень, потирая затекшие запястья - после заступничества врача его быстро освободили.
- Тогда откуда? Это ведь операция, конечно, простая, но надо же хоть основы знать. А вы всё правильно сделали, ни ларингальный нерв, ни щитовидную железу не повредили...
Сергей совсем застеснялся - ни о каких нервах и железах он и не думал, когда за нож брался. Он и видел-то подобное лишь раз...
- Я после армии в службе спасения год шофером работал. Ну, и видел разок такое же вот. Врач у нас в бригаде одному после аварии так же вот в горло трубку вставил...
- Молодец... Вы решительный человек. От лица общества, от органов районного здравоохранения и... - врач с иронией посмотрел на насупившихся, понявших свою промашку, милиционеров, - и от лица наших правоохранительных органов выражаю вам благодарность за спасение жизни пострадавшего. - Он крепко пожал Сергею руку и засуетился, видя, что раненого уже погрузили в машину:
- Поехали, поехали, пока у Петра Семёновича смена не кончилась...
Хорошо весной! Всё хорошо! Даже дым от сжигаемого на огородах прошлогоднего мусора и тот - приятен! А уж как птицы-то поют! Как лягушки квакают, особенно здесь, у реки! Вон, заразы, какие оперы выдают!
- Ну и орут, твари... - мужик налил в стопку мутноватого самогона, протянул товарищу, - давай за сезон. Причешем мы их нынче, есть одна идейка...
Они сидели на брёвнах, сложенных здесь за изгородью огорода, что спускался к самой реке, на десяток метров всего не доходя до крутого глинистого берега. За речкой тянулись поля, дальше - лес.
Принявший стопку с чувством глянул на собутыльника - хороший мужик всё же этот Ермошкин, хоть и дурной частенько бывает. А всё свой брат... Тракторист, чего ещё скажешь... Он выпил, потянулся за салом, лежащим вместе с тремя кусками хлеба на расстеленной на земле газете, стал закусывать.
Хозяин застолья налил себе, но выпить не успел. Послышался ровный стук дизеля и из-за угла крайнего дома выкатился старенький синий «Беларусь».
- Это Серёжка, - тот, что пил первым, привстал. - Знаешь его? Он тоже года три уж пашет...
- На рожу известен, но так общаться не приходилось. Сейчас молодых развелось, всех не упомнишь. Тормозни-ка его. Нальём...
Сергей, увидев, что от изгороди замахали рукой, подъехал. Заглушил трактор, вылез из кабины, подошел, поздоровался с каждым за руку. Одного он знал хорошо - тот жил улицы через три от него, имел такой же старенький «Беларусь». Звали его Игорем, но известен он был больше по кличке «Жраф». Лет ему было за тридцать. Он недавно женился, как раз на соседке Сергея - девушке уже в возрасте, если ещё и не в бальзаковском, то уже и недалёким от него. Второго мужика Сергей знал только по виду, знаком не был, но что тот тоже тракторист - это ему было известно. Село большое, районный центр, народу тысяч под десять уже - где со всеми знакомым быть?
- Сезон скоро. Айда, выпей, чтоб хорошо все прошло, - незнакомый мужик напористо посмотрел на Сергея, как бы оценивая того - что, мол, ты за гусь - протянул стопку.
Сергей пить не хотел. С чего бы это? Хочешь сам - пей! А ему зачем? День впереди...
- Я за рулём, - ответил он. - Да и вобще, утро ещё...
- Настоящий тракторист от выпивки не откажется, - ухмыльнулся мужик, - давай, посуду не задерживай...
Сергею такая настойчивость не понравилась.
- Сказал, не буду... - уже резче ответил он, отстраняя руку со стопкой, которую сунул ему нахальный угощатель прямо к самому лицу.
- Не уважаешь... - недовольно протянул тот. - Я к тебе с добром, а ты, значит, нос воротишь? Нехорошо... - уже с угрозой сказал он.
«С добром... - ухмыльнулся про себя Сергей, глянув на стаканчик с мутной жидкостью, - хорошее добро...» - но вслух сказал, стараясь не разжигать дальше уже начинавшийся конфликт:
- Спасибо, но я не хочу. Давайте уж сами... - он уже стал жалеть, что остановился. И дело стоит, и тут на ровном месте раздором пахнет - а зачем это нужно?
- Ладно, Зобка, отстань от него, чего пристал? За рулём он... - миролюбиво сказал Игорь, он тоже до ссор был не охотник.
- Какой я тебе Зобка? - окрысился на него собутыльник. - Если ты, жравская твоя морда, ещё раз так меня назовешь... - он с угрозой сунул кулак под нос товарищу.
- А чего? - удивился тот. - Кликуха, как кликуха. Я вот не обижаюсь на свою...
- Ты не равняй, быдло! У меня предки были из польской шляхты, фамилия моя, по ним если считать. Зобил-Крестил, понял?
Игорь захохотал:
- Ты поляк? Шляхтич? Ты? Да все знают, что ты - Ванька Ермошкин, природный русак, родом вон из той деревни... - он кивнул за лес, синевший на горизонте, за которым скрывалась маленькая, уже угасавшая, деревенька Седьмые Кресты. - Кому заливаешь?
- Ладно... - угрюмо сказал Иван, - ладно, сейчас я с тобой разберусь... Но сначала этого ухаря на место поставлю. Будешь пить? - грубо спросил он Сергея, всё ещё стоящего рядом, - последний раз спрашиваю? Ну?
- Да пошел ты... - Сергей повернулся, направился к трактору. Вот ведь дрянной человек какой, а? Испортил настроение всё-таки...
А тот орал вслед:
- Ладно, братан, запомнил я тебя! Смотри, пожалеешь. Я обид не забываю... А ну стоять! Стоять, кому сказал!
Сергей всеми силами старался сдержаться. Но последняя выходка поддатого наглеца достала. Он резко повернулся, в два прыжка вновь очутился на месте перепалки, резко тряхнул мужика за воротник
- Чего тебе? Проблем ищешь? Сейчас будут...
- Ты, пацан, на кого голос подымаешь, - Иван Ермошкин грозно засверкал глазами, - ты знаешь, кто я?
- Ну, слышал... - усмехнулся Сергей. - Наследник Лжедмитрия, что ли? Так, пан?
Игорь, с интересом наблюдавший за разгорающейся ссорой, захохотал. Молодец, Сережка! За словом в карман не полез! Так этому Ваньке и надо! Вечно скандал устроит...
А тот, взвизгнув от негодования, бросился на противника и ловко съездил того по уху, и тут же пнул по колену. Сергей пошатнулся, но быстро перехватил инициативу - парень был крепкий, десятка не робкого, да к тому же этот мужик опротивел ему уже до глубины души. На, получи! Он сильно ткнул его кулаком в подбородок, схватил руками за плечи и рывком бросил того на землю. Хотел ударить ещё и ногой, но сдержался - пьяный всё-таки тот, да и по виду слабоват, чести нет такого бить, не соперник. Вот только характер...
Ванька Ермошкин и правда сдаваться не думал.
- Убью... - заорал он вскакивая и ища глазами вокруг чего бы такого ухватить в виде орудия возмездия. Но ни дрына хорошего, ни куска арматуры какой рядом не валялось. Тогда, не долго думая, он бросился на обидчика с голыми руками. Они вцепились друг в друга и закатались по земле, стараясь при удобном случае посильнее ударить соперника по лицу или под бока.
Драку прервал Игорь. Он был здоровый мужик, на полголовы выше каждого из этих бойцов. Он растащил их друг от друга, спросил сердито:
- Сдурели, что ли? Чего делите-то?
Сергей отряхнул одежду, враждебно поглядывая на этого дурного мужика - не кинется ли тот снова? Но тот, глухо бубня под нос что-то неразборчивое и тоже отряхиваясь, вдруг заорал, но теперь уже на своего собутыльника:
- А ты свинья, Жраф! Меня бьют, а ты смотришь! А кто тебя сейчас поил, а? Он, что ли? Кто тебя, как человека, пригласил для разговора, дело хотел сказать, кто? Он? Он?
- Да ты сам начал... - растерялся от такого напора здоровяк. - Ты сам виноват. Ты всегда сам ко всем лезешь, не знаю я, что ли...
- Сам не сам, а помочь должен был. Пошел теперь отсюда, без тебя допью, - Ванька сел на бревна, налил стопку, опрокинул в рот, затем, сузив от злости глаза, сказал, уже обращаясь к Сергею, - а с тобой, дружбан, ещё поговорим по душам, не радуйся...
Сергей, не удостоив того ответом, пошел к трактору.
- Я с тобой, - крикнул ему вдогонку Игорь. Он повернулся к своему бывшему собутыльнику, сказал с презрением, - пей сам, Ванька, только не подавись, смотри...
- Иди, иди... - скривился в ответ тот, наливая себе вторую стопку, - да на огородах мне не попадайся, прибью...
Он выпил, скривился, закусил. Уехали, сволочи... Да хрен с ними, пусть катятся. А ему и одному хорошо. Крепкий, самогон-то, не обманула Танька... А этого фраера он ещё достанет! Сволочь, как больно дал в бок! А Жраф-то, Жраф? Каков, а? Не помог даже... А он его за товарища считал, идейкой хотел поделиться...
Идея, которая пришла в голову сегодня с раннего утра Ивану Ермошкину, действительно, была неплохой, и, как всё гениальное, простой. А всё дело в том, что Ивану, который всё думал да думал, как бы ему заработать в предстоящий сезон побольше денег, наконец, повезло - пришла в голову достойная мысль, которой он и хотел поделиться с коллегами. Так ведь не дослушали, гады... А одному тут нельзя, весь перец-то как раз в том, что всем объединиться надо. А как вот с такими уродами кашу варить? Ладно, идти надо, хватит пить. Сначала к Пашке, затем к Сергею Михалычу, от него к Леньке Вайсману, тот тоже вроде объявился, наверное, и пахать будет? Зря, что ли, перед самым сезоном, как черт из табакерки, выпал? А потом и других обойдет. Собраться на днях надо всем, обсудить идею. Не откажутся... Кто же от денег-то откажется?
Он собрал закуску, завернул в газету, сунул в карман. Пустую бутылку, размахнувшись, бросил в речку - пусть поплавает. Закурил, побрёл, пошатываясь, в село...
Ивану Ермошкину было под сорок. Вот уже десять из них он жил в райцентре, куда переехал после распада колхоза в Седьмых Крестах, где родился, вырос, жил и работал то на тракторах, то - когда лишали его прав за пьянство за рулём - скотником на ферме. Когда колхоз в середине девяностых годов приказал долго жить, тогда и перебрался Иван вместе с матерью в районный центр, благо там умерла единственная тетка - отцова сестра - и дом достался по наследству ему. Попал в руки по случаю и старенький трактор, когда раздавали имущество почившего колхоза по бывшим его членам. Этот трактор и кормил его вот уже десять лет. Пахал Иван огороды, косил сено, возил дрова - работы в большом селе хватало. Жили неплохо. Таких, как он, профессиональных «калымщиков» на личных тракторах было в селе немного - с десяток, хотя тракторов было полно. Но остальные держали их, в основном, для личного хозяйства, денег зарабатывать ещё то ли стеснялись, то ли времени у них на это не было - работали в организациях или где на вахтах, в общем, конкуренты из-них были никакие.
Всё бы ничего, да только вот никак не мог Иван наладить личную жизнь. У матери его характер был под стать сыну - или, наоборот, у него под стать матери! - но ни одна «невеста», а их приводил Иван для сожительства регулярно - больше двух месяцев с ними не уживалась. Добром не ушла ни одна, все - со скандалом! А последняя даже написала заявление, что хотели её Иван с матерью убить, так что потаскали их по допросам, да очным ставкам предостаточно. Но как без бабы? Не все же стервы? Найдется, обязательно найдется и для него достойная пара. Иван не терял надежды на счастливую женитьбу, смутно, впрочем, догадываясь, что пока жива мать, ему этого не видать... А насчет польского происхождения - Жраф тут не прав. Может, он и не дворянской родословной, но одно он точно знал - после войны с Наполеоном привез его прапрапрадед - или кто там - себе оттуда жену. То ли полячку, то ли литовку, то ли румынку. Так что, знай наших! А кто Зобкой звать будет, тому в морду! У него не заржавеет! Вон как сегодня этому нахальному пацану надавал - пусть помнит, зараза! Иван, размышляя так, или примерно так, пошатываясь, брел по селу. Вот и улица нужная. Дома Пашка, нет? Он открыл калитку. Трактор во дворе, значит, дома...
- Эй! Пашка! Ты дома?
Тот был в огороде. На шум вышел во двор.
- А, Зобка... раздолби-едри твою так и этак... Чего тебе?
- Дело есть...
- Пошли в дом...
Они прошли через узкие сенцы в дом, сели за стол.
- Мать... - крикнул Павел, - дай-ка выпить. Друг пришел...
- Ага... сейчас. Как шугану, так и полетите вместе с другом... - сердито сказала вышедшая из кухни женщина. - Грядку приготовил? Рассада уж перерастает, а ты пить? Посмей только...
Павел не смутился - разговор с женой был из разряда обычных.
- Дай, говорю! - прикрикнул он. - Видишь, гость у меня...
- Это не гость, а в горле кость, - зло сказала женщина. - Работать надо, а он сам с утра нажрался, да ещё тебя с толку сбивать пришел. Иди, Ванька, домой... Иди, иди, всё равно пить не дам.
- Раздолби-едри твою... - крикнул муж. - Меня позоришь? Дай бутылку, ну!
- Дам я тебе вот по башке сейчас, - жена тоже разозлилась. - Вон из дома, алкаши проклятые! Сейчас милицию вызову, попляшете у меня!
- Ладно, вот пахать начну хрен ты у меня денег дождёшься! - с угрозой сказал Павел. - Всё с друзьями пропью, а тебе - вот! - и он, состроив из пяти пальцев правой руки известную всем фигуру, сунул кукиш прямо под нос супруге.
Та молча съездила его по затылку, толкнула к двери.
- Иди грядку делай, идиот! - крикнула она. - А ты... – она обернулась к попятившемуся к двери Ивану, - сунешься к нам ещё раз, смотри! Обнаглели, алкаши! Уже дома покоя от вас нет! Вон!
Мужики выперлись во двор.
- Ты, это... иди на самом деле, а? - просительно сказал Павел. - Чего-то баба не в духе сегодня, чего её травить зря?
Павел был одним из того самого десятка трактористов, что профессионально занимались услугами населению. Мужик он был неплохой, но, по собственному признанию, шебутной. Кличка у него была такая - Пашка Раздолби-Едри. И всё из-за мата. Без него он двух слов сказать не мог. Пил много, но этот грех за собой признавал, время от времени бросал, но снова срывался. С женой, пока не пил или держал, как он сам говорил, «меру», жил хорошо, но когда срывался, случалось, и до драк доходило. Впрочем, отходили обои быстро, сердца друг на друга не держали. Бывает, с утра, как собаки лаются, а к вечеру, глядишь - ну просто два голубка, и всё-то у них прекрасно. Пашка человек в селе был известный, огороды пахал ещё с советских времен. И не один сезон у него без приключений не обходился. Как-то раз, лет семь назад, когда своего трактора у него ещё не было, пахал он от организации одной на гусеничном «Алтае». Трактор огромный, попробуй, покрутись с ним на огородах. Да и деньги-то ещё и не в свой карман, а в кассу! Кому это понравится? Он и психанул, тем более, что уже выпивши крепко был. «Понаставили заборов! Подряд буду пахать!» И пошел подряд через изгороди, только столбы да жерди со штакетником полетели в разные стороны! Еле остановили тогда! И так - каждый сезон! Не одно, так другое с ним обязательно приключится. Но это к слову... А так пахарь он был хороший, опытный, и углы запашет все, и комков после себя не оставит - профессионал, как же... Да и к людям с добром был - кому заплатить нечем, так и бесплатно вспашет. Ну, а уж если кто не понравится - сдерет с того по полной программе, да и обматерит ещё на всю улицу, ославив жадиной и жмотом...
Иван Ермошкин, обиженный, ушел. Всё же сказал, чтоб приходил Пашка завтра к старой заброшенной овчарне на берегу речки - собрание будет. О сезоне поговорят - огороды ведь скоро. Пашка сказал, что придёт...
Он вновь взялся за огуречную грядку. Натаскал навозу из сарая, разровнял его, утоптал, завалил сверху чернозёмом - грядка была готова.
- Паша... - позвала его от дома жена.
- Что, родная? - с готовностью откликнулся он. - Я кончил...
- Вот молодец! Айда обедать...
Павел, вытирая руки о полу куртки, пошел в дом. На обед сегодня были караси в сметане - брательник целое ведро прислал на днях. Может, под карасей-то хоть баба расщедрится да нальёт? Дело сделал...
- Ладно, выпей две стопки, - смилостивилась та. - И давай грядки под лук копай...
Весенний день был весь впереди. До ночи-то ещё сколько работы сделать можно. Да пусть пьёт, раз уж терпенья нет, лишь бы работал. Опять же сезон скоро - не резон мужика сердить зря. Пьет, пьет, а денег столько в дом принесёт, сколько другому, непьющему, и в год не заработать. Бог уж с ним, раз такой достался! И дети опять же. Лучше уж такой отец, чем никакой. Да и человек-то хороший, если разобраться. Сколь живут вместе, а ведь ни разу не изувечил её, так - толкнёт когда легонько... ну, не всегда легонько, конечно, но всё же в синяках, как вон Ольга-соседка, никогда не ходила. Хороший мужик, чего там...
- Ладно, выпей уж третью, - ласково сказала жена.
- Золотая ты у меня баба! - Пашка чмокнул жену в щеку, - ну прямо раздолби-едри твою через коромысло, так и разэтак и ещё раз так! В печёнку, в царские двери...
- Ну, понёс... Пей давай, да иди копай. Время-то идёт. Пахать начнешь, так потом не допросишься...
Павел снова пошел в огород. Да, скоро сезон. Пахать он любил. Тяжело, конечно, зато почёту сколько! А денег! Баню новую купить надо будет, жене шубу, себе - куртку кожаную на меху. Лодку заменить тоже не мешает, да и на детей расходы есть немалые. Да были бы деньги - найдут, куда деть! Ванька говорил, что придумал он чего-то, как заработать нынче побольше. Не забыть сходить завтра на сходку-то...
Он взялся за лопату - а ну, земля-матушка, почувствуй, как говорится, силу богатырскую! Мы до смерти работаем, до полусмерти пьём! Кто сказал - Пушкин? Некрасов? Гоголь? Да кто бы ни сказал, а истинная правда это. А чего - паши, паши, и не выпей? Нет, мы не лошади, мы - люди! И у нас своё понятие есть, правда своя, опять же! Надо будет - горы перевернем, но уж бутылку-то ты со стола из-под носа не выхватывай, не позорь человека. Человек - это звучит гордо! Со школы знаем! А где тут гордость, коль выпить хочешь, а баба не дает? Где? Тут унижение одно, а не гордость... Ничего, пахать начнет, не одну тысячу заначит, на пол-лета ему хватит, не надо будет и у жены просить. Скорей бы уж пахать-то начать, что ли...
Глава третья
- Ну, хватит, хватит... Сколько можно... - девушка демонстративно отстранилась, но парень схватил её, обнял, вновь с жаром поцеловал - та больше не сопротивлялась... Да и чего сопротивляться - свадьба через месяц! И будет она - жена! Вот так!
- Юр, не уезжай, а? - просительно сказала девушка. - Я без тебя так скучаю...
- Да я бы разве... - с сожалением ответил парень, с любовью глядя на свою красавицу-невесту, - но ведь, Галочка, сама знаешь...
- Ну, зачем тебе огороды эти? Сказал же папа - за свой счет всё сделает...
Папа... Кому папа, а кому - тесть будущий. Парень нахмурился. Конечно, если у тебя в селе два магазина, да по деревням окрестным еще три, можно денег на свадьбу единственной дочери и не пожалеть. А вот ему каково? Начинать самостоятельную жизнь за счет тестя? Спасибо, конечно, Евгений Петрович, но половину расходов за предстоящую свадьбу он должен возместить сам. Сам... Если сумеет эти деньги заработать. А это тоже пока ещё вилами на воде писано...
Юра пришел со службы в армии всего месяц назад. Их любовь с Галей - а с ней они учились в одном классе и уже с третьего сидели до конца школы за одной партой - прошла суровую проверку долгой разлукой. К двум годам службы добавился еще и третий, который Юра провёл в дисциплинарном батальоне за избиение офицера. Не выдержал унижений и рукоприкладства с его стороны. Но не жалел ни о чем - зато совесть чиста, не дал себя сломать. Вообще, сколько он себя помнил - с детства - всегда был таким. Характер такой. Ни под кого никогда не подстраивался. Отца не помнил, а братья были младше его, сами в рот смотрели. Матери не до воспитания было - прокормить бы только, да одеть-обуть всю ораву. В школе лидером не был, но и других не признавал выше себя. Так он и вырос - сам себе хозяином.
Но вот теперь опять командир нарисовался - тесть! Ведь не зря говорится - бойся тестя богатого, как черта рогатого! Юра смутно чувствовал, что будут тут - в отношениях с новыми родственниками - проблемы, что будь он обеспечен, было бы легче. Ради Гали он готов и на гордость свою - да и не гордость вовсе это, а просто чувство достоинства - наступить, и свободой попуститься - но не настолько же, чтобы уж совсем себя не уважать! Сегодня они свадьбу за свой счет сделают, завтра им машину купят, послезавтра квартиру, потом его детей своими именами назовут, его мнения даже и не спросив - а кто ты такой, дорогой зять? Живешь за наш счет - молчи! Нравится, не нравится - молчи! А не хочешь молчать - пошел вон... Не-е-ет, так не будет! Своей жизни он сам хозяин, и жену свою сам обеспечить должен. А для начала - деньги на свадьбу заработать. Не украсть, не в долг выпросить, не в лотерею выиграть - заработать! Ибо только заработанные деньги - основа личной свободы! Деньги - это отчеканенная свобода! А свободу Юра - особенно после дисбата - ценил дорого...
Но уж больно времени мало - месяц. А деньги нужны большие - тысяч пятьдесят. Где, на каких «северах», на каких золотых приисках, на каких нефтяных скважинах платят столько? Кто возьмёт его туда - без связей, без профессии, без опыта?
Но выход нашелся. Получится, не получится - не ясно, но надежда появилась. А дело было так...
Три дня назад Юра, в голове которого в последнее время только и крутилась мысль, что о деньгах, решил посоветоваться с единственным мужиком в роде - младшие братья были пока не в счет. Это был его «крёстный» - двоюродный брат давно умершего отца - дядя Миша. К нему, в деревню Пироговку, где занимался тот фермерством вот уже пятнадцать лет - с тех самых пор, как рухнул Советский Союз, и крестьянам вновь стали раздавать землю - и направился, благо находилась та всего в пяти километрах от райцентра. Дядя визиту обрадовался, несмотря на горячие весенние деньки. Но дело было уже к вечеру, так что и работу можно сегодня пораньше завершить...
- Ты, Юрка, не переживай... - осторожно сказал крёстный, когда поведал ему племянник о сути дела. - Не грех это, на богатой жениться. Другой бы на твоём месте радовался... - он усмехнулся, чокнулся с Юрой налитой до краев стопкой, опрокинул ту в рот. Подцепил вилкой кусок селёдки с тарелки, с удовольствием закусил.
- Я тоже вначале от тестя попользовался, - продолжил он разговор, наливая по второй. - Он после свадьбы и сруб мне на сарай дал, и мотоцикл свой старый, и мясом каждую зиму снабжал, и вообще... помочь стремился. Так уж положено - старые молодым помогают, как иначе-то? Вот мне Бог зятя даст - Нинка-то уж институт кончает - и я помогу, как же...
- Да это не то, - хмуро сказал Юра, которому и пить-то вовсе не хотелось, но как дядю не уважить, - одно дело помочь, другое - я ведь от них полностью зависим получаюсь. Не хочу так...
- Да-а... - протянул хозяин. Он искренне хотел помочь парню, вполне понимал его - но что тут можно сделать? На ноги-то без поддержки родительской трудно, ох, как трудно вставать. Нынче особенно... - Эй, мать! - крикнул жене на кухню. - Скоро у тебя суп-то?
- Несу, несу... - откликнулась хозяйка, - закусывайте пока...
- Могу я, конечно, тебя на работу к себе взять, - продолжил дядя Миша, - и зарплату вперед за год выдать. У меня сейчас хозяйство большое - земли сто пятьдесят гектаров, тридцать свиней на откорме, коровы опять же есть, картошки ранней пять гектаров сажать буду - есть подо что ссуду в банке взять. Но ведь для тебя это опять кабала - долги-то отрабатывать. А работа известно какая - со скотом, да землёй, не в конторе за компьютером. Да и Евгений Петрович, - тут крестный опять усмехнулся, - тесть-то твой, вряд ли обрадуется, что зять у дяди деревенского в работниках, а?
Юра неопределенно помотал головой. Чего-то его тоже такая перспектива не устраивала - но пока отказываться не резон, может, это и выход?
- А погоди-ка... - дядя Миша поднял палец, - а есть ведь идея-то!
Юра с надеждой посмотрел на него. А тот, помолчав с полминуты, видно обдумывая всё досконально, довольно кивнул - правильно, мол, всё. Хорошая идея...
- Слушай. Ты когда школу кончил, права на трактор получил?
Племянник кивнул. В их школе уже лет как с десяток мальчишек обучали тракторному делу, и права тоже выдавали.
- Отлично. Значит, так. У меня в хозяйстве два трактора. На гусеничном Максим работает, он сейчас озимые вымерзшие перепахивать начнет, а колесный без дела стоит. Матвеич - тракторист второй-то мой - запил, а это у него на месяц, не меньше. Вот ты и бери трактор этот... - а на вопросительный взгляд племянника пояснил: - В райцентре огороды пахать будешь. На себя, мне ничего с тебя не надо... А чтоб ты себя обязанным не чувствовал - пары пахать Максимке поможешь. Время-то ещё есть, я всегда раньше начинаю, у меня земля на взгорке, на холме, раньше сохнет. Гектар двадцать поднимешь, и то хорошо. Да и пахать научишься заодно. Идёт?
- Идёт, - радостно сказал - Юра, - А на огородах заработать можно хорошо?
- А сам считай. В прошлом году пахали по пятьдесят рублей за сотку, огород средний - пятьсот рублей. За день десять-пятнадцать, а если раньше солнышка вставать будешь - так и двадцать - огородов вспашешь. Сезон - дней семь-десять. Должен на свадьбу заработать, а?
Юра, слегка захмелевший, мечтательно улыбнулся. Вот бы получилось! Спасибо крёстному! Вот что родня значит! Свой своему поневоле друг. А у него вон братьев младших ещё двое. Не только самому на ноги встать надо, но и им помочь, как время придёт. Он их не бросит...
Это было три дня назад. И' вот теперь он пришел попрощаться с Галей - собрался в Пироговку, перепахивать озимые у дяди. А там - на огороды! Да не скучай, милая моя, скоро будем вместе, скоро...
Максим оказался простым и отзывчивым парнем, да к тому же и весьма неглупым. Было ему уже под тридцать, жил он здесь - в Пироговке - всю жизнь, жениться пока не успел, да и не на ком было. Держали со старухой матерью большое хозяйство, да вот еще у дяди Миши в сезон на тракторе подрабатывал. Он охотно взялся за обучение Юры. Пахали в первый день они так. Максим взял себе клин гектаров в десять-двенадцать, а Юре отвёл для начала небольшой - гектара в три - «аппендикс», глубоко врезавшийся от основного озимого поля в массив многолетних сеяных трав по краю леса.
- Ты пока это вспашешь, я там закончу, вот и соединимся. А завтра на большое поле поедем...
Он показал основные приёмы работы на пахоте, научил, как регулировать плуг, объяснил, как запахивать огрехи, как заделывать разворотную полосу.
- Это легко, - простодушно сказал он, - паши, да паши, знай...
Но оказалось - совсем не легко. Уже через час работы у Юры от постоянного шума дизеля, вибрации, тряски голова стала напоминать чугунный котёл, набитый болтами, нос от сквозняка заложило, глаза покраснели от пыли, руки и ноги устали от однообразных движений и постоянного напряжения, спина затекла. Трактор всё время норовил выскочить из борозды, по которой шёл он своими правыми колёсами, и тогда за вильнувшим в сторону плугом тут же образовывалась полоска не пропаханной почвы - огрех. Плуг тоже шел то слишком мелко, то, после того, как поднимал Юра его опорное колесо, наоборот, проваливался так, что и отвалов его было не видно, буквально, тонул в земле. Трактор тогда натужно гудел, тут же терял обороты и, протестуя против такой непомерной нагрузки, глох, выбросив на последнем издыхании клубок черного дыма из выхлопной трубы. Юра выходил из кабины, доливал воды в уже почти закипающий радиатор, затем, чертыхаясь, наматывал на маховик «пускача» метровый кусок веревки и до изнеможения дергал и дёргал, пытаясь завести этот капризный агрегат. Наконец, распугивая поющих в небе жаворонков, выдавал тот звонкую пулеметную очередь, и тут же - туфф-туфф-туфф - рокотал и оживший дизель. Запах сгоревшей солярки смешивался с испарениями прогревающейся на солнце вспаханной земли, и Юра, полной грудью вдыхая этот аромат, снова лез в кабину, и всё начиналось вновь - тряска, шум, вибрация, сквозняк, пыль и невероятные скачки трактора из борозды и обратно...
Он намучился донельзя, пока вспахал первый гектар. Но после каждого круга, крепко вцепившись в руль потными от напряжения ладонями, вновь заезжал в борозду и, опустив плуг, жал на газ. Ничего! Не белоручка, не маменькин сынок, справится! Есть цель, есть планы - надо работать! В свои двадцать с небольшим лет он уже крепко усвоил одну простую, но важную истину - не преодолев себя, ничего путного не достигнешь. И он всё пахал и пахал, переворачивая пласты тяжелой, неподатливой весенней земли, по которой важно вышагивали за работающим трактором первые друзья каждого пахаря - грачи, да, то и дело взлетавшие с неё и тут же вновь садившееся обратно, суетливые галки. И эта картина - большое поле, массив черной, побеждённой им в нелегком поединке, земли - вдруг всколыхнуло в нем такое чувство надежды, такую уверенность в своих силах, что он даже запел от нахлынувшего внезапно восторга. Что с того, что нет у него пока денег, хорошей профессии, дорогих вещей, своего дома? Зато есть сила, есть ум, есть характер, есть совесть, наконец. Есть Галя, которая любит его и с которой они вместе преодолеют все трудности в жизни. Всё есть, всё! Молодость, здоровье, надежды - что ещё нужно? Деньги? Будут и деньги, это дело наживное...
После короткого обеда стали пахать снова. Теперь было уже немного легче - какой-никакой, а опыт уже появился. И голова меньше гудела, и спина уже не затекала, и трактор меньше скакал из борозды на пашню. Пошло дело...
Пахали они три дня, обедали прямо в поле - дядя Миша привозил в термосах и суп, и второе, и чай - а вечером, поставив трактора возле хозяйского двора, коротали время до ужина, сидя на скамеечке возле палисадника. Смотрели на заходящее за горизонт солнце, разговаривали. Максим, имевший немалый опыт работы в сезон вспашки на огородах, щедро делился им с новичком.
- Ты, Юрка, уясни одно, - говорил он, доставая из кармана старый портсигар и не спеша вытаскивая из него сухую толстую папиросу, - чтоб на огородах хорошо заработать, только одного умения пахать мало. - Он продувал мундштук, аккуратно прикусывал его, щелкал дешёвой разовой зажигалкой, - пахать-то ты уже вроде как научился, а вот всё остальное - как себя с клиентом вести, как цену хорошую взять, как впросак не попасть - это только опытом дается. Да и то не всем... - философски добавил он.
- Ну и как надо? - с интересом спрашивал Юра, с живостью поглядывая на собеседника, стараясь не пропустить ни слова из того, что говорил Максим. Он понимал - начинает дело, где ничего пока не знает толком, и любой совет со стороны сможет помочь ему избежать ошибок, сберечь время и нервы. Они сидели, наслаждаясь отдыхом после тяжелого дня, смотрели на играющую яркими красками вечернюю зарю, чувствовали зарождающееся между ними теплое чувство приязни, обещающее со временем перерасти в крепкую дружбу. А Максим, довольный тем, что может помочь человеку если не делом, то хоть словом, отвечал:
- Как? Да как тут скажешь словами-то? Тут чувствовать надо...
- А ты много пахал раньше?
- В райцентре, что ли? Семь сезонов - до позапрошлого года...
- А потом чего не стал?
- А асфальт-то? Теперь на гусеницах в село не заедешь - асфальт кругом положили. Теперь колёсникам лафа - конкурентов меньше... А я теперь по деревням окрестным пашу - тоже работы хватает. За третью часть работаю от дяди Миши. Бог даст, тоже зашибу неплохо...
- Расскажи про огороды. Чего там хитрого-то?
- Да хитрого-то ничего нет, просто себя с умом вести надо, как и в любом деле, примечать, что тебе в пользу. Ну, вот пример тебе - тормознул тебя клиент на улице, просит пахать. Ты пока занят, к другому едешь, а с этим договорились на после обеда, он адрес сказал. Ты время выбрал, едешь по заказу. Вот улица, вот и дом. Ну, как подъедешь?
- Как? Подъеду, да и всё...
- К дому прямо?
- Ну да...
- Вот тебе и ошибка с самого начала. Во-первых, он уже мог за это время другой трактор найти, вспахать, и ты ему больше не интересен. Даже со двора не выйдет, сам его искать пойдешь. А потом, когда все ясно станет, не солоно хлебавши - обратно езжай. Мелочь, конечно, но на самолюбие давит. Но даже не это главное. Допустим, не вспахал хозяин ещё огород, тебе рад, ждёт. И всё равно, подъехав прямо к воротам, ты неправильно сделал. Показал ему, что пахать будешь обязательно, заказом дорожишь, других клиентов у тебя больше, может, и вовсе нет. А значит, и цену хорошую уже не возьмешь, - поторговаться с тобой можно...
- Да как тогда надо-то?
- А вот как... К дому с улицы не заворачивай, как подъедешь, а даже чуть дальше проедь - метров на пять-шесть... Трактор не глуши, дверцу, как выйдешь, не закрывай, пусть настежь будет, сам слегка торопись - мол, зашиваюсь совсем, ничего не успеваю, заказов полно, а к тебе так, по пути, тормознул, огород посмотреть, не сырой ли, мол... Хозяин-то и занервничает - ему пахать надо, а не очереди ждать, весной каждый час на счету. У него и картошка уже вытащена на огород, и люди наготове - сажать её, а тут опять - жди... Он и посговорчивей насчет цены будет...
- A-а... действительно... психология...
- Психология или нет, не знаю, но срабатывает безотказно. Какой ему резон тебя отпускать со двора? Поломайся маленько для виду, а потом - не могу, мол, хорошему человеку отказать - соглашайся. Только на одном этом приемчике сотню лишнюю слупишь с него, как с миленького, я тебе точно говорю...
Поужинав, расходиться не спешили - до ночи ещё с полчаса-час, а общение друг с другом доставляло удовольствие обоим. Максим всё рассказывал и рассказывал о тонкостях профессии, а Юра внимательно слушал, жадно впитывая новые знания, которые очень могли ему пригодиться буквально через считанные дни - земля быстро сохла, и сезона массовой вспашки огородов оставалось ждать недолго.
- Ни с кем не ссорься, но и на поводу не иди. Цену бери твёрдо. Запомни - у трактора друзей нет. Один раз уступишь, второй, и всё... Так и будешь по минимуму брать. Вон, у меня знакомый один в райцентре есть - так он даже плуг в сезон не навешивает, знает, что толку не будет. Все знакомые, все друзья, да сослуживцы, да родня, да роднины друзья - так и пропашет за одну солярку, а денег взять стесняется - сколько, мол, дадут. А совесть-то у людей разная... Вот он от греха-то и не навешивает больше плуга - а на нет, так и суда нет. Ты это учти тоже - сезон есть сезон. Главное здесь - деньги! За деньгами ты на огороды выехал, а не людям помогать, или выручать кого... - Максим потянулся, разминая затекшую спину, продолжил: - Но и людей разбирай, всё на деньги не переводи, о совести тоже думай. Не на огород смотри, когда цену говоришь, а на хозяйский доход. С того, кто на иномарке подъезжает, одинаково с работягой, месяцами зарплату не видящего, не бери. Примечай, кто торгуется от жадности, а кто - от нужды. Этим уступай, да и вообще - сразу меньше спрашивай. Один-два огорода в сезон можно и даром вспахать - это тем, кому уж совсем край. Сам смотри, в общем. На огородах много увидишь, если глаза есть. Там люди так открываются - удивишься ещё и сам... А в долг не паши - денег этих не увидишь. Редко кто отдает потом. А самому ходить, да просить - не по чести...
Тянуло от близкой речки сыростью, доносился оттуда неугомонный лягушачий концерт, вставала над далёким лесом полная луна, сумрак сгущался - пора было и расходиться. Но Максим всё продолжал и продолжал рассказывать - раскрывал секреты ремесла.
- Без хозяина никогда на огород не заезжай. А то, бывает, вспашешь кому, а он от доброй души - давай, мол, и соседу тоже вспашем. Нет у них сейчас дома никого, да скоро будут, и деньги отдадут, не беспокойся, мол. Никогда не паши! И даже не в деньгах тут дело, которых, скорее всего, ты так и не увидишь. А вот как предъявит тебе сосед этот претензии - зачем, мол, пахал? Я тебя просил? Я вот с Сашкой договорился, он у меня участок мотоблоком бы сделал, а теперь что? Отдай тебе пятьсот рублей за комки-то эти, да? Вон глины ещё вывернул сколько... Так что, Юра, и это запомни - без хозяина не заезжай никогда. Или вот ещё что - цену заранее не говори, как бы ни спрашивали. А то остановят на улице - почем, мол, пашешь? У меня десять соток, сколько возьмешь? Ты сказал, а пахать приедешь - там на глаз все пятнадцать. Что теперь? Ты ведь слову хозяин, позориться, да снова торговаться не будешь, верно? Вот, считай, и потерял сотню, а то и две... И никогда не заезжай на огород, пока о цене не договорился окончательно, тем более, если участок коллективный - огородов пять-шесть, к примеру. Тот, что тебя нашел, он-то, конечно, согласен на твою цену. А соседи? Найдется одна баба вздорная - и всё! Не согласна! Дорого берешь! Другого найдем - вон вас сколько сейчас, не все бессовестные... И поедешь ты, друг, с огородов этих обратно на улицу, как оплёванный. Запомни - на тех огородах, что пашутся вместе, цену согласовывай с каждым отдельно... И никогда не паши сырых огородов, сразу отказывайся! И сам замучишься, и трактор сломаешь, и дела толком не сделаешь - один комок да пласт после себя оставишь...
- Главный у тебя враг один - жена хозяина, ну, клиента, значит, - продолжал Максим свой урок. - Ей всегда вспахано плохо и взято за это всегда дорого. Учитывай этот момент. Тебе она, может быть, и ничего не скажет, а мужика своего потом заест. Старайся ей угодить - углы получше запахать, комплимент какой по поводу сада-огорода сказать. Пошути, посмейся, разряди обстановку, в общем. А вот если мужика нет, женщина одна хозяйствует, то тут уж не опасайся. Этой как не вспашешь - всё ладно. Она уж одним довольна, что от людей не отстала, что и у неё все вовремя сделано, что и она сумела трактор найти...
Бросив окурок на землю, Максим затоптал его своим кирзовым сапогом, сказал с презрением:
- Бабы же вообще дуры. У них полушарие в мозгах не то развито, что надо, я читал. Вот смотри, что получается. Бабе надо всегда, чтоб земля была после вспашки, как пух. А у самих огород тяжелый, суглинок, к примеру, да в тени где-нибудь, не сохнет толком, да ещё они навозу по нему раскидали с осени - как земле просыхать? Начнешь пахать - не только комок выходит, а пластами целыми прёт из под плуга. Что тут пахарь может сделать? Виноват он, что ли? Хозяин понимает это, он без претензий, а вот жена его... - Максим только рукой махнул. - С землей вообще туго. Она к вспашке всего дня три, как пригодна. До этого сыро, потом - пересохнет, тоже комок будет, только сухой. Не всегда угадаешь... Или вот какая осень была, тоже много значит. Если дождей не было, землю с осени не прибило, снег на замершую почву сел - земля весной мягкая, пахать начнешь, душа поёт. А если всю осень лило, как из ведра, да, не дай Бог, еще весной дожди пройдут - всё, добра не жди. Одни комки...
Уже засверкали на небе первые звёзды, когда они расстались. Максим пошел домой, жил он через три дома в сторону большака. Юра проводил его взглядом, зашел в дом, где для него в одной из комнат заботливой хозяйкой давно была приготовлена постель. А самого дяди Миши сегодня не было - уехал с утра в город, там и заночует у сватовьев.
«Так, не пахать сырых огородов, не заворачивать с улицы к дому, не заезжать в огород, пока о цене не договорился...» - перебирал он в памяти, натягивая на себя одеяло. Сладко ныло натруженное за день тело, сон мягко, но властно влёк его в свои объятья. «Враг один - жена... хозяина... хозя...». Он засыпал...
Глава четвертая
На сходку, что собрал Иван Ермошкин, пришли все девять профессиональных «калымщиков»-трактористов. Уже часов с семи вечера стали они подтягиваться по одному, по двое к старой заброшенной овчарне, сиротливо стоявшей на берегу речки за высокими старыми осокорями.
Первым, конечно, пришел сам Иван. Был он почти трезв и настроен весьма решительно. Недолго просидел он на бревнах, сваленных в прошлом году с осени под осокорями - баню, видно, кто-то рубить собрался, да пока руки не дошли - как тут же подъехали первые приглашенные. Это были Игорь на своём видавшем виды «Иже», в коляске которого важно восседал Сергей Михалыч Белоусов - самый старый и самый уважаемый член их славного цеха. Сергей Михалыч попал в него четыре года назад, после ухода на пенсию, силой обстоятельств. Всю жизнь был передовиком, где только не пришлось поработать в недалёком советском прошлом - и на целине бывать довелось, и лес вывозить на трелёвочниках, и в колхозах день и ночь из-за рычагов не вылезать в разные посевные да уборочные. Все его товарищи давно уж поумирали от разных инфарктов да инсультов - не доживает среднестатистический тракторист до своей честно заработанной пенсии никогда, больно уж убийственный это по своей сути труд - а ему всё нипочем! Крепкого здоровья был старик, хотя сердце тоже уже пошаливало. Но крепился, виду не подавал, на людях пошучивал да посмеивался, но наедине с собой, бывало, печалился, понимал - ждать осталось недолго. А умирать нельзя было, никак нельзя - внук в институте доучивался. Не заплатишь вовремя - а деньги-то всё большие - отчислят. А кроме деда, надеяться тому не на кого - мать сама еле-еле концы сводит, с трудом семью содержит, а отец... Где отец, никто не знал вот уже лет пятнадцать, после того, как бросил тот семью да и сгинул в неизвестном направлении на просторах великой, через год и самой сгинувшей, страны. Так что Сергею Михалычу, время выхода которого на пенсию - а работал он на тракторах до шестидесяти пяти лет - совпало как раз с окончанием единственного любимого внука школы и поступлением в институт, было не до заслуженного отдыха. «Пока Витька диплом не получит - не умру. Ничего, могу работать... Вон, дед до девяносто пяти лет дожил, а я, мама говорила, в него...», - думал он частенько. А работать можно было - вместе с ним отправили на покой и его старенький трактор, торжественно вручив переоформленные на ветерана производства и честного труженика все документы. Вот так и стал Сергей Михалыч на старости лет профессионалом-шабашником. Освоился быстро. Косить, правда, не мог - тяжеловато на жаре, а вот пахал с удовольствием, зарабатывая за сезон как раз на оплату внуком следующего курса. В этом году внук уже заканчивал предпоследний курс - осталось экзамены сдать да последний взнос внести - и всё, можно и отдохнуть. Если честно, то уж тяжело было Сергею Михалычу на тракторе. Тут и молодому-то не сахар, а ему ведь уже под семьдесят. Но кто ещё Витьке поможет, на кого тому надеяться-то? Ничего, ничего, как-нибудь последний сезон выдержим. А там - на речку с удочкой...
Следующими к месту сбора явились Павел и Лёня Вайсман. Леня евреем не был, Кличка это его была, а не фамилия. А получил он её ещё в школе как раз за свой ум да рассудительность, за то, что всегда всё наперед видел, и никогда впросак не попадал. Сейчас ему было уже за тридцать пять, но выглядел он моложе своих лет. Его не было в селе ровно два года, когда неожиданно исчез он прямо сразу после очередного сезона. Вспахал вечером огород у Ялаихи - та всегда последняя пашет, сырой уж больно у неё участок - а до дому не доехал. Исчез! Причем, вместе с трактором! Как в воду канул, как в воздухе растворился, как и не было его будто! Слухов тогда много по селу ходило, даже и инопланетян приплетали невоздержанные на язык люди. Но истины никто так и не узнал, и даже милиция, безо всякого результата проведя расследование, приуныла, да дело-то и закрыла. Жена его - вдова соломенная - горевала, впрочем, не долго. Продала Ленин дом, который еще его отец строил, прибрала к этим деньгам и те, что заработал Леня на огородах - а там тоже немало было - и, показав на прощанье большой шиш немногочисленной Лениной родне, которую терпеть не могла и при жизни-то мужа, тоже испарилась неизвестно куда. Вообще-то, известно. Видели её потом как-то пьяную в соседнем городе в обнимку с мужиком каким-то - ну, что ж, имеет право свою жизнь устраивать, коли с прежним мужем не повезло. Так бы и забыли в селе и о Лёне, и о жене его, как вдруг - едет тот по улице на тракторе, как будто и не было ничего! Как? Что? Где? Откуда? С расспросами, конечно, сунулись. А он культурно так - извините, не ваше дело. В милиции, впрочем, пришлось объяснить своё загадочное двухлетнее отсутствие. Ну, а потом уж, конечно, и все, кому этого хотелось, узнали. Вот как дело было. Леня с женой плохо жил в последнее время. А баба была та ещё - оторви да брось! Случись разводиться - голым из дома выгонит! Да это ещё полбеды, Лёня не безрукий, заработает себе на кусок хлеба, не пропадет. Но ведь и трактор отберёт, стерва! Есть у неё на это право, на паях вместе с братом её, в аварии потом погибшим, трактор-то покупали. Но Лёня долю шурину выплатить успел, всю до копеечки. Но разве жену это остановит? Отберёт, как пить даст, отберет трактор. А кто он без него? Бомж, вот кто! Без трактора Лёня себя не мыслил - не было ему без него жизни. Трактор и кормилец, трактор и первый друг, трактор... Да всё! Душа в нем его! Сколько он в него труда вложил на ремонте, сколько они вместе поработали, сколько невзгод преодолели! И отдай! А сам - в сторожа, да? Нет, не зря Лёню за умного считают. Он по-умному и сделает. За дом держаться уж нечего, лишь бы трактор-то спасти. Он и придумал...
Ещё с начала мая, как маленько подсохло, приметил он в лесу, в распадке, место глухое, да за неделю выкопал там в склоне большую землянку, замаскировал умело. А как пахать начали, деньги-то так - половину бабе, чтоб не заподозрила та чего, а половину - в заначку себе. А под конец сезона спокойно закопал трактор, смазав его снаружи обильно солидолом да обмотав плёнкой. Ну, а внутри-то он и так весь в масле. Место сухое, стоит себе, да стоит. И ушел. Паспорт с собой, деньги на первое время есть - уехал в Сибирь к другу, с кем служил вместе в армии. И спокойно прожил там всё это время, работал у фермера одного на дальних отгонах скота, деньжата копил, зря не тратил. Главное, девушку присмотрел хорошую. Решил - пора возвращаться. Пока один приехал, а вот как сезон отработает, да домик какой-никакой купит, так и невесту привезёт. И начнется у него новая жизнь!
В милиции Лёню, конечно, по голове не погладили, но особо и не предъявляли. Штраф дали за административное правонарушение - почему не выписался, когда уезжать собрался? - и отпустили. Налог транспортный за два последних года заплатить за трактор велели, всё равно налоговая достанет, раз он живой объявился, и всё. Вот так и воссоединился Лёня Вайсман и с родиной, и с трактором своим любимым, и с товарищами- коллегами. ..
Постепенно подошли и остальные. Ванька Ермошкин с неудовольствием приметил и своего вчерашнего противника - Сергея, которого предупредил о сходке, конечно же, Жраф - дегенерат и предатель. Ну, ладно, пока не до него, будет время поквитаться ещё...
Последним подкатил на тракторе Дуремар - как всегда поддатый. Ни с кем не здороваясь, он расселся на брёвнах, как барин, заорал:
- Давай, Зобка, открывай собрание! Я секретарем буду... - и достал из-за пазухи бутылку с самогоном, - айда, кто с похмелюги, угощу...
Желающих, кроме Пашки, не нашлось. Остальные с неодобрением посмотрели, как эта парочка, чуть не обнявшись, по очереди стала прикладываться к бутылке - нашли время, дурни! Тут о деле поговорить надо, а они... Впрочем, ждать не стали, начали...
- Вот чего... это... - нескладно начал Иван Ермошкин свою речь, но постепенно освоился с непривычной для него ролью оратора, заговорил глаже, - сезон скоро, да? Пахать-то будем, нет?
- Нет, откажемся... - захохотал Дуремар, - в санаторий поедем...
- Ты, раздолби-едри твою мать сбоку и сверху... дело говори! - поддержал его и Пашка, - чего тянешь?
- Я и говорю, - озлобился и Ванька, - есть идея одна, как всем нам денег заработать поболе, чем прежде, понял?
- Понял... чем старик старуху донял... - Павел за словом в карман не лез никогда, у него на всё если не мат, так поговорка, не поговорка, так присказка, не присказка, так анекдот. Но сейчас не до этого было, никто веселья, кроме Дуремара, не поддержал. А тому теперь только одно - где бы ещё бутылочкой разжиться?
- Давайте серьёзно... - рассудительно сказал Лёня Вайсман, - товарищ... - он кивнул в сторону Ваньки, - дело предлагает. Ну, вот давайте и послушаем...
Иван, с благодарностью взглянув на него, продолжил:
- Я вот чего думаю... - он помолчал, затем сказал, - почем в прошлом году пахали, помните?
Трактористы заворочались, заговорили разом - тема интересна всем:
- По полтиннику за сотку...
- Ты чего? По сорок, кажется...
- Пень ты беспамятный... Говорю, по пятьдесят!
- По полтиннику, Мишка, не спорь, точно...
- Тихо! - Иван перехватил инициативу вновь. - А хотите нынче... - он сделал паузу, осмотрел всех внимательно, как бы призывая к тому, чтобы почувствовали те важность момента, затем спросил вкрадчиво: - А хотите - по сотне? А?
Все изумленно помолчали, переглядываясь. Ну, загнул Зобил-Крестил, ну, загнул. Это кто же такие деньги даст? У них в райцентре клиент ещё пока в массовом порядке с ума не сошел. А вот сам Ванька не сдвинулся ли? По сотне... Как у него язык-то только повернулся...
Общее настроение выразил Павел, уже захмелевший.
- Ты, раздолби-едри твою... чего воду мутишь? Кто тебе по сотне даст? В морду дадут за такую цену, это да...
- А куда они денутся-то? - тихо, но так, что все его хорошо расслышали, спросил Ермошкин, - кто им пахать-то будет, кроме нас?
Трактористы помолчали. А ведь, пожалуй, прав, Ванька этот. Кому пахать? Тракторов в селе полно, но те только себе, да родне, соседям ещё, может, и вспашут, и всё. В организациях колёсников тоже почти что и нет, своим работникам пахать не успевают. Так что расклад у Ваньки верный - любую цену за огород можно брать, если договориться всем, да стоять на своём твёрдо.
- Правильно! - первым отреагировал опять Пашка, - возьмём по сотне! Ну, Ванька, золотая голова у тебя! Считай, бутылка с меня... А клиентов так причешем нынче - пусть почешутся... ха-ха-ха..
- И так уж чешем... - раздался недовольный голос.
Это был Толик, здоровый сорокапятилетний детина. Он никак не соответствовал - ни комплекцией, ни солидным поведением - своему имени, но так уж повелось, Толик да Толик, так и звали все. В советское время он успел поработать под самый занавес в райкоме партии инструктором в общем отделе, многого в современной жизни не принимал, партбилет сберег, о советской власти отзывался... хорошо, в общем, отзывался.
- И так уж чешем, как рвачи последние, - продолжил он. - А совесть где? У людей, может, деньги последние...
Ему сочувственно кое-кто поддакнул. Сергей, например, которому теперь всё, что шло от Ваньки Ермошкина, было неприятным. Сергей Михалыч тоже вроде не одобрил этой затеи. А другие как бы сомневались - вроде и можно погреть руки, а вроде, как и... Что делать-то? Деньги ведь, это, деньги... Ох, ввел в соблазн Ванька, ох, и ввёл...
- Дорого это, по сотне-то...
- Чего дорого? У нас, что ли, расходов нет? Солярка одна чего стоит...
- Да что солярка? Много ли её на огород-то один уйдет? Три литра!
- Ага, три! А если огород большой?
- Ну не ведро же за полчаса у тебя сгорит, верно?
- Ну... да. Но всё равно - деньги...
- Да что, других расходов мало, что ли? Запчасти, налоги...
- Много ты налогов платишь, как же...
- А транспортный-то?
- Да что транспортный - за полдня в сезон окупается...
- Нет, дорого по сотне...
- Ничего не дорого...
- А совесть-то где?
- Да раздолби-едри вашу... чего делать-то тогда?
Слово взял Леня Вайсман. Он спокойно встал, вышел вперед, чтобы со своего места видеть всех товарищей, сидящих на брёвнах, сказал:
- Давайте обсудим. Выслушаем мнение каждого и примем общее решение. У нас ведь теперь вроде профсоюза что-то намечается - интересы общие вместе защищать будем.
- А сам-то ты что думаешь? - спросил его Азат, до этого молча сидевший с краю. Это был один из первых трактористов, профессионально взявшийся за услуги населению еще на самой заре перестройки. Вместе с отцом собрали они тогда трактор из старых запчастей. Использовали его сначала для своего хозяйства, потом потихоньку стал Азат и «калымом» заниматься. А когда в середине девяностых годов прошлого века организация, где он трудился экскаваторщиком, прочно села на мель и зарплату стали только начислять, но не при каких условиях не выплачивать, он решился - ушел с работы и полностью посвятил себя работе на услугах населению. За десять лет вольной жизни построил новый дом, заменил трактор, купил легковушку, грузовик. Впрочем, деньги зарабатывал не только «калымом», но и держал много скота, а зимами уезжал на Север, где трудился на гусеничных транспортерах, обслуживая дальние нефтяные скважины. Трудяга был тот ещё - за день в одиночку мог снять двигатель с трактора, сделать ремонт, и обратно всё собрать. Лишнего не пил, ответственность перед семьей чувствовал - жена, детей четверо, а всех доходов - только что сам заработает. А работать мог крепко...
- Я?- переспросил Леня. - Я думаю так... - он собрался с мыслями и начал свой спокойный монолог:
- Деньги всем нужны, правильно? Вон у Михалыча внук в институте, кто ему кроме него поможет? Толик пятый год дом строит, я уезжал, он строил, приехал - всё ещё не доделал, с семьей в развалюхе живет. У Дуремара жена больная - каждый год операции, а это сколько же денег, наверное, надо, а? А я вот приехал? Мне, кровь из носа, а до зимы избушку какую-нибудь купить надо? Надо! Да и у каждого сейчас, если коснись, какие-то расходы большие есть, так? И вот смотрите - мы весь год что-то покупаем, за что-то платим, а разве не считаем, что дорого с нас берут? Все берут, с государства начиная. Никто от своего шанса не отказывается. Вот она, рыночная-то экономика. Бизнес совести не знает, так? И вот пришло наше время - огороды! Без нас не вспашут, вы знаете. Некому! А нам разве легко? Работа, сами знаете, какая. Вот, говорят, трактористы пьяницы все. А ты попробуй в тракторе весь день просиди - это тебе не в конторе задницу греть, да папки с места на место перекладывать. Вон у них сейчас - и зарплаты хорошие, и пенсии! Они работали! А у Азата отца помните? На тракторах всю жизнь - а до пенсии не дожил! А Алексей где? Там же. Семен Ефремов? Все умерли до пенсии. Хоть одного тракториста покажите, кто до пенсии дожил и здравствует? А?
- Да вон сидит... - со смехом сказал Павел, показав на задумчиво пригорюнившегося Сергея Михалыча, на которого речь Лени явно произвела впечатление.
Но оратора эта реплика с места с толку не сбила.
- Исключения только подтверждают правило, - отрезал он. - А кстати, сколько у тебя пенсия, Михалыч?
- Пенсия... хорошая пенсия. Три тысячи да ещё за льготы есть...
- Вот! - не дослушав старика до конца, прервал того оратор. – Три тысячи! И это человеку, на плечах которого - и таких как он! - поднималась вся наша экономика! Вот вам благодарность общества. Толик, ты в райкоме работал, скажи, я прав? - обратился он к здоровяку, тоже со вниманием слушающего эту проникновенную речь.
- Ну... в общих чертах...
- Вот вам мнение коммуниста! При советской власти выжали все соки из людей, а потом - на тебе три тысячи! Живи, как хочешь! А любая кабинетная крыса получает сейчас... - Леня замялся, он не знал, сколько получают сейчас «кабинетные крысы», но вывернулся, - получают вполне достаточно, чтобы заплатить за вспашку огорода. А мы ещё будем теперь считать, как бы не взять с них лишнюю сотню...
- Чего предлагаешь-то?
- Предлагаю - брать! По максимуму!
- Правильно!
- Наших денег никто не жалеет!
- Да не дадут по сотне...
- И деньги-то не у всех есть...
- По-разному брать надо...
- Ага, тариф ещё на трактор свой повесь... ха-ха-ха...
Встал Азат, тоже вышел вперед. Другие замолчали - этот человек пользовался здесь заслуженным уважением.
- Я вот так думаю. Давайте так сделаем - пусть каждый свою цену берет, сколько сам нужным посчитает. А бедным людям... у нас, у татар, такое понятие есть - «хаир» называется. Ну, помощь безвозмездная, милостыня, что ли. Ты поможешь человеку в нужде, тебе за это Бог зачтёт, вот. А с тех, кто побогаче, я думаю, можно и побольше взять, прав Леня... - он кивнул на присевшего с краю предыдущего оратора. Тот, почувствовав поддержку, приободрился, вновь полез вперед...
А трактористы, между тем, заговорили наперебой, каждый имел, что высказать:
- Да как по-разному брать?
- Ты, к примеру, прошлогоднюю цену оставишь, а Ванька, вон, по сотне загнёт...
- Пусть гнёт, его дело...
- Так не пойдет ведь никто на новую цену, все в очередь встанут у кого дешевле...
- Одному-то ему за всё лето не вспахать...
Тут снова слово взял Лёня Вайсман.
- Есть выход, - сказал он, - очень всё просто это. Разделим село на участки, и пахать будем только на своей территории. А там бери хоть как, хоть по сотне, хоть по две, если сумеешь... А совестью дорожишь, бери меньше, твоё дело. Хоть даром паши, но цену чтоб соседу не сбивать...
Все замолчали, удивившись. Ну, Леня, ну, голова, ну, вот не зря же и Вайсманом прозвали. Но как же это - село на вотчины делить? Да никогда этого не было, всегда пахали вольно, где успеешь, там и паши... Как же это - на участки? Хотя... Ни конкурентов тебе и цена - сколько хочу... Заманчиво.
Опять заспорили, но уже обсуждая, так сказать, не стратегию, а тактику - как, по какому принципу участки обозначать. Один предлагал одно, другой - другое. Страсти накалялись.
- Да раздолби-едри вашу... вон, в околотке-то, земля, как пух, паши знай, да радуйся, а возьми северные улицы - одна твердь! Да как тут, раздолби-едри её, разделить по -справедливости? Не согласен!
- Можно все учесть...
- Как?
- Как-как... Так!
- Жребием можно. Кому чего достанется...
- Без обиды чтоб...
Ванька Ермошкин, с надутыми губами сидевший в сторонке - как-же, он сходку собрал, а тут раскомандовались всякие - не выдержал, тоже вылез вперед. Идея с разделением села на участки ему пришлась по душе. Но и тут загвоздка есть...
- А про деревенских-то забыли? - крикнул он. - Понаедут эти на заработки, что, будут ваши участки соблюдать, да?
Остальные призадумались. Прав Ванька, прав. Для деревенских трактористов их райцентр - лакомый кусок. Им закон не писан. Каждый год в начале сезона как мухи на мед слетаются. И цены здесь выше, и работы больше. Вот не пустить бы их нынче-то, а? Но как?
- Предлагаю вот что, - Лёня Вайсман опять овладел вниманием. - Давайте на период сезона объединимся в профсоюз - ну вот все, кто здесь сейчас - потом выберем профком из трёх человек, а вот он-то пусть всё и продумает. А через пару дней проведём общее собрание и там примем решение, которое устроит всех. Поймите, если мы сумеем организоваться в союз, нам будет никто не страшен. Мы будем силой, которая заставит считаться с собой. И цену сумеем удержать любую, и чужаков в село не пустим, и друг другу, если что, поможем. Согласны?
Против никто не был. Уже темнело, пора было расходиться по домам, поэтому долго судить да рядить не стали. С идеей объединения в союз согласились, в профком выбрали Толика, Азата и Лёню Вайсмана. Сергей Михалыч от чести быть членом профкома отказался за старостью лет, а Ваньку Ермошкина, который считал себя вполне достойным быть в нем, поскольку идею сегодняшнего собрания подал он, а не кто иной, не выбрали сами. С тем и разошлись, договорившись держать всё, что задумали, от посторонних в тайне и встретиться здесь через день, чтобы уже окончательно всё решить.
- Ну, Зобка, раздолби-едри твою... пошли выпьем, а? - предложил товарищу Павел, которого дуремаровская бутылка только раззадорила.
Но разобиженный тем, что не выбрали его «коллеги» в профком, послал его Иван подальше и, не прощаясь ни с кем, поплёлся в село. Остальные тоже разошлись. Последними, с трудом заведя трактор, поехали с места сбора Дуремар с Павлом. И долго ещё вместе с шумом дизеля неслась от вихляющего по дороге трактора разухабистая песня:
- Виновата ли я, виновата ли я, виновата ли я, что люблю-ю... Виновата ли я, что мой голос дро... Дуремар! Раздолби-едри тебя с трактором вместе! Канава же, куда лезешь?!
...Ночь, тихая майская ночь опустилась на село. Пахло свежим навозом, сыростью - речка рядом - первым берёзовым листом, которым за последние дни обильно укрылись все окрестные колки, дымом костров, которые дымились сейчас на каждом огороде - сжигали сухую малину, прошлогодние капустные кочерыжки, высохшую огуречную ботву - и особо пахло землёй. Той землей, что всю зиму пролежала, придавленная снегом, замерзшая, только и ждущая того дня, когда сгонит с неё яркое весеннее солнышко опостылевший снег, напоит её этой живительной влагой, отогреет, даст сигнал - давай, оживай! Хватит ждать! Пришло твоё время! И распахнется земля навстречу солнцу, проверяя свою сбереженную к этому времени силу, задрожит вся от внутренней своей мощи, загорится одним - материнством! Земля-матушка! Всё от неё, и всё - в ней. Земля не уродит, так никто не наградит! Паши не лениво - проживешь счастливо! С древнейших времен примечал народ верные в своей сути, меткие, емкие высказывания умных людей, запоминал, повторял, превращал в пословицы да поговорки. Вот она - мудрость вековая! Живи только по ней, не прогадаешь. Вот она - опора нравственная, если другой нет. Плохому здесь не научат, на зло не наставят, на ложный путь не наведут. А ведь только вдуматься... «Пёс лохмат, ему тепло, мужик богат, ему добро...». Не истинно ли это? Или вот - «добрая жена, да жирные щи - другого добра не ищи...».
... А мы и не ищем...
Глава пятая
- Не рано ли за картошку-то взялся, сосед?
Рослый средних лет мужчина разогнулся, воткнул в рыхлую землю свою лопату, повернулся к забору, из-за которого его только что окликнули. Там, опершись на изгородь, стоял старик, живший по соседству вместе со своей супружницей - бабкой Матрёной.
- Да ведь как рассудить, Пантелеич. Если с научной точки зрения, то, вроде бы, и рановато - земля ещё толком не прогрелась. А вот если с моей колокольни посмотреть - в самый раз. Я ведь на днях делом займусь - не до картошки будет. Вот и хочу поэтому все дела по хозяйству успеть закончить.
- A-а... опять в райцентр пахать поедешь?
- Ну да... Это у меня, считай, доход хоть и сезонный, но не последний, упускать нельзя. Да и привык, семь лет уж пашу там...
- А этого... зверя-то своего, как его... тьфу! Всё забываю...
- Минотавра, что ли, имеешь 3 виду?
- Ну да! И его возьмешь?
- Как же... Он мне денег-то побольше трактора зарабатывает. Не зря кормлю обжору...
Дед сочувственно хохотнул, разогнул затекшую спину, вновь с интересом взглянул на собеседника, спросил:
- А вот скажи мне, Колька, чего ты в нашей глуши-то сидишь? Ведь кроме старья, вроде нас с бабой, тут и людей-то не осталось, все после колхоза разъехались. А ты - и образованный, и культурный, и должность большую занимал - а всё сидишь здесь? Чего ждешь-то? Считай, уж ведь лет восемь, как колхоз наш кончался - снова, может, надеешься, что вернут всё? Дак это вряд ли...
Колькой этого сорокалетнего, крупной комплекции, человека мог звать только Пантелеич, на глазах которого тот прожил все свои годы, начиная с самого рождения. А так-то все звали Николаем, или даже Николаем Ивановичем - в память о том недавнем времени, когда работал он в колхозе главным зоотехником. Да вот ещё года как три трактористы райцентровские дали ему кличку «Профессор». За то, что и знал много, и порассуждать любил, и на любой вопрос ответить мог на доступном собеседнику языке. Впрочем, уважали даже не за это - болтунов-то нынче много развелось - а за то, что и работать мог не хуже их, и в технике разбирался, да и характером был подходящ. Бывало, и выпивал с ними в охотку, когда случай приходился, и выручал, когда помощь требовалась. Свой, в общем, был человек. Так к нему - как к своему - и относились, хотя общались редко, только в сезон весенней вспашки огородов. В остальное время Николай не вылезал из своего медвежьего угла - деревни Верхнемосинской, располагавшейся на самой границе района, километров за тридцать от райцентра. Деревня получила свое название от речки Мосинки, на берегу которой стояла. А сама речка вытекала из небольшого озера Мосовое, расположенного на границе леса и большого, без названия, холма, круто поднимавшегося в гору километрах в трёх от деревни.
Он родился здесь - в Верхнемосинской. Тогда - в середине шестидесятых - это была даже нё деревня, а небольшое село, в котором находилась центральная усадьба колхоза «Светлый путь». Были тут и почтовое отделение, и два магазина, и восьмилетняя школа. Работы хватало для всех. Коля окончил школу, потом - сельскохозяйственный техникум, заочно - институт. Это когда уже в колхозе работать стал - зоотехником, сначала в первой бригаде, а затем и главным. Из родителей к тому времени в колхозе трудилась только мать, которая, несмотря на свои шестьдесят с лишним, не хотела оставлять своей группы коров на молочно-товарной ферме, где всю жизнь проработала дояркой. А отец - заслуженный механизатор широкого профиля - до пенсии не дожил ровно месяц. Братья же и сестры, которых у Николая было пятеро, благополучно разъехались сразу после школы по городам и весям, устроились, кто более, кто менее удачно, завели семьи, работали и о возвращении в родные пенаты и не думали, радуясь, что сумели выбраться из постылого своего захолустья. А он... А он жизни не представлял себе без этой, теперь уже угасавшей, деревни. Родина! Он не понимал - как можно жить не там, где родился? Быть счастливым? Проснуться утром и не увидеть, как всходит солнце над тем же самым холмом, над которым всходит оно вот уже все сорок лет его жизни? Ни карьерой, ни деньгами, ничем иным нельзя было соблазнить его, чтобы покинул он своё родовое место. Вот и остался поэтому, даже когда не стало здесь ни колхоза, ни почты, ни магазина, ни школы, которые не сразу, не вдруг, но постепенно, потихоньку, в течение всего .«постперестроечного» времени ужимались, хирели, а потом и вовсе исчезли. И осталась деревня сама по себе. Кто помоложе, посильнее, тот перебрался поближе к жизни, перевез на новое место и свои дома, или просто заколотил их крепко-накрепко досками. А старики остались, но и их с каждым годом становилось всё меньше - умирали.
А раньше-то, раньше... Тридцать лет руководил бессменно колхозом Илья Борисович Кузнецов. «Светлый путь» стал при нем передовым не только в районе, но и в области о нем хорошо знали. Больше всех сдавали государству и зерна, и молока, и мяса! Какой свинокомплекс построили здесь в конце семидесятых! На тысячу свиней, полностью механизированный и по кормоприготовлению, и по кормораздаче, и по навозоудалению. Этот комплекс и решил судьбу Николая. Именно после его посещения со школьной экскурсией, когда поразила его чистота в животноводческих корпусах, тепло и уют в родильных боксах, ухоженный и довольный вид всего разновозрастного поголовья, слаженная работа механизмов, комната отдыха животноводов, где были даже цветной телевизор - вещь тогда ещё редкая - и холодильник, и аквариум с рыбками, именно тогда и решил он пойти в зоотехники.
Время шло. В начале девяностых умер Илья Борисович. А через полгода в стране начались реформы. Колхоз долго держался, гораздо дольше других хозяйств. Но рухнул и он. И за несколько лет деревня Верхнемосинская обезлюдела так, что и представить в самом страшном сне не мог никто ещё десяток лет назад. Но от осени к лету поворота, как говорится, нету. Николай, впрочем, особо не тужил. Жил он теперь один - мать умерла два года назад, так и не дождавшись ни женитьбы сына, ни внуков, которых очень хотела. Николай одиночеством не тяготился - по натуре был такой. Самодостаточный, в общем. Да и времени скучать не было. Работать любил и умел. Родительский дом поднял на крепкий фундамент, сделал пристрой, провёл воду от колодца. Во дворе - одно загляденье! И сарай, и баня, и гаражи - всё новое, в последние годы ставленное. В огороде - полный порядок, в саду - яблони, с десяток ульев. И техника есть - трактор, мотоцикл с коляской, машину в скорости брать собирался. Не только работой жил. Летом - рыбалка по времени, зимой - охота. И тому, и другому предавался со страстью, вырос на этом. В нем удивительным образом уживались и крестьянская жадность к труду, и тяга к природе, когда главным удовольствием - нет, не удовольствием даже, а потребностью! - было общение с ней. И не в компании шумной где-нибудь на пикнике или рыбалке коллективной - нет, такого общения он избегал. А вот выйти тихо пораньше утром, когда заря только-только начинает играть по далёкому горизонту, свистнуть пса, и, никуда не торопясь, не имея, в общем-то, никакой явной цели, долго-долго идти по берегу Мосинки, примечая всё, что осталось здесь неизменным с того времени, когда бегал он тут по берегу ещё мальчишкой, дойти незаметно до холма, подняться на него и, в тысячный уже раз, вновь восхититься и удивиться совершенству мира, наблюдая за восходом солнца. Так он делал часто за долгое лето...
Одиночеством Николай не тяготился, но о женщине думал постоянно. Но всё не появлялась в его жизни та единственная, что предназначалась только для него. Не было у него никаких чувств к периодически находившимся «невестам», которых регулярно подыскивала ему раньше мать, а после её смерти - тётка, проживающая в райцентре. Только это и печалило его - отсутствие семьи - но и жить с женщиной по расчету, с надеждой на то, что общие интересы, привычка к человеку, наконец, заменят со временем любовь к нему, он не хотел. Лучше уж бобылём...
Но надежды найти спутницу жизни не терял. А в остальном всё было прекрасным! Хозяйство приносило доход приличный - и мясо сдавал, и пчёл держал, и ранней картошкой торговал. Был и сезонный доход - пахал огороды в райцентре на своём тракторе. Лет уже вот семь, как каждую весну навешивал он на трактор плуг, оставлял хозяйство на стариков-соседей, и уезжал в райцентр на заработки. Да не один, а с напарником.
Напарником был Минотавр - племенной хряк-производитель чистой беркширской породы. Имя своё он вполне оправдывал, но только видом, коим был весьма страшен. Черный, клыкастый, под три центнера весом, он выглядел внушительно. А вот норовом был тих и покладист, хозяина очень любил, был к нему по-собачьи привязан и умом тоже отличался немалым - знал десяток команд, которые с удовольствием, поражая окружающих зрителей, и исполнял, когда это было надо. История его появления в Верхнемосинской, куда он прибыл прямиком из Англии, проста. Под самый уже конец колхоза, всё еще надеясь на возврат былого благополучия, выписали племенного хряка на свинокомплекс. Увы... Даже и его многочисленное потомство не спасло колхоз. Так и достался он потом Николаю - не на мясо же такого красавца сдавать? Тем более, что должен же был колхоз хоть чем-то отблагодарить своего главного зоотехника за долголетний добросовестный труд. Минотавр - а это имя дал ему сам Николай - без дела не оказался. В окружающих деревнях, а также в районном центре, свиней на частных подворьях держали немало. Породистый хряк - находка для любого, у кого подрастала свинья. Получить в придачу к мясу ещё и десяток, а то и поболе поросят, цена на которых росла с каждым годом, было мечтой всякого свиновода. Два раза в год - с расчетом на весенний и осенний опоросы - вывозил Николай своего хряка на заработки. Платили за «жениховство» немало - конкурентов не было, а содержать такого свина было непросто, это все понимали. Доход был верный! Весной его вояж в райцентр совпадал с сезонной вспашкой огородов, и тогда зеваки наблюдали интересную картину, которой, впрочем, не удивлялись, поскольку повторялась та из года в год - по улицам села не спеша ехал трактор с плугом, а за ним трусил громадный черный клыкастый зверь, привязанный к трактору двухметровым отрезком цепи, надежно удерживающего хряка от побега, к которому тот, впрочем, и не стремился, послушно следуя за своим хозяином. Кожаная, трехслойная, проклепанная шлейка, увешанная колокольчиками, элегантно смотрелась на ярко блестевшей щетине, белый пятачок и такие же ноги были чисты, и даже пахло от зверюги как-то не по-свински, а вполне нормально - прелым сеном и ещё чем-то трудноопределимым, но вполне сносным. Список «невест» лежал у Николая уже в кармане - заранее он об этом заботился - и начиналась у них хорошая жизнь! И тот, и другой с нетерпением ждали этого времени. Один утолял вечный, никогда не прекращающийся зов крови, давая новую жизнь череде идущему за ним поколению, впрочем, об этом особо не задумываясь, а лишь похрюкивая да повизгивая от удовольствия, второй - набивал карман деньгами. Деньги эти были не такими уж и легкими - за вепрем ухода было немало, да и аппетитом он отличался неслабым. Так что брал Николай деньги с чистой совестью, зная, что владельцы свиней вернут их после продажи поросят десятикратно.
Вот и сейчас, взглянув в сторону сарая, где в загоне возился сейчас хряк, ожидая скорого отъезда на заработки, Николай подумал о том, что пора бы кормить того. А пока он ещё раз покрепче воткнул в землю лопату, повернулся к старику, который, облокотившись об изгородь, ждал ответа на свой вопрос. Что ж, ответим...
- Так ведь, Пантелеич, где родился, там и сгодился. Куда мне с родины-то? Живу, не тужу, чего ещё от добра добра-то искать?
- Так это-то так... А может и не так... - старик любил поговорить с молодым соседом, которого искренне уважал, - вот бабу бы тебе ещё... Ведь один ты!
- Да, надо бы... - вздохнул Николай, - где вот только взять-то её?
Да, жену бы ему ещё, жену... Детей бы, может, ещё Бог дал, что сорок лет - не старик ведь! И почему-то верил он - всегда верил, вот уже лет двадцать - что женщина ещё будет в его жизни, обязательно будет! Что не может быть такого, чтобы ему не досталось того простого - а между тем, самого главного, в чем нуждается человек - обыкновенной любви! Не кратковременной влюбленности, вспыхнувшей под романтическим очарованием созерцания красивых форм и взаимного притяжения двух противоположных начал, не страсти, что часто основой своей имеет лишь сильное половое желание удовлетворения основного инстинкта, а утоли его - и где та страсть? - нет, он хотел любви, настоящей любви между мужчиной и женщиной, проверкой которой может быть только долгая совместная жизнь, когда и печали, и радости - пополам, когда нет никаких сомнений в другом человеке, когда в нем уверен так же, как и в себе самом. А той любви, что не стремится к супружеству и рождению детей, цена - грош. Другое дело, что не всегда возможно это в жизни, что обстоятельства порой складываются так, что становятся сильнее самых сильных, человеческих желаний. Но тут уж - как Бог даст. А надежда должна быть всегда, это Николай понимал...
Старик ушел, покряхтывая и прихрамывая - ему было уже за восемьдесят. С отцом Николая они были ровесниками, вместе росли, вместе в колхозе работали. Только Пантелеич в трактористы не пошел - он по лошадям, да пчелам специалистом был. До семидесяти лет работал, да и сейчас ещё был ничего - крепок...
Николай тоже отправился в дом - обедать. В принципе, к сезону у него всё уже было готово. Трактор с плугом только и ждал того часа, когда можно будет стрекотнуть «пускачом», заурчать потом ожившим дизелем - и в путь! Дело ждёт, настоящее дело! Вспахать под сотню, а то и более, огородов непросто, совсем непросто, ни для человека, ни для трактора. Попотеют и тот, и другой. Да разве боятся они этого? Нет, хуже, гораздо хуже безделье, пусть даже и обеспеченное деньгами, роскошью, какими-то искусственно выдуманными потребностями - всей этой имитацией жизни - не надо нам этого! Дела дайте, дела! Вот что нужно и машине, и человеку. Захиреет, заржавеет всё- без настоящего дела, без реализации заложенного в нем потенциала, умрет, так и не узнав, на что было способно. Жизнь - в движении, в достижении цели, в преодолении трудностей! Другой нет, и не будет. А созерцание... Оно грустно по своей сути. Созидать, мы должны созидать! А уж кто что - это по возможностям и способностям. Один построит дом, другой - город, а третий взвалит на себя ношу ещё покруче. Каждому своё. Своя цель, свой путь к ней...
Николаю такие мысли приходили в голову частенько. Его одиночная жизнь в умирающей деревне не угнетала его. Он чувствовал полноту своего бытия, его смысл. Он видел, что пользуется благами, создаваемыми коллективным трудом сообщества людей не даром, что он тоже приносит пусть небольшую, но пользу, возмещая, отдавая взамен не меньше того, что берет сам. Его труд нужен не только ему, он это понимал, и был рад тому, что понимает. Из такого незаметного ежедневного труда миллионов и складывается организованная - лучше или хуже, но организованная, а не хаотичная - жизнь общества. И осознание этого было ему приятным...
Зимами он много читал философской литературы, стараясь понять - что стоит за ней? Нужно ли человеку знать то, что открылось ранее другому, и что сумел тот облечь в более или менее понятную форму своего осознания бытия? Нужны ли чужие откровения, чужие открытия, чужой опыт и чужие озарения? Где истина? Принять ли на веру уясненное другими или додумать, пусть коряво, да по-своему? Думал много...
Прежде чем пообедать самому, он решил накормить хряка. Тот, радостно похрюкивая, уже ждал хозяина. Николай вылил в корытце ведро пойла - смеси вареного и растолченного картофеля с запаренным дробленным зерном. Свин тут же сунул в посуду свою клыкастую пасть и громко зачавкал вкусным варевом! Николай почесал ему холку, похлопал по спине, сказал негромко:
- Скоро, дружок, поедем... Дня еще три подождем, дела все закончу, и тронемся. Ты как? Готов?
Тот только чавкал, с удовольствием набивая свою вечно ненасытную утробу. Николай осмотрел загон - всё ли в порядке? - вернулся в дом.
На обед у него сегодня была половинка вчерашнего тушеного кролика, запеченный в духовке картофель, домашний хлеб, который он выучился печь сам, и чай. Не спеша накрыв на стол, он сходил в большую комнату и включил магнитофон. Есть под музыку у него давно вошло в привычку. Причем, любил классику. Сам пришел к ней, уже став взрослым. В последнее время завел хороший музыкальный центр, коллекцию музыкальных произведений постоянно пополнял. Шуберт и Гайдн, Вивальди и Чайковский, Дебюсси и Брамс - без музыки он уже своей жизни не представлял. Вот и сейчас, с удовольствием поглощая сочную холодную крольчатину, он с наслаждением отдался фортепианной мелодии Бетховена в исполнении великого пианиста. «К Элизе» - так назывался этот небольшой трехминутный этюд. Он успел съесть кролика, когда мелодичные переливчатые звуки, объединенные силой души и талантом автора в одно гармоничное целое, наконец закончились, наполнив сердце легкой печалью' о все никак не сбывающейся мечте о любви. Но тут грянул орган! Бах со своей «Токкатой» тут же заставил забыть его о только что посетившей грусти, наполнив все пространство вокруг такой силой, таким напором, такой верой во все, чем живет человек, что ничего, кроме радостного чувства предвкушения скорой победы у Николая не осталось. Он скоро поедет на дело! Он нужен людям! Он заработает деньги! Он преодолеет все препятствия! Он сам строит свою жизнь - он независим! Все впереди, все! И женщина тоже...
Николай налил в чашку чаю, отрезал ещё кусок хлеба, с аппетитом стал есть теплую картошку, очищая её от подгоревшей местами кожуры. На кухне, как и во всем доме, был порядок - постель застлана аккуратно покрывалом, полы чистые, посуда стоит каждая на своем месте. Беспорядка хозяин не любил ни в чем, и времени на уборку не жалел. «Почем нынче огороды будут? - думал он, не спеша заканчивая свой обед, - в прошлом году по пятьсот за огород давали, вроде...». Впрочем, дешевле не будет. Райцентровские трактористы ребята ушлые, своего не упустят. Как там они нынче? Азат, Толик, Пашка этот матерщинник? Сергей Михалыч жив ли? Старик ведь уже, а все ещё с трактора не слазит. А вот его отец... Николай вздохнул - без отца он жил уже ровно столько, сколько прожил и при нем. И чего бы не пожить тому бы ещё хоть... Да хоть сколько! Вон и Пантелеич жив, а вот отец... Все профессия окаянная...
Отогнав грустные мысли, он ещё раз прикинул, всё ли у него готово к предстоящему сезону. Да вроде всё. Трактор отремонтирован, даже распределитель нынче весной новый поставил, плуг в порядке, солярки запас на пару дней есть, а там с заправки брать будет. Куда на постой встать в первый день - тоже известно, к Пахомычу. Он уж пять лет поросятами торгует, первый дока по этому делу. Свин здоров, сам тоже ничего - в общем, проблем нет.
Николай открыл створки окна. Весна! Наконец-то пришло время настоящего дела! Оно, конечно, и зимой неплохо, в тепле да сытости, но надоело. Работы он хотел, работы! Что огороды! Это ведь так, начало только. А потом на все лето - подъем в пять, ко сну - заполночь. Стройка, картошка, сенокос, скотина, пчелы, ремонт техники, работы по дому - и нет ничего приятнее в конце дня, как упасть без сил на кровать, забыться на минуту, почувствовать, как уходит усталость, а с утра вновь за работу! Каждый день видеть, как на глазах меняется к лучшему твоя жизнь, как достигаются цели и совершаются дела - это ли не радость? Паши не лениво - проживешь счастливо! Из многих поколений его предков-крестьян лишь ему первому выпало счастье стать свободным человеком на свободной земле. Века крепостного права, жесткий диктат мирской общины с её неприятием индивидуализма и своемыслия - это досталось прадедам. Дедам да отцам в двадцатом веке выпала тоже незавидная доля - поманили большевики свободой, да недолгой она была - согнули в бараний рог крестьянина покруче, чем при царях. А воли, всегда человеку хотелось воли! И вот - свершилось! Вот она, свобода! Живи, трудись, строй планы, ставь цели, не оглядывайся ни на кого, делай, что хочешь. Но - цени, что имеешь! Не жалуйся, не ропщи - сам теперь за свою жизнь в ответе. Никто тебе ничего не должен , ни по большому, ни по маленькому счету. Это - цена свободы, а цену имеет всё. Пот, кровь и слёзы - другой валюты судьба от человека не возьмет. Не хочешь крови и слез - потом своим заплати за хорошую жизнь, за достаток, за независимость свою и уверенность в будущем. И Николай понимал это...
Глава шестая
Утро в райцентре начиналось всегда одинаково – с мычания коров, которых хозяйки, подоив, выгоняли за ворота. Те, постояв там некоторое время и дождавшись подхода всё более увеличивавшегося табуна, вливались в него и теперь уже вместе со всей массой других коров, овец и коз не спеша брели за окраины села – на выделенные сельсоветом пастбища. И вновь на улицах устанавливалась тишина – теперь уже до тех пор, пока дети не начнут уходить в школу, а взрослые на работу – всё это начиналось примерно так с полвосьмого и длилось до девяти, после чего улицы снова пустели – кому теперь ходить-то, все уже разошлись по своим делам.
Пашка Раздолби-Едри с утра решил заняться ремонтом тормозов на своём тракторе – клинить стал правый. Поддомкратив, а затем сняв заднее колесо и с трудом откатив его к стенке сарая, он стал разбирать тормоз, справедливо полагая, что шарик, который раздвигает тормозные диски, надо просто промыть и хорошо смазать – вот и не будут тормоза клинить. Руки привычно делали работу, а мысли всё крутились по поводу уже вот-вот должного начаться сезона – пора подходила. После первой их сходки, когда решили они образовать на период работы на огородах свой тайный профсоюз, прошло три дня. За это время собирались они два раза и полностью обговорили все важные вопросы, касающиеся будущей работы. И село на участки разделили (споры были, конечно, но договорились всё же), а о ценах решили так – бери сколько хочешь, участок твой, что хочешь, то и делай. Минимум установили – семьсот рублей за средний огород. Насчёт приезжих трактористов так решили – свой участок защищай сам, как хочешь, если же стал свидетелем конфликта своего с «чужаком», то помоги – морально или физически, если уж совсем до драки дело дойдет, тут уж сам, как хочешь поступай, соизмеримо с совестью и настроением. С ремонтом решили друг другу помогать, из своих запасов создали общий фонд запчастей на время работы. Собрали денег на две взятки – инспектору Гостехнадзора, чтобы затянул тот с техосмотром для деревенских трактористов, и в ГАИ, чтобы не пропускали те в село деревенских «шабашников» на своих тракторах. Повод найдут, отсутствие техосмотра тут тоже роль сыграет не последнюю. В общем, что могли – сделали. Постановили так же, что б по селу зря не ездить, народ не баламутить, а на просьбу вспахать на чужом участке отвечать неопределённо, ссылаться на занятость, на очередь, но про свой сговор, про делёж села на участки – никому ни слова. Тайна! Почему это было важно, чтоб держать всё в тайне, об этом особо не думали, но всё-таки так надёжнее было, и шансов на успех больше. Да и интереснее. Тайный профсоюз трактористов! Во как! «Причешут» они нынче огородников, знатно «причешут». Молодец Ванька, надоумил. Внёс ещё он на последнем собрании такое предложение – составить «черный список» из будущих клиентов, и ни за что им не пахать никому ни за какие деньги. В список каждому из членов их нового «профсоюза» можно было внести только одного хозяина подворья, ранее каким-либо образом обидевшего пахаря в былые сезоны – недоплатил договорённую сумму, или вообще не отдал долг, упросив вспахать огород пока без оплаты, или груб был, или всё это сразу. Каждый год пахари с такими «неадекватами» встречаются – вот давайте, мол, нынче их и прижучим, пусть побегают. Согласны были не все, но большинством голосов решение приняли. Решили ещё – по предложению Толика – заочно в свой профсоюз принять и Кольку Профессора из Верхнемосинской, тот каждую весну в райцентр пахать приезжал, и на его долю участок тоже в селе выделить. Иван был против, конечно, но слушать его не стали. На этом и разошлись. Вчера это было…
Весна тем временем с каждым днём всё больше и больше набирала силу. Уже начинали на черёмухе открываться нижние цветки в гроздьях – первый признак того, что пахать скоро уже будет пора – полностью покрылись зеленью ещё неделю назад стоявшие с голыми ветками берёзы, обильными рядами растущие по улицам села, посаженные здесь лет пятьдесят назад, всё громче по вечерам квакали от реки лягушки, всё заливчивей и задорней пели птицы в заросших кустами сирени палисадниках – май подходил к середине, свершалось самое главное в годовом цикле природы, начинался новый круговорот во всём живом в ней – от последней травинки и мелкого жучка-паучка…
Другие трактористы тоже в этот день с утра почти все занимались своими тракторами – важнее дела для них сейчас не было. Впрочем, серьёзного ремонта никто не вёл – до последнего дня с этим не тянули, раньше всё было сделано. А сейчас так, мелочи – зеркало подтянуть, лампочку в поворотнике заменить, отстои с топливного фильтра и насоса слить, центрифугу почистить, масло в воздушном фильтре – да и в других местах тоже – проверить, плуг подварить-подкрасить.
Один Ванька Ермошкин в это тихое солнечное майское утро ничего не делал – лежал он в чулане, оборудованном у него к лету, как жилое место, «болел». С похмелья, конечно. Давило в затылке, стучало в висках, во рту тоже было нехорошо, но встать, сходить на кухню выпить стакан воды сил не было. Пошарив по рядом стоящему с кроватью столику и нащупав пачку «Примы», он закурил, страдальчески сморщился, перевернулся на спину, закинул руку за голову, подложил ладонь под затылок. Вроде отпустило малость. Попросить у матери самогону? Не даст ведь зараза, хоть ты умри тут…
- Мамка! – всё же не вытерпел, крикнул, хоть и знал заранее, чем всё кончится, - эй, мать, ты дома?
- Чего тебе? – Мать, вытирая руки о фартук, вошла в чулан.
- Налей стаканчик, а? – просительно сказал Иван , - болею, видишь…
- Ага, сейчас, уже бегу, падаю уже… - мать, уперев руки в бока, и чуть наклонясь вперёд, угрожающе закончила: - Нечего пить было, бестолочь! Все люди, как люди, вот-вот пахать начнут, да уж начали, наверное, ты один только бока с похмелья пролеживаешь! Вот навязался, ирод, на шею на старости лет! Вставай, ну! Иди, трактор делай! Разлёгся среди дня! Вставай, кому говорю, не то вот палку щас возьму да так отхайдакаю! Знать будешь, как на деле пить! Всю зиму ждали огородов, ждали, вон баню перекрыть надо, печку в доме переложить, забор опять же падает – а ему хоть бы что! Вставай, ирод, ну!
«Эх, зря позвал…»: - с сожаление подумал Иван, но с кровати быстро поднялся, поскольку характер материн знал хорошо и от обещания той взяться за палку до реализации этого обещания времени могло пройти совсем немного – от настроения зависело. Лучше уж не искушать судьбу…
Кое-как одевшись и умывшись под висевшим на кухне рукомойником, вытерев лицо и руки, сел за стол. Есть не хотелось, но с матерью лучше нее спорить. А та, недовольно фырча и что-то бормоча себе под нос, сунула на стол с его краю сковородку с яичницей, тарелку с несколькими кусками хлеба, дощечку с порезанными вкривь и вкось ломтиками сала и поставила стакан с чаем.
- Жри вот да иди работай! Пахать-то не звали ещё?
- Нет, рано пока, - с неохотой ковыряя вилкой в яичнице ответил сын, - завтра-послезавтра, к выходным ближе, я думаю, начнут.
- Вот, а ты пьёшь да дрыхнешь! А люди-то не спят поди! Ждут! Готовятся!
- Да уймись, мать! И у меня всё готово, хоть сейчас сяду да поеду. Некуда только, не пашут ещё, рано…
Делать нечего, придётся к Отцу идти, надо ведь похмелиться-то. Денег нет, куда ещё – только к нему. Иван вышел из-за стола, так толком и не поев – с души воротила любая еда – надел куртку-ветровку, вышел во двор, прикрыл калитку, и двинулся вниз по улице. Отец жил не далеко, не близко, а у самой речки, на краю последней улицы села…
Как по-настоящему звали этого, уже достаточно пожилого человека, никто не знал – «Отец» и «Отец», так все и звали. Был он приезжий, поселившийся здесь с женой, невзрачной и тихой, ничем не примечательной на вид женщиной, лет вот уже как десять-двенадцать. Откуда приехал, кем был по профессии, каким ветром его сюда занесло – никто не знал, да и знать не хотел, никому это было не интересно. А вот что у Отца всегда – хоть с раннего утра приходи, хоть заполночь – опохмелиться можно, это знали. И пользовались. Никаких денег с выпивох Отец никогда не брал, сам не пил, но самогон гнал отличного качества, запас у него был всегда, не было случая, чтобы страждущий человек к нему с надеждой и в последних силах пришел, да не солоно хлебавши ушёл – не было такого. В любой час дня и ночи приходи – сто пятьдесят грамм нальёт, закусить чего-нибудь непритязательного вроде квашеной капусты или отварной холодной картошки предложит – и иди с Богом дальше. Второго стаканчика, как не проси – не нальёт. Это уж знали. Не пить сюда люди ходили – лечиться, когда совсем уж край был. Говорили, что Отец сам был алкаш тот ещё, много лет назад «зашитый» да закодированный. Поэтому и не пьёт сам. Да ладно, нам-то что… Похмелиться у него всегда можно, вот главное. Разве такого понимающего человека можно не уважать?
Вот к Отцу-то и отправился Иван Ермошкин этим, уже совсем не ранним утром, к человеку, которого хорошо знал, поскольку услугами его «шалманчика», как звали дом Отца все окружные выпивохи, много лет пользовался и довольно часто.
В отцовском шалманчике в это утро было многолюдно – пятеро субъектов разной степени опьянения и похмелья сидели сейчас на лавке за столом под большим навесом, что устроен был за баней в стороне, обращенной к саду. Место было укромное, с улицы не просматриваемое, в тенёчке. С одной стороны к навесу подступали кусты малины, с другой росла высокая черёмуха, перед столом же была большая лужайка. Красивое место, уютное. Выпивохи, замахнув свои законные сто пятьдесят, редко уходили сразу, долго ещё сидели за столом, размякнув, вели беседы, курили. Отец никого не гнал, сам сидел с ними, слушал, говорил редко, улыбался в густые усы ещё реже – был человек более замкнутый, чем открытый. Никого это, впрочем, никак не занимало – молчит и молчит, его дело, лишь бы самогону наливал вовремя…
В этот раз Ванька успел как раз кстати – только что вынес хозяин из дома большую стеклянную бутыль-четверть и не спеша направлялся к бане, под навесом которой его с нетерпением уже ждали. Под приветственные и довольные возгласы четверть – почти полная, кстати, трёхлитровая с лишним бутыль с узким горлышком – была водружена на середину стола. Тут же стоял известный всем мерный гранёный стопятидесятиграммовый стакан, лежал на тарелке нарезанный кусками хлеб, стояла солонка, рядом – горка перьев зелёного лука. Стол был готов. Вот хозяин налил первому, второму, третьему – дошла очередь и до Ивана. Большими глотками вылив в глотку крепко отдающую сивухой жидкость, он поспешно сунул в рот шепотку лука, потыкав его перед этим в солонку. Взял со столешницы кусок хлеба, с удовольствием стал жевать, чувствуя, как тёплая волна пошла по всему его телу – с головы и до ног. «Ещё бы стакан тяпнуть, - промелькнула мысль, - но не даст ведь паразит старый…».
За столом, между тем, воцарилась полная гармония – опохмелившийся люд шумно выражал хозяину свою благодарность и почтение. Закурили, откинулись к стене бани, блаженствовали, чувствуя, как быстро проходят все симптомы похмелья, как уходит боль и возвращаются силы, как поднимается настроение. Один Ванька Ермошкин зло поглядывал на хозяина, сидевшего тут же, тоже невозмутимо потягивавшего свою сигарету, стряхивая время от времени пепел прямо в траву под столом. «Ну что, жалко ему что ли еще стакана? – сам себя настраивал он на скандал, - ну налей, жмот, ещё по разу, дай людям по-настоящему…». Чего «по-настоящему» он определения не нашел, отчего ещё более озлился. И решился, наконец, на открытый «бунт на корабле»:
- Слышь, батя, же жмись, налей ещё, а?
Сидящие за столом удивлённо уставились на нахала – не знает, что ли порядка? Только по одной можно, но зато всегда. Конечно, никто бы не отказался сейчас и ещё добавить… но… не нальёт Отец, нечего и мечтать. А Ванька зря бузу подымает, ох, зря…
А тот, сидя на лавочке, уперев руки в бока и покачиваясь вперёд-назад, продолжал:
- Ты ведь сам алкаш бывший, мы ведь знаем. Поэтому понимать должен состояние. Чего тебе – жалко? Да мы тебе заплотим – потом, как деньги будут, да, братва?
«Братва» неуверенно мялась, не зная, как себя вести при таком раскладе. А вдруг да на самом деле выгорит? Нелишне бы. Но и Отца сердить тоже не резон. Он их поить не обязан, закроет свой «шалманчик» - где опохмеляться-то будем? В общем, неопределённо покачивая головами, причмокивая, а кое-кто и поддакивая, поёрзывая на широкой лавке – молчали. Все глядели на хозяина – что он скажет теперь?
- Я не алкаш, - невозмутимо ответил тот, так же спокойно покуривая, привалившись к стене бани, – и не был им никогда…
- А чего не пьёшь тогда? Ладно, не ври, знаем…
- Знаешь ты «дуду на льду», вот чего ты точно знаешь, - хозяина трудно было вывести из невозмутимого состояния. Но Ваньку остановить теперь было уже трудно:
- Не алкаш? Не завязанный? Докажи тогда!
- Чем же я тебе это докажу?
- А вот налей себе да выпей! Ежели не алкаш, то выпьешь и ничего тебе не будет. А если нельзя тебе, так и скажи, людям головы не морочь…
«Люди», с интересом слушая разговор, оживились ещё больше – а ну-ка, чья возьмёт?
- Ну давай тогда спорить, чего же даром-то время терять, - хозяин встал, а ростом он был не маленького, - говори, чего хочешь, если выиграешь?
- Вот эту четвертную, полную, - указал Иван на большую бутыль, стоявшую на столе, на содержимое которой с вожделением поглядывали все сидящие под навесом – кроме самого хозяина, конечно.
- Ладно, согласен. Ну, а ты, если проиграешь – всё, про меня забудь, дороги тебе сюда больше не будет. Ясно?
- Погоди, а если ты сейчас выпьешь, а потом остановиться не сможешь – а ты не сможешь, если алкаш завязанный – то кто выиграл?
- Ты. Вот если я сейчас стакан этот выпью, а завтра вы снова ко мне явитесь, а я с утра уже «загулял» – четверть твоя. Но ежели трезв буду – извини, ходу тебе сюда больше не будет. Ну, давай руку…
Ванька, видя уверенность хозяина, уже малость стушевался – как бы не проиграть да доступ к «шалманчику» не утратить. Но отступать было поздно, лицо потеряешь перед товарищами – протянул руку:
- Ну, давай, пей…
- Погоди. Дай порядок соблюсти. Мать! – крикнул хозяин в сторону дома, а когда оттуда выглянула жена, попросил: - принеси-ка, Маша, сала нам, да чаю поставь…
Через десять минут всё было готово. Хозяин налил в стаканчик самогона, уложил на ломтик хлеба пару кусков солёного сала, сверху положил три перышка лука.
- Ну, гляди, - с усмешкой сказал он Ивану, - гляди, да учись, как пить-то надо…
Сверкнул на солнышке взлетевший ко рту стаканчик, выплеснул прямо в глотку хозяин свой самогон, проглотил одним движением кадыка, выдохнул, крякнул, понюхал свой бутерброд, откусил от него приличный кусок, сел, стал не спеша жевать, оглядывая всех весёлым взглядом, прожевал, сказал, чётко отделяя слова:
- Иди, Иван, да приходи завтра поглядеть на меня. Там и решим, кто проиграл, кто выиграл. А вы по такому случаю, - обратился он к сидевшим за столом пятерым собутыльникам, - можете допивать…
- Э-э! А я? Отец, ты чего это дискриминацию разводишь? Я тоже хочу… - разобиженный Ванька растерянно уставился на стол, за которым обрадованные таким решением хозяина выпивохи уже торопливо наливали себе из на глазах пустеющей бутыли самогон, - чего это так? Несправедливо!
- Здесь я решаю, что справедливо, а что нет. Давай, иди, не мозоль глаза… - хозяин твёрдым взглядом оглядел Ивана с головы до ног, - завтра приходи, налью в последний раз…
«Блин, ошибся я кажись…» - под смешки и шутки бывших товарищей пошел Иван Ермошкин понуро к калитке. Не выдержал, оглянулся – пирушка за столом продолжалась. Все были веселы, одному ему опять не свезло! Вот ведь жизнь собачья!
Глава седьмая
Сергею по жребию достались семь улиц села в его верхней старой части. Пахал он раньше там кое-где – звали в былые годы. И постоянных уже клиентов с той стороны тоже было уже с десяток. Так что землю той стороны знал – неплохая, черная, легкая, пашется в сухие годы отлично, без комков. Пониже, на двух улицах, было хуже, твердый суглинок там встречался чаще чернозёма, но это тоже было не критично. Трактор у него был готов, бак топливом заправлен, вот начать бы уже – да не зовут пока. «Поеду, хоть так прокачусь, пусть посмотрят, может, кто и надумает…», - подумал он и пошел в дальний конец двора, где стоял его верный «Беларус», старый, но надёжный друг и помощник, верный соратник в жизненной борьбе.
Подойдя к трактору, Сергей с любовью погладил того по капоту, затем, вскочив на переднее колесо, проверил воду в радиаторе, масло в бачке гидроусилителя, спрыгнул, включил «массу», полез в кабину. Дизель у трактора был «стартерный», заводился ключом, так же, как и любая легковушка. Зимой отсутствие «пускача» - пускового маленького бензинового двигателя, которым и крутят при заводке двигатель трактора – конечно, проблем добавляло. Но сейчас, в тепло, от стартерной заводки были одни плюсы. Сергей сел в мягкое, накрытое овечьей шкурой, сиденье, привычно протянул руку к кнопке стартера – двигатель, крутанув коленвал не больше трех-четырёх раз, завёлся, выбросив из глушителя вверх облачко дыма. Тут же запахло сгоревшей соляркой – самым прекрасным запахом, ещё чем-то своеобразным, но привычным, и, в общем, приятным. Поехали! Подняв плуг, Сергей стал задним ходом выезжать со двора…
Прокатившись по одной улице сверху донизу, он свернул в проулок и выехал на другую, поехав теперь обратно вверх. Никакого интереса его трактор у обитателей ни той, ни другой улицы не вызывал. Ну это ладно, нормально, на иное он и не рассчитывал. Э-э, нет! Вон мужик рукой машет, просит остановиться. Ну, что ж, может и начнём сегодня. Он остановил трактор, затянул рычаг ручника до отказа, вылез из кабины.
- Здорово! – Подошедший протянул руку. Сергей его мельком знал, вернее, просто видел раньше, а так общаться не приходилось. Но это сейчас значения никакого не имело.
- Здорово, - он крепко пожал протянутую ему ладонь.
- Чего, уже пахать начал?
- Да вот, думаю начать. У тебя как, сохнет огород?
- Пойдём посмотрим? Вроде бы уже и высох, но ты-то лучше знаешь…
- Давай…
Сергей заглушил трактор, торопиться ему было некуда, хозяин огорода вроде бы тоже имел желание пообщаться – ну, пойдём. Весной на огородах тракторист – главный человек, это всякий знает. Вообще, домохозяева на время огородных работ делились на две неравные группы. Первые, которых было больше, откровенно сразу заявляли, что в земле ничего не понимают, в сроках и методах вспашки не разбираются, тракторист для них авторитет абсолютный в этих вопросах. С такими пахари дело иметь любят. И совет дадут с какого конца огород лучше пахать, и вдоль или поперёк, и посетуют, что земля ещё «сырая» или, наоборот, «пересохла». Могут посоветовать подождать день или два, или наоборот, пожурят за то, что «пересушил огород», не позвал раньше. Дадут ещё советов – как от проволочника избавиться, как сорняк выводить, в какой год пахать поглубже, а в какой помельче. И ко взаимному удовлетворению останутся в полном согласии. Да и заплатит такой домохозяин не скупясь, с него можно не стесняться спросить цену и повыше средней. А вот другой тип – «знаток», назовём его так – совсем даже лицо противоположное. Этот сам всё знает – и про землю, и про сроки, и про все методы. Он тракториста слушать не будет, он сам его всему готов научить и насоветовать. И что плуг у него отрегулирован неправильно тут же укажет, и борона не под тем углом навешена, и не на той скорости пахать надо, не на шестой, а на шестой пониженной. И вот у него тут ещё в низу огорода яма, надо так вспахать, чтоб её не было, выровнять огород, в общем. Вот к таким отношение иное. Кто поумнее, да поспокойнее из трактористов, тот больше молчит, с хозяином соглашается – тот ведь деньги платит, чего с ним спорить-то – и сделает, как тот хочет, «хозяин – барин», мол. А вот Пашка Раздолби-Едри, Дуремар, а особенно Ванька Ермошкин – уж эти таких «знатоков» терпеть не могут. До драки у Ваньки на двух-трёх огородах за сезон обязательно доходило. А уж до ругани матерной – это и считать нечего, каждый день на одном-двух огородах так работа заканчивалась. Да и то сказать, трудно тут и спокойному-то человеку удержаться, если клиент попадёт из «знатоков», да ещё нервный по натуре. Ведь как бывает? Нанял человек трактор, цену спросил заранее, согласился на неё, ворота открыл, со двора в огород тоже воротчики распахнул – ну и всё, иди, чай пей, без тебя всё тут вспашут в лучшем виде. Так, многие и делают. Ни себя, ни тракториста зря не изводят. А другой раз попадётся такой, что не только глаз не спустит с трактора за всё время пахоты, так ещё начнёт из конца в конец по огороду бегать, чего-то показывать, руками махать, чуть-ли не под трактор вот-вот угодит. Сергей или Толик, Лёня Вайсман или Азат, к примеру, в таких случаях, хоть и чертыхаясь в душе, трактор в борозде остановят, выйдут, поинтересуются вежливо – чего уважаемый хочет? Выслушают, ответят резонно, успокоят, или, если желание хозяина вполне обоснованное – согласятся. Но Иван Ермошкин был не из таких рохлей. Он тоже останавливался, но из трактора не выходил, а, открыв дверцу и свесившись из кабины, другой рукой держась за руль, начинал орать так, что перекрывал шум дизеля:
- Чего ты мне тут показываешь, чего?! Сам я не вижу, что ли! Мать твою за ногу, в душу, в царские двери, сбоку и сзади! Чего!? Да я двадцать лет землю пашу, ты меня учить будешь?! Пошел вон с дороги, мать-перемать и так, и этак!
Заканчивались такие «энцинденты», как называл их сам Ванька, по-разному. Бывало, что испуганный таким напором хозяин убегал с огорода и больше на нём не появлялся, а деньги после окончания работы выносила его жена, совала их в руку «хаму» и без слов уходила. А бывало, что и дракой заканчивалось. Но уроков для себя Иван не делал, виноватым себя никогда не признавал, а «знатоков» этих, как он сам говорил, учил и учить будет! Ишь, чего удумали - ему указывать, как пахать! Ему, Ивану Ермошкину!
Сергей с хозяином прошли в огород. На вид он был вполне сухим и готов к вспашке, вон и сорняки уже пошли. Сырых мест не было видно, даже по углам, где обычно дольше сохнет. Но это могло быть и обманчиво. Бывало, что сверху вроде сыровато ещё, а начнёшь пахать – хорошо земля рассыпается. Или, наоборот, сверху сушь сушью, а как пойдешь бороздой, так за плугом не только комки, пласты целые валятся. Это уж Сергей знал, не раз с таким сталкивался, опыт у него уже был.
- Дай-ка лопату, посмотрим, как там дальше…
Хозяин быстро сбегал за лопатой к садку, принёс.
Сергей копнул на полный штык мягкую податливую землю, поднял её на полметра, сбросил комок вынутой почвы, та шлёпнулась, разбилась от удара о землю, разлетелась брызгами на мелкие комочки в стороны. Нормально, пахать можно. А влажная земля так бы вязким комком и упала с лопаты, тут уж сразу видно – рано ещё пахать.
- Здесь нормально, сам видишь, - сказал Сергей, - давай по углам еще проверим.
Проверили по углам. И здесь было тоже приемлемо, кроме одного, самого низкого, куда стекала вода после таяния снега со всего огорода.
- Да здесь всегда сыро, - торопливо сказал хозяин. – Ну так чего, вспашем тогда? Мне послезавтра на работу ехать, жена одна останется, лучше уж отвязаться от картошки. Тем
более вроде тепло обещают на неделе…
- Ладно, открывай, - Сергей, отдав лопату хозяину, пошел с огорода.
Тот поспешил во двор, открывать ворота, но на полпути остановился и обернувшись к идущему сзади Сергею, спросил:
- А… насчёт денег-то как? Сколько приготовить?
- Семьсот… - стараясь казаться равнодушным ответил Сергей, спокойно идя дальше, всем своим видом демонстрируя, что цена, мол, стандартная, известная, дешевле не будет, так что соглашайся, пока выше не стала…
- Хорошо, - сказал хозяин и побежал к воротам, - заезжай!
Сергея это порадовало, первый огород, как-никак – и без проблем на хорошую цену согласились. Ну, вспашем и мы хорошо, постараемся…
Оставим Сергея пахать свой первый в этом сезоне огород, силой своего воображения давайте-ка взлетим повыше, да глянем на село сверху, ну, вот как птицы, например. Большое оно, от края до края десять километров ровно. Вон в центре церковь стоит, старинная, высокая, без колокольни, правда, которую в тридцатые годы снесли, но всё равно красивая. Говорят, восстанавливать будут. А вот центральная улица протянулась прямой линией сквозь всё село от края и до края. Вниз от неё, к реке, пошли поперечные улочки. Много их, за тридцать, наверное, будет. Дома на них почти все ещё старые, в советские времена строенные. С шиферными крышами, с верандами, с сараями и банями во дворах. Живут тут люди ещё по старинке, скотину держат, огороды полностью засаживают картошкой и кормовой свеклой, капустой, морковью, луком. Но есть на этих улицах уже и новые дома, построенные в последние годы. Строят их либо предприниматели, либо чиновники, либо те работяги, что на вахтах северных по полгода дома не бывают. Дома большие, красивые, все разные и по форме, и по отделке. Сараев уж тут во дворах нет, беседки только да «альпинарии». И в огородах уже сажают мало чего, отдав из него хорошую половину , а то и больше – под сад с яблонями, сливами, да лужайками с водоёмом и скамеечками. Да, по-другому жить народ в селе начинает, по-другому.
Но это старые улицы, ещё многие которые до войны застраивались. А вот в селе и новые есть, которые в другую сторону от центральной расположены. Идут тут сначала дома многоквартирные, панельные, их ещё в начале семидесятых построили. Затем дальше село пошло расти, новыми улицами, и тут уж всё по-другому, чем в старой части. Там и участки-то были большими – по пятнадцать-восемнадцать соток, и улицы широкие, здесь же уже экономить стали на земле. Восемь-десять соток под хозяйство – уже хорошо. Да и улицы поуже. Но дома зато какие – деревянные если и есть, то только из бруса, рубленных же из брёвен нет ни одного. Из кирпича, из блоков, да и каркасные уже пошли – если деньги есть, хоть как строй, как душа пожелает. Строят ведь по-разному дома. Соизмеримо с тем, кто ты есть и что ты можешь. Но основных способов четыре. Во-первых, как было уже указано – строят деньгами. Самый быстрый способ и самый лёгкий, если денег в достатке, хозяин не скупой, каждую копейку не жалеет и расходы на дом его не расстраивают – знает, окупятся. Уютом, покоем, семейным счастьем, тихой ежедневной радостью бытия, уверенностью в завтрашнем дне, удобствами и комфортом. Второй способ – строить руками. Таких домов тоже в селе немало построено. Строят их дольше, иногда на десяток лет стройка затянется, если с деньгами не густо. Но строят основательно, надёжно, крепко – для себя, как говорится. Эти хозяева-умельцы всё могут – и фундамент залить, и кладку выложить, и крышу закрыть, и отопление провести, и стены утеплить да отделать, и электрику своими руками устроить. Тут только на материал расходы. Да и здесь самые «хозяйственные» сэкономят – на камне для фундамента, что сами соберут в карьерах брошенных, на пиломатериалах для крыши, потолка и пола. Возьмут делянку, напилят леса, вывезут, на пилораме распилят на брус, на доски, а остатки ещё на дрова людям продадут. Если ещё и свой трактор в хозяйстве есть, то совсем дёшево по сравнению с покупными материалами встанет. Существенно затраты снизят, в разы. Но уж работы зато сколько – спать-то некогда. Только с вахты вернулся – запрягайся в свои дела. И паши, и паши, и паши. А куда деваться? А с другой стороны – чего делать-то? У телевизора лежать? Пить? Рыбачить? Нет, уж лучше строить. Тяжело, конечно, зато радости сколько на результаты своего труда смотреть. Это ведь не только работа, это творчество. Всем доступное, кстати. Нет средств на новый дом, так хоть забор новый поставь, баню отремонтируй, в доме опять же, что можешь замени – так и пойдёт дело, а там, глядишь, и до новой стройки дойдёт.
Следующий способ, каким строят дома – «положением». Это только начальникам производственных организаций и чиновникам доступно. У начальника в руках вся материальная база большого производства. Всё в руках, всё пойдёт в дело. Где-то подешевле выписал материал, где-то что-то списал с баланса, да присвоил, транспорт опять же свой, да и работников можно со своей организации нанять, а платить им из фондов предприятия, не из своего же ещё кармана это делать. По-разному исхитриться можно – от степени «бессовестности» и «бесстрашия» зависит. А чиновнику строиться помогают этими же способами эти же начальники – за покровительство в своих делах, за нужные решения в их пользу. «Мафия», одним словом. Мелкая, конечно, по сравнению с настоящими-то «дельцами», но дела свои делают. Кто-то их осуждает, кто-то завидует – в селе всё на виду, шила в мешке не утаишь. С другой стороны – а коснись самого, не попользовался ли бы сам? Вот положа руку на сердце? Слаб человек, слаб перед соблазнами, пока на месте другого не был, осудить его легко, но сам-то ещё может и не то бы творил, окажись там…
Последний способ строительства дома самый тяжелый, трудный и долгий – это строительство «слезами». Редко, но строят и так. Денег нет, «положения» нет, хозяин «безрукий», в смысле того, что делать ничего сам не умеет, кроме самых простых работ – а строить надо, ибо жить в старом, покосившимся и насквозь продуваемом домике уже невозможно. Здесь уж считают каждую копейку, ходят на поклон к родственникам «за помочью», влазят в долги, питаются одной кашей да макаронами, строят из самых дешёвых материалов – и всё это длится годами. Зато уж когда дом готов – радости сколько! И дороже такой семье их небольшой домик – ещё и без водопровода пока, без канализации (не до них ещё, обойдёмся!) – чем соседу-начальнику его двухэтажный «дворец». Ибо давно подмечено – чем дороже и труднее досталось, тем больше ценится. Воистину, так и есть…
…Сергей допахивал последние метры. Хороший был огород, лёгкий, слой чернозёма хороший, глины нигде не вывернулось, даже когда края проходил, а там уж обычное дело – глина. Не любят её пахари, хоть и не виноваты в этом. Плуг отрегулирован на определённую глубину, он сам на своём опорном колесе катится, пахарь ни глубже, ни выше пахать не может. Вывернулась глина где-то – значит она там уже была, значит место это уже выпахано, но всё равно неприятно это – на глину смотреть, будто сам виноват. А многие из клиентов так и думают – женщины в основном, бывает, и претензии выкажут. Ладно…
Выехав с огорода во двор, Сергей заглушил трактор, вышел, сбил с третьего корпуса приставший к нему на сошнике небольшой слой дерна, зацепившегося уже на выезде с огорода. Лемеха блестели на солнце, как зеркала! Вот он, «открытый», как говорят, плуг – гордость пахаря. Если плуг блестит лемехами – «открыт» - значит, работал много, значит, хорошо отрегулирован, значит, пахарь опытный, значит заказов у него много, значит все его зовут. Чтобы так плуг блестел – много лет пахать надо, за один сезон он не «откроется», постепенно, снизу, от сошников начинает с каждым годом полоса отполированного землёй металла подниматься всё выше и выше. Годы и десятилетия даже пройдут, пока засверкают полированным металлом отвалы полностью, от низа до верха. Открытый плуг – первая рекомендация пахарю, если зовут его на огород впервые, если раньше его работы не видели. Понравится работа – позовут и на следующий год, соседи присоединятся, так и пойдет «слава», так и образуются за годы постоянные «клиенты», которые уже никого другого на огород не пустят, «своего» будут ждать. А это пахарю дороже всего. Причём, есть тут один момент. Если везде на услугах постоянным клиентам делают скидки, то на огородах такого правила нет. Тут наоборот всё – новому и скинуть можно, поскольку высокой ценой его ещё и «отпугнуть» не долго, а как ты вспашешь, он пока не знает – может накосячишь ещё? Поэтому с первого раза цену берут поменьше – потом наверстают, когда этот огород твоей постоянной «вотчиной» станет. Ну, а уж с постоянных «клиентов» не стесняются – берут по полной, знают, человеку его работа известна, качество дороже лишней сотни-двух. Бываю люди, что и больше дают, чем пахарь спрашивает за свою работу и часто даже такое бывает. Рад человек, что всё вовремя сделал, успел, весной день год кормит, огород вспахан отлично, пахарь ждать не заставил, не обманул, в обговорённое время приехал – возьми, дорогой, с добавкой, тебе не жалко. Да и с дальним прицелом так тоже делают. Еще ведь сезон следующий будет, а у пахарей всегда очередь. Дашь сегодня лишнего, вроде как обяжешь человека на будущее ответственней к своей просьбе отнестись. Безотказно этот приём работает…
- Ну, спасибо, отлично вспахал! – Хозяин отдал Сергею деньги. – А то вот в прошлом году меня не было, так жена кого-то нашла, такая ерунда получилась. И мелко, лопату не воткнешь, и с огрехами. А в конце, вон там, наоборот всю глину выворотил. Теперь тебя звать только будем. Есть телефон домашний?
Телефона у Сергея не было. Хозяин записал адрес. Попрощались. Довольные и собой, и собеседником – разошлись. Сергей поехал на следующую улицу – авось и там кто надумает пахать. А чего ждать-то? Земля готова…
Глава восьмая
Как-то резко, сразу, с утра пятницы стали в селе пахать – сезон начался! Если не будет дождей, то закончат с пахотой за восемь-девять дней, так каждый год сезон длится. В сезон для трактористов каждый день – ответственный, напряженный, когда к вечеру уже готов с ног от усталости валиться, но нельзя, работать надо. Сегодня ты нужен всем, деньги платят за работу хорошие, только трудись. По двадцать-двадцать пять огородов за день вспахать можно, если пораньше встать. А если вообще до солнышка выехать, да при фарах уже последние огороды допахать – а пашут в сезон при фарах, пашут – то и вообще тридцать огородов на свой счет записать можно. А это два, а то и два с лишним месячных средних заработков, по селу если взять. Вот какие деньги! Но не даром они даются, ох, не даром. Здоровье надо иметь богатырское, силу, характер, выносливость, как у хорошего коня.
Сергей Михалыч рекордов уже давно не ставил – возраст не тот. Да и незачем. Деньги нужны, конечно, но не умирать же за них. Если бы не внук Витька, то и вообще бы, может и не пахал, хватало им со старухой и двух пенсий. Но внуку надо помочь - некому больше. С таким твёрдым намерением и начал самый старый член тайного профсоюза трактористов райцентра новый сезон – последний, как он решил. Всё, хватит, отработаю неделю – и хватит…
Все на работу выехали в этот день с раннего утра – и Пашка Раздолби-Едри, и Толик, и Дуремар, Азат, Сергей, Лёня Вайсман, Игорь - все разъехались по своим «наделам», у всех уже были заказы, у кого больше, у кого меньше, у кого уже и очередь образовалась, на завтра уже договаривались. Только Иван Ермошкин не торопился. Решил он «своих» клиентов со «своего надела» помурыжить, подождать с началом работы. Поскольку на его участок никто теперь не заедет – если только «залётный» какой, но их пока в селе не видели – то значит можно и подождать. А вот когда огородники начнут уже и паниковать слегка – везде пашут, а у них на улицах и трактора с плугом не видели даже ещё – вот тогда он и объявится, да ценой-то сразу и оглоушит! Тыща с вас граждане, целая тыща. Ну и что, ежели в прошлом году пятьсот было? Ну и что, что на соседних улицах вон по семьсот да по восемьсот пашут? А я по тыще беру! Работа моя и цена моя! Ну, кому первому пахать, подходи, не стесняйся… В таких приятных мечтаниях провёл он весь предыдущий вечер и нынешнее утро. Настроение его вновь поднялось, а то было, когда вчера с утра сбегал он к Отцу и обнаружил там его абсолютно трезвого – расстроился малость. И четверти теперь не видать, как своих ушей, и опохмелиться теперь сюда дорога заказана. Со злости даже от последнего стакана, предложенного Отцом, отказался, и под смех очередных выпивох, заявившихся с утра к Отцу за заветным стаканчиком – удалился. Ладно, забыли. Пахать, теперь главное пахать…
Село как бы само расцвело в эти дни, помолодело, ожило, суетилось с утра до ночи – свершалось одно из главных годовых дел. Куда сельскому человеку со средним достатком без огорода – никуда. И овощи свои, и картошка на весь год своя будет, корма для животных опять же. Да и вообще – просто тянет вот к работе на своём хозяйстве, хоть тяжело, да радостно. Каждый день видишь потом, как всё растёт, к солнышку тянется, жить хочет, а ты вроде как творец всего этого, всему жизнь дал, всё наладил, всё обновил, что-то улучшил, что-то переделал по-другому. У старых людей и вообще отношение к огороду и хозяйству своё особое. Работой, планами на будущее они как бы оттягивают свой неизбежный уход, осознанно или на уровне подсознания начинают большую работу, которую быстро не сделать, на годы которая растянута будет. А значит, и жить будем! Осенью обязательно тоже огород вспашут, как бы намекая судьбе – за зиму не умру, весной опять сюда хоть как, хоть еле-еле, но выйду. Сколько таких случаев трактористы знают, которые годами и десятилетиями пашут – вспахал осенью пожилому, да чего там – старому человеку – а весной его уже нет, или той же осенью умер, или весной. Вот так, а что делать? Жизнь идёт, поколения сменяют друг друга, там, где раньше кипела жизнь, тлен и угасание, тоска и печаль. А потом и конец всему. Таковы правила игры, не спросили нас, хотим ли мы по ним играть, а поставили в своё время перед фактом. Сначала счастливое детство, затем радостная, вся в надеждах, юность, после ответственные зрелые годы, затем дальше-дальше… и вот она подходит, неизбежная старость. И ладно, если ещё прожил человек свою жизнь достойно, так, как хотел, всё, что задумал, сделал, чего желал – то и сбылось. Когда не надо жалеть, оглядываясь назад, что не там на жизненном пути свернул, не ту дорогу выбрал, не то дело, не тех попутчиков. А главное – тот ли человек с тобой был рядом все эти годы? Ладно, когда семья хорошая, жена, дети, внуки рядом, когда ещё здоровье есть, силы какие-никакие. Когда есть, что вспомнить доброго, что было вроде в такой длинной, и одновременно такой короткой жизни… А огород вспашем, обязательно вспашем, какие наши годы? «Помирать собрался, а рожь сей…» - не поспоришь с народной мудростью…
Приехал в этот день в райцентр и Юра на дядькином тракторе. Правда на въезде в село «гайцы» долго чего-то смотрели и документы, и сам трактор, спрашивали, где живёт, на какой улице. По рации с начальством переговаривались, советовались – Юра молчал, терпеливо ждал, не в его интересах раздражение своё показывать. Наконец один из инспекторов, сказав по рации: «Да он местный, наш, как можем не пустить? Товарищ капитан, я на это не пойду…», отдал ему документы, козырнул, пошел к патрульной машине. Юра же, вернувшись за руль трактора, двинулся для начала домой, мать да братьев повидать, а потом и начать можно будет. Господи благослови, как говорится, на новое дело. Страшно? Страшно, а делать надо…
Приехал в село и Николай. В райцентр со стороны вело всего две дороги. Одна главная, что выходила на федеральную трассу, и вторая через речку с мостом, за которым шли перелески с редкими, уже угасающими деревеньками между ними, да болота. А больше в райцентр попасть было никак нельзя, окружен он был и сверху, с севера, и с низу, с юга – длинными, тянущимися на много километров, болотами, заросшими местами густой уремой из ольхи и черёмухи. Так поэтому и тянулся райцентр вдоль речки на много километров, не имея возможности расти вширь, а только в длину, да и то заканчивалась и эта возможность – вплотную уже подошли новые улочки к болотистым местам, на которых домов уже не построишь…
К обеду Пашка вспахал уже семь огородов. По тыще спрашивать как-то пока ещё не решался, брал по семьсот-восемьсот рублей. Давали, не спорили, но по глазам клиентов видел – не довольны ценой, дорого кажется людям. Ничего, привыкнут. Некуда им деваться. Да и то сказать – им две-три сотни лишних отдать не так уж и накладно, а ему за сезон это не один десяток тысяч лишних принесёт. Понимать надо! Да и как тут судить – много это или мало? Раз платят, значит, цена нормальная, была бы большая – не соглашались бы. Бизнес!
На этой улице желающих больше не было, поехал он следующую. Ага! Вон старуха рукой машет. Давай-ка подъедем…
- Здорово, мать! – Пашка вылез из кабины, - чего, пахать хочешь?
- Хочу, хочу, айда глянь огород, не сырой ли? Завтра дочь с зятем из города приедут, вот бы и посадили картошку-то. А то куда мне одной-то…
Сходили на огород, поглядели. Огород вроде был к вспашке готов, но формой и заездом совсем Павлу не понравился. Неудобно пахать будет. В хорошем огороде четыре угла и выезд с краю всегда – так заделывать разворотную полосу можно в лучшем виде. В одну сторону пашешь, потом поперёк, где колёсами на разворотах утоптал – и на последнем проходе выезжаешь. Всё – углы все запаханы, всё ровненько, все довольны – и пахарь, и хозяин. А ежели углов не четыре, а допустим шесть, а то и больше – а бывает так, если огород углом или вообще восьмеркой какой, да если посреди него ещё кучей навоз на переработку сложен буртом хорошим – вот тут уж повертишься! Но хуже всего, когда заезд в огород не с краю его, а с середины. Как выезд ровно и красиво тут сделаешь? У каждого пахаря для этого свой подход да приёмы. Но в любом случае – ничего доброго не получится, как ни старайся…
Старухин огород как раз таким и был – и с углами, и с навозом посередине, и с заездом по самому центру. Да ещё и ниже двора намного, выезжать надо было сразу круто вверх – тоже проблемы. Пашка почесал в затылке – соображая, с какого конца начать пахать, да как потом выезжать с него. Ладно, не первый такой и не последний – вспашем…
- А сколько милок за работу возьмёшь? – Хозяйка с надеждой поглядела на тракториста.
- Восемьсот рублей, мать… Цены нынче такие, да и выше ещё потом будут…
- Сколько? Восемьсот?! Не много ли, паренёк? Я ведь пенсионерка, где у меня деньги-то? Сбавил бы хоть рублей двести, а?
Пашка вздохнул, ещё раз поскрёб в затылке. Старуха с надеждой глядела на мужика – поймёт, сбавит цену? Похожа она была на мать Павла, года три, как уже покойную. Тот же маленький рост, те же ямочки на морщинистом лице, платок на голове повязан так же, пиджак мужской на плечах – мать тоже за отцом всё донашивала, в домашней-то работе годится никак.
- Ладно, мать, вспашу за шестьсот… нет, за пятьсот рублей, по прошлогоднему тебе сделаю, - рассочувствовался Павел, был за ним такой грех, сам знал. «Ладно, с других наверстаю, чего со старухи сдирать лишнего…» - думал он, шагая к стоящему на улице трактору.
Пахал он этот огород дольше обычного – а что поделаешь? Углы да бурт с навозом размахнуться не давали, всё приходилось маленькими участками пахать да заделывать. Но кончился и этот огород. Уже на последнем проходе, проезжая мимо забора, отделявшего соседний участок, увидел он стоящего за ним мужчину, зазывно махавшего рукой. Ага! Сейчас глянем…
Он вылез из трактора, подошел к изгороди, по пути быстро оглядев хозяйство соседа. Состоятельный был, видно, человек. Дом кирпичный, с мансардой тёплой, считай двухэтажный, заборы из профнастила, две теплицы новомодные из этого, как его… поликарбоната, что ли? Да, так вроде этот материал называется. Они только-только в селе появляться начали – у самых богатых хозяев. Ну, это хорошо. И огород ровный, длинный, четыре угла, заезд с краю – на полчаса работы, не больше.
- Здорово! – первым начал разговор сосед старушки, протянув через изгородь руку, - ну что, пашешь, говоришь?
- Пашу. Чего не пахать-то..
- Цена какая?
- Цена круглая…
Сосед посмеялся, оценил шутку.
- Ну, а конкретней? За мой сколько возьмёшь?
- Тыщу дашь?
- Действительно, круглая… - ещё раз посмеялся сосед. – А если серъёзно?
- Говорю же, тыща! Нынче дешевле не будет, даже не жди…
- А чего так дорого? В прошлом году я пятьсот рублей заплатил, точно помню.
- Ну, чего теперь вспоминать? Было пятьсот, теперь тыща будет. Надумаешь – зови… - Пашка, сделав равнодушную мину, пошёл к трактору. «Куда ты денешься, товарищ, - думал он, включая шестую передачу и, отпустив сцепление, дал газу, - некуда тебе деваться, вспашешь и за тыщу…» Краем глаза он видел, как сосед с растерянным выражением лица пошел через свой огород к дому…
К вечеру Павел сбился со счета – сколько огородов вспахал и сколько денег уже заработал. Пачка сотенных, «пятихаток» и даже нескольких тысячных купюр - уже довольно плотная, лежащая в нагрудном кармане рубашки - всё росла и росла. Он уже крепко устал, но заканчивать работу и не думал – заказы были, деньги платили, отказались пока только двое – дорого им показалось. Других, мол, найдут, подешевле. Эх, бедолаги, не будет ведь других, его эта теперь вотчина, никто сюда из своих не заедет, а чужих погоним. Вот Ванька, чего удумал! Голова! Вот ведь до чего дожили - кому хочешь паши дороже, кому дешевле скинь, твоё дело. И никаких конкурентов рядом, никто цену не собьет, никто твои огороды не вспашет! Он выглянул в боковое окошко трактора, взглянуть на солнце – высоко ли ещё стоит? Долго ли ещё пахать-то сегодня? Солнце висело над горизонтом не высоко, не низко – работы еще впереди за вечер было много. Но давай, давай, паши, жену обрадуешь, как вернёшься, детей, да и сам доволен – в первый день работы, и такой заработок!
Да, вот она работа тракториста в сезон, вот такая – на пределе сил! Что такое настоящая усталость они хорошо знают, это тебе не таксистом в мягком кресле поруливать. Когда в прямом смысле валишься с ног, когда реально шатает тебя после четырнадцатичасового (а бывает и больше!) рабочего дня – в шуме, лязге, вибрации, пыли, сквозняке и жаре. Когда лицо уже нечем вытирать от пота – всё промокло, и кепка, и рукава, когда залезать в кабину трактора приходиться уже через силу – настолько вымотан за день (да и не ел ничего, только пьешь и пьешь холодный чай, заботливо положенный в кабину женой в нескольких полтарушках), когда уже на самом закате солнца встаёт перед тобой нелёгкий выбор – домой ехать на заслуженный отдых или дальше пахать, включив фары и спереди, и сзади трактора. И «скрипя сердцем и зубами» выбираешь – пахать! Не от жадности это, от нужды. Кончится сезон, и где брать деньги? Это твоя работа, твой выбор, твоя свобода и независимость – и вот это за неё плата. Так что паши, пока силы есть, а нет их – паши через силу. Сам себе дорогу выбрал, сам по ней и иди. Вот и идём…
Нам не дают наград на сабантуях,
Не вешают нам лент через плечо,
В газетах не напишут, да и ну их -
Не важно вовсе это, важно то,
Что мы рассвет встречали не в постели,
Что мы забыли про покой и сон,
Что мы старались и, конечно же, успели
Все сделать в этот пахотный сезон.
Мы за рулем уж много-много лет,
Сезон закончен, даст Бог, не последний.
Мы заработали на свой тяжелый хлеб,
Весенний день сменяет снова летний...
Павел подъехал к своему дому уже далеко затемно. Жена уже давно стояла во дворе, ждала, тут же бросилась открывать ворота. Пока он проехал дальше, заглушил трактор, опустив плуг на землю, она уже прикрыла створки ворот, подошла:
-Чего так долго, Паша? Не ломался? А мы ждали, ждали, дети уж спать легли. Ну, как? Устал поди сильно? Пойдём в дом, я ужин хороший приготовила и выпить есть…
В доме свет горел только на кухне. Павел снял промокшую от пота, но уже высохшую на нём рубашку, переложив деньги в карман брюк, надел другую, поданую женой, стал умываться, с удовольствием смывая прохладной водой засохший на лбу и щеках пот, вымыл и руки. Сел к столу, оглядел. Ну, баба, молодец! Знает порядки, как надо человека встречать после такого рабочего дня. Горячий борщ парил ароматом от налитой тарелки, бараньи ребрышки, с толстыми ломтями мяса и жира тоже придавали колорита, грибы, заправленные сметаной и посыпанные сверху кольчиками лука – так и просились на вилку, были тут и огурцы солёные, и помидоры, порезанные на четвертинки, тоже прошлогоднего засола – стол был хорош! В центре его торжественно высился запотевший графинчик с водкой, рядом – старый лафитничек, ещё от деда таких три рюмки осталось, гранёных, треугольных, на высоких ножках. Из них Павел пил только по торжественным случаям да большим поводам. Сегодня – такой как раз и есть…
Жена присела напротив, с любовью и жалостью глядя на мужа – вот ведь, как убивается ради семьи. Вон как с лица-то осунулся, глаза запали, молчит непривычно – а это ведь первый день только.
- Может пораньше будешь, Паша, домой вертаться? Всех денег не соберёшь, да мы и не бедствуем так-то. Гляди сам, я тебя не неволю, сколько заработаешь, столько и ладно…
Павел молча налил себе стопку , вопросительно взглянул на жену – выпьешь, мол, тоже? Не хочешь? Правильно, бабам водка ни к чему, баловство это. А он сейчас выпьет, заслужил. Да и для здоровья надо. Не выпьешь, так утром встанешь разбитый, знаем, проходили. Но и лишнего не надо, грамм сто пятьдесят-двести хватит, пожалуй. Он выпил, нацепил на вилку грибок, зажевал им горький вкус водки – хорошо пошла…
- Как заработал, Паша? – несмело спросила жена. – Чего всё молчишь-то? Не поругался ни с кем? Нормально всё у тебя, не заболел? Давление может смеряем?
- Да всё отлично, что ты! На, считай! – он протянул жене вынутый из кармана большой ворох денег. Удивил, по глазам жены увидел, что удивил! Ещё бы! Знала, что денег привезёт, но не столько же? Вчера на последние триста рублей солярки заправил, а сегодня – вот! Считай теперь, считай, любишь в сезон денежки считать – а кто не любит? А я пока ещё выпью, да и поесть уже надо, как волк голоден…
- Сколько здесь, Паша? – жена с удовольствием приняла деньги, стала сортировать их по достоинству купюр – сотни к сотням, пятисотки к пятисоткам, тысячи к тысячам. – Много-то как! Сколько же? – повторила она.
- Не знаю, к обеду уж сбился. Самому интересно сколько там. Имей в виду, ни копейки не заначил – всё здесь… - ответил муж, с трудом прожёвывая твердый кусок мяса.
Жена считала деньги долго, основательно, было видно, что это доставляет ей истинное удовольствие. Да и как иначе? В таких количествах только раз в году она их и видела – в сезон вспашки огородов. Пересчитала раз, потом второй, с радостью и даже растерянностью какой-то взглянула на мужа:
- Двадцать тысяч триста… Как, Паша? В прошлом году больше одиннадцати за день не бывало…
Пашка и сам не ждал столько, думал, может восемнадцать-девятнадцать будет. А тут – вот! Он довольно хохотнул. А ну-ка за, хороший задел ещё замахнём!
- Это мы, Валя, цены подняли нынче, вот и доход выше. Ты вон Ваньку тогда выгнала, а это ведь всё он придумал… Ну, чтоб трактор не ломался, чтоб сам не заболел, чтоб клиент жадный не попадался… - он вновь, выпив и закусив, потащил из тарелки кусок мяса.
Жена, сложив деньги в стопку и завернув ту в газету, пошла положить их на заветное местечко на полке в мебельной стенке, что разделяла их дом на две неравные комнаты. Много лет уже так делала – всегда в одно место, традиция своего рода. Ну, можно и спать ложиться, ночи-то уж второй час пошел.
- Завтра во сколько тебя будить, Паша? – спросила она, расправляя постель.
- В пять, - коротко сказал тот, выходя из-за стола.
- Так поспи хоть до семи. Чего ты? – удивилась жена.
- Зимой много спал. А сейчас поработать надо. Деньги идут, нечего тянуть резину. Сила пока есть. Это вот Михалычу нашему тяжело, а я ещё могу поднапрячься…
Легли, накрылись одеялом. Муж, отвернувшись, сразу захрапел. «Умаялся, бедный, и поспать-то теперь толком не придётся, - подумала Валя, - не буду в пять будить, пусть хоть до семи поспит, деньги деньгами, а здоровье дороже, спи, родной, спи…»
Глава девятая
Утро субботы. Не успели ещё и табуны скота из села выгнать, как уже с разных его концов слышно шум работающих тракторов – пахали огороды. Сколько людей – столько и мнений, поэтому на радость трактористам сезон и тянется довольно долго, от недели с лишним до двух, а то и трёх – от погоды зависит. Бывает, зарядят в мае дожди, так пахать тогда можно только урывками, в перерывах между ними. Но даже если и сушь стоит полная, всё равно сезон вспашки меньше семи-восьми дней не бывает. Хозяева огородов по-разному считают, когда земля готова, когда картошку приходит время сажать. Это «знатоки», конечно. «Чего люди торопятся – земля ещё холодная, толку-то, не будет картошка прорастать, ждать надо» - говорят одни. «Чего ждать, давно уже пора, вон и черёмуха цветет, самое время для вспашки» - это мнение других. Остальные просто смотрят, своего мнения не имеют, только пример берут. Вспахал сосед – и мне надо, чего отставать. У другого сосед не торопится, ждёт – ну и он подождёт тоже. И объективные причины, конечно, есть – земля у всех разная, сохнет тоже по-разному, вот и тянется время. Трактористам это на руку, чем сезон длиннее, тем лучше, сделать можно больше, а устанешь меньше. Радуют и небольшие дождички прямо посреди начавшегося сезона – больших не надо, если серьёзно промочит землю, пахать труднее потом будет. А так посеет немного – это хорошо, можно себе выходной устроить, отдохнуть, выпить-закусить, с товарищами встретиться, а кому и мелкий ремонт сделать как раз подошло, дождик-то и кстати, а то в рабочее время делать его обидно – деньги теряешь.
Юра ехал по улицам села, в надежде посматривая по сторонам – не махнёт ли кто рукой? Себе он огород уже вспахал, да вроде и ничего получилось. Матери понравилось, похвалила. Сегодня она с младшими братьями картошку-то и посадят. Он уж им не помощник – пахать будет. Да вот не зовёт только пока никто. Он поехал дальше, ничего, сейчас кто-нибудь найдётся. А вон пашут в одном огороде уже, видно с улицы. Юра с лёгким чувством зависти глядел, как натужно гудя двигателем, стреляя из глушителя время от времени облачками сизого дыма, синий Беларус, такой же, как и у него, тянул вдоль забора плуг, оставляя за собой черную влажную землю. «Сырой огород-то… - догадался парень, - тяжело идёт…». Проезжая мимо трактора, он приветливо помахал рукой молодому мужику, сидящему за рулём. Тот в ответ показал кулак и махнул рукой вдоль улицы – езжай, мол, дальше. Юра неприятно удивился – чего это он? Но чего удивляться – конкурента увидел, понятно. Ладно, ничего, и это пройдёт, дальше едем, дальше, ну, где он, первый клиент? Давай, сколько ждать можно, уже час катаюсь, а толку…
Кулак Юре показал никто иной, как Игорь по прозвищу «Жраф». Пахал он с утра уже третий огород, брал по семьсот-восемьсот рублей, настроение было отличным, участок у него, выпавший по жребию, был с хорошей землёй, в основном. Пахал он тут раньше на этих улицах и людей многих знал – работай да радуйся. А тут глядит – едет по его участку неизвестно кто, пацан какой-то молодой, да ещё издевательски так машет. Чего тут можно сделать – только и показать, что проваливай, мол, отсюда подальше. На чужой каравай рот не разевай. Вот, понаехали уже, как в воду Ванька глядел, предупреждал. Ладно, при случае шугану, да может и сам сейчас уедет, тут всего две улицы его осталось, дальше Сергея Михалыча «вотчина», там уж пусть он сам разбирается…
Игорь был обычным сельским работягой, хорошим трактористом, неплохим хозяином, дом, двор, постройки – всё содержал в порядке, ремонтировал вовремя, подкрашивал, подделывал. Не ленивый был, умелый, выпить в компании любил, конечно, но кто без этого обходится? Скотины не держал, поскольку до последнего времени жил один, родители, сначала отец, а следом через пару годиков и мать – умерли. Жениться как-то вовремя ему не пришлось, тянул чего-то. Никаких других интересов, кроме работы на тракторе и своего хозяйства, у него не было, книг не читал, рыбалкой не увлекался, марок не собирал, телевизор смотрел, конечно, особенно комедии советские любил – вот и всё его «хобби». Впрочем, появилось у него в последние годы ещё одно увлечение, довольно сильно его мотивирующее, хотя сам он этого ещё и не осознавал. А началось всё с малого – купил он шесть лет назад, ещё когда с родителями жил – машину у соседки со своей улицы. Ну, как машину? «Запорожец», уже довольно старенький, «бывалый», но ещё бодрый, хотя и с немаленьким пробегом. К машине этой марки к тому времени – к концу девяностых – отношение в обществе было уже абсолютно негативным, в отличие ещё от совсем не таких и далёких советских годов. Презираема эта машина была, откровенно говоря. Ездили на ней тогда уже только пенсионеры, привыкшие к этой марке и владевшие ими уже много лет. К таким относились ещё терпимо – чего, мол, старичкам, им пойдёт, доживать-то, не за «мерседесами»-же гоняться ещё. Дешёвые это автомобили были тогда, красная им цена – сто долларов – но и за эту цену никто не брал из «нормальных»-то людей. А куда его девать, если хозяину срок пришел? Вот вдовы или дети и отдавали ещё добрую, но с «подпорченной» аурой, машину за бесценок. Брали или «философы», к мнению общественному совсем равнодушные, или пенсионеры, такие же владельцы «Запорожцев», желая поменять свой автомобиль на более «свежий» и резвый, или самодельщики, используя его как донора для изготовления какого-нибудь караката-вездехода или мини-трактора.
Игорь взял «Запорожец», чтоб на нём ездить, для хозяйства машина была всем хороша, а на мнение других было ему, в общем-то, наплевать. Убрав переднее пассажирское сиденье, в машине можно было возить всё – от мешков с картошкой начиная и хоть живым скотом заканчивая. Большая дверь позволяла грузить объёмные вещи, а поскольку и задние сиденья снимались за короткое время, то «грузовичок» из машинки выходил знатный. А чего? Дешёвая, на «восьмидесятом» бензине, проходимая, вместительная – чего ещё надо? Несмотря на насмешки и подколки друзей, Игорь машиной прекрасно пользовался. Купил он её, как уже упоминалось, у соседки с улицы. Муж у неё помер за год до этого, машина стояла всё это время в сарае, но завелась с пол-оборота. А хозяин прежний был начальником доротдела, Игорь дядю Егора хорошо знал, как соседа, да и отец с ним дружил тоже, так что общались. Машинка была хороша, резина задняя с «Луаза»-вездехода стояла, проходимость поэтому была просто зверская. И хоть Игорь ни охотой, ни рыбалкой не увлекался, это выручало, когда за грибами приходилось ездить – мать его знатной была охотницей до грибов. И сушила она их, и солила, и мариновала – ну и в свежем виде тоже любила готовить. По таким местам они с ней езживали, что и не скажешь, что там, кроме, как на тракторе или «Уазике», проехать можно. Но не в грибах даже дело было. Больно уж улица, на которой Игорь жил, была неудобной для легкового транспорта. В самом низу села, с краю, да ещё с оврагом поперёк – в дождливое лето становилась она совершенно непреодолимым препятствием для любого транспорта, кроме внедорожного, ну, и тракторов, конечно. А его «Запорожец» на этих вездеходных колёсах «брал» её легко в любую весеннюю или осеннюю распутицу – как и не было будто грязи никакой. Вот какая была машина! Но через два года «застучал» движок – что теперь делать? А просто оказалось – купил себе Игорь другой «запор», на ходу. Тоже у вдовы - бывшего начальника почты Виктора Васильевича Ерёмина. Тоже за недорого – а кто за него дорого даст? С первой же машины оставил себе на память руль, повесив его на стену гаража, а также снял с неё кое-что на запчасти. Кузов же и двигатель сдал на металлолом, с удивлением обнаружив, что сумма получилась довольно значимая, чуть ли не половина того, за что он машину и купил.
Так дальше и пошло. Стал он ездить на машинах своих до первой более-менее серьёзной поломки. Потом снимал руль, вешал на стену рядом с предыдущим, добрые запчасти оставлял, машину сдавал на металлолом, а себе покупал очередной «Запорожец». К прошлой осени висело у него на стене гаража уже пять рулей и, что интересно, со всеми бывшими хозяевами этих машин был он раньше при их жизни знаком – с кем больше, с кем меньше - но знаком. И ещё интересная деталь была, на которую он сначала внимания не обращал, а потом как-то случайно ему и стукнуло в голову – а ведь у всех бывших владельцев его машин было одно общее качество! Все были одного поколения, все – ветераны войны, и все – бывшие начальники средней руки, много лет, а то и десятилетий, отработавшие в своих организациях. И начальник доротдела был, и начальник почты, и начальник сберкассы, начальник госстраха. Владельцем последней машины, которая к осени прошлого года тоже вышла из строя, был Фёдор Иванович Головня, трудившийся долгое время начальником маслозавода, чуть ли не с семидесятых ещё годов. Повесил руль с этой машины Игорь на стену рядом с остальными и задумался – у кого теперь машину ему брать? Вариантов было три. Но только один «Запорожец», стоявший сейчас тоже уже года с два в сарае - после смерти своего бывшего владельца – ему теперь был интересен, поскольку имел схожую историю с его прежними машинами. Хозяином его при жизни был Павел Матвеевич Широков, много лет проработавший директором средней школы. Вот к его то единственной дочери, жившей теперь в его доме одинокой «старой девой», он и направился тогда. Дело было так…
- Здравствуйте!
- Здравствуйте! Проходите…
Игорь вошел в дом, снял обувь, замялся, не зная, что делать дальше.
- Да входите, садитесь… - хозяйка приветливо улыбнулась, тоже не зная ещё с чего начинать разговор. Игоря она помнила со школы, тот учился года на два помладше её.
- Да я вот чего, ну, то есть, по какому делу…, - Игорь, наконец, поборов смущение, начал, как ему казалось, деловой разговор, - машину продать не хотите?
- Какую машину? А, папину? «Запорожец», что ли?
- Ну да. Я бы купил. Сколько хотите?
Женщина помолчала, отвернувшись и, как бы, задумавшись. Наконец, сказала:
- Нет, не хочу. Память это, пусть уж стоит, чего там…
Игорь такого ответа не ожидал.
- Да какая память? Что вы? Все продают. Я вот уж… - он хотел сказать, что вот уже пять машин таких купил у наследников, и все только рады были, что от старья этого избавлялись. А тут – память! «Цену набивает… - с неудовольствием подумал он, - ладно, прибавлю…»
- Две тысячи дам, больше она не стоит, и этого-то много, если честно…
- Нет, не продам, - твёрдо сказала женщина, - память это отцовская. Пусть стоит, есть-пить не просит, не мешает мне. Когда и посмотрю, вспомню. Всё приятно…
Так и пошло. Отказ в продаже машины Игоря сначала озадачил, потом расстроил, потом озлил, потом напряг до невозможности. Захотелось ему этот «Запорожец» иметь во что бы то ни стало – вот как захотелось! Сам себе объяснить не смог бы, зачем это ему. Всю зиму ходил он к Люде – так дочь Павла Матвеича звали – всё больше и больше цену предлагал. В ответ было одно – нет, и всё.
Жила Люда тоже одна. К Игорю, несмотря на отказы к его просьбе, всегда относилась доброжелательно, чаем поила, два раза за зиму даже водочки под пельмени выпили вместе – на Рождество и Крещение, разговоры вели всё про хозяйство да про соседей, про жизнь в селе, но как только речь заходила про машину – всё, отказ полный, нет, не продам, и всё тут. Игорь уж в конце и пятнадцать тысяч давал, сам себе на свою глупость удивляясь – не соглашалась. Нет, нет и нет. Никогда. Ни за что. Память папина, не променяю её на деньги, уж не взыщите, Игорь, извините глупую. И заплачет даже, так что Игорю даже неловко становилось за настойчивость свою.
К весне, наконец, наступил полный и окончательный кризис. Игорь, с отчаянием, понимал – отступить от своего он уже не может, цель была поставлена, добиться её – вот задача. А Люда уперлась тоже – нет, мол, и всё. Но Игоря с удовольствием всегда в своём доме принимала, угощала, разговоры вела на разные темы – про машину только не говори – а так ходи хоть каждый день. И Игорь вдруг тоже с удивлением заметил – а ведь интересно ему с ней, и приятно, и разговор попутный ведёт, и с пониманием во всём – кроме дела с «Запорожцем». Да и красива даже вроде, вон и фигура, ноги, стать – ну хорошая же баба! И вдруг резко, сразу, вдруг, как-то в очередной мартовский день ощутил – хочу её видеть, хочу говорить, хочу сидеть с ней на тесной кухне, пить чай, рассказывать разные истории из своей жизни, слушать её тоже, хочу и всё тут. Любовь? Да чёрт его знает? Может и любовь. Поразило его это осознание, неделю дома сидел, думал да передумывал – идти не решался.
Люда пришла сама. Стояла у порога, молчала. Молчал и он, как дурак, как потом сам говорил. «Ну, войти-то можно, - наконец спросила она, - или идти мне»?
Вот так и встретились два одиночества… как любят писать беллетристы. Старый «Запорожец» свёл двух людей, соединил вместе. Надолго ли? А кто знает? Союз мужчины и женщины это лотерея, просчитать, чем кончится начало их связи, любовь бы там была в основе, или расчёт, невозможно. Жизнь покажет. Пока же жизнь их вместе началась очень даже ярко, несмотря на всю прозаичность причины знакомства. В апреле расписались, а в начале мая Люда объявила мужу, сияя счастьем, что беременна. Вот радости-то было у обоих! Было теперь Игорю за что работать, пахать, деньги зарабатывать. Семья у него! Ребёнок скоро будет! Ну, и «Запорожец» тоже, конечно, в приданое, так сказать, достался. Но это уж так, к слову. Не главное это, совсем не главное…
Субботний вечер... Бани топят по всему селу. Ощущение всеобщего расслабления так, вроде бы, и витает в воздухе. Закончилась ещё одна неделя, наполненная трудом, напряжением, борьбой – с обстоятельствами, собственной ленью, какими-то внешними противоречиями и прочими «негативными факторами». Можно плюнуть на всё, отойти в сторону, забыться – вон как черёмухой-то пахнет! Вон как птички-то поют! Весна! И только трактористы не знали в этот благостный вечер ни отдыха, ни покоя – пашут и пашут, пашут и пашут. Пришёл сезон – забудь про отдых! Деньги! Вот что сейчас важнее всего. Только деньги, будь они неладны – но побольше бы их, побольше! А уж мы постараемся, себя не пожалеем…
Глава десятая
Николай въехал в райцентр в десять тридцать утра, в воскресенье. Конечно, с хряком своим, как и было задумано. Повезло ему два раза, и крепко повезло. Первый раз в том, что встретил он на въезде Лёню Вайсмана, тот ему и весь расклад сразу обрисовал. Что и село всё разделено на участки, что и Николаю свой участок положен (цени!), что и цены надо поднимать против прошлого года вдвое. Но даже не это главное, хотя Николай сразу все эти новшества обдумал и принял. Это-то он понял и трактористам райцентровским, что заочно приняли его в свой профсоюз, и место для работы выделили – был благодарен. Ещё бы! Как не оценить! Могли бы и не подумать про него даже. Тёплое чувство признательности грело душу, пока он, переехав через мост небольшой речки Ольховки, ехал по селу, направляясь к Пахомычу, у которого намерен был остановиться на время вспашки огородов. Но то, как ему повезло по второму разу – он даже и не узнал! Бывает так. Повезёт человеку – а он и не знает об этом. И не узнает никогда…
А дело было так. Автор уже вроде упоминал о географии данного села. Райцентр большой, но проблема в том, что въезд в него был только с двух сторон – с федеральной трассы, и со стороны леса и болот, где ещё в более-менее живом виде сохранялось жизнь шести-семи деревенек и сёл. Путь от них был один – по мосту через речку Ольховку. Через него и приехал Николай час всего лишь назад. И пока он пил чай у старого своего приятеля, пока устраивал своего хряка Минотавра у него в загонке в сараюшке, на мосту этом совершились дела совсем удивительные, никогда раньше здесь не виданные…
В то утро Ванька Ермошкин – чуть с похмелья, но не более – решил, наконец, начать свой сезон. Огородники с его «вотчины» уж только что волками не выли – где трактора, почему не пашут у них, хоть всё село уже вовсю этим занято? – вот и пришло время его «чёса». Ох, он сейчас им и «вставит»! Ох, и узнают, почём фунт лиха! Ох, и вспомнят Ивана Ермошкина не раз и не два потом за лето! Вот и хорошо, вот на это и рассчитано. Знай наших! Но погодите, ещё «калым» есть. Его сначала сделаем, а потом уж и за огороды, а куда вам от меня деться-то?
А «калым» был такой – нужно было перетащить один дом из ближайшей деревеньки в райцентр. Витька Полоротов, которого Иван хорошо знал и даже немного уважал, дом там на воздушную подушку поставил, осталось только тащить. На это утро и договорились. Цену Иван заломил, конечно, несуразную, но хозяин дома спорить не стал – деньги у него, видать, водились, и из-за нескольких лишних тысяч тянуть дальше с переездом он не хотел. Быстрей-быстрей! Получится ли, поплывёт ли его домик по воздуху, как уверял его сосед-умелец, или зря всё было – и работа, и расходы? Давай-давай, Иван, цепляйся к дому за специальный рычаг-дышло, вставляй кардан, включай его, крути пропеллеры – ну, поднимет ли дом? Ну! Ну! Подняло… Уф-ф…
Хозяин облегченно обтёр со лба пот – получилось ведь всё! Он до этого и верил, и не верил, и вот – конец сомнениям! Ну, Виктор, ну, молодец! Вот голова-то, вот руки-то золотые у человека!
- Вот, Валерий Петрович, а ты сомневался. Гляди, как ровненько подняло, не один угол не провис, - сказал подошедший Виктор. Он только что обежал весь дом вокруг, чтобы убедиться, что всё вышло, как задумано.
- Да тебе бы, Виктор, где-нибудь в Москве, в конструкторском бюро работать! Ну, спасибо! Вот ты мне сделал дело! А я было ещё сомневался – честно тебе скажу, сомневался! А смотри ты – всё вышло!
Да, всё вышло. Дом, слегка покачиваясь в клубах пыли, что выдувало из-под него со всех сторон сильным напором воздуха, парил над землёй в нескольких сантиметрах от неё, ждал, когда стронут его с привычного места да повезут неизвестно куда. Дом-путешественник! Виданное ли это дело?
- Ну, чего, едем что ли? – Ванька Ермошкин с папиросой во рту подошёл к разговаривающим соседям, - чего базарить-то?
- Да-да, давайте, давайте, - засуетился хозяин, ему тоже хотелось быстрей закончить так удачно начатое дело по перевозу своего дома на новое место.
- Только ты, Иван, тихо езжай, не больше, чем на второй передаче… - сказал Виктор, поднимая с земли велосипед, на котором он приехал сюда ещё с раннего утра.
- Учи учёного, - с презрением сказал Иван, - без тебя а то не знаю… – А ты куда сядешь, - спросил он Валерия Петровича, - у меня в тракторе грязно, залезай тогда уж в дом свой, с комфортом поедешь…
Идея тому понравилась. Оборотясь к соседу, сказал:
- Виктор, я к тебе вечерком загляну, рассчитаюсь. Ладно?
- Ладно, Валерий Петрович, ждать буду. Бутылку прихвати, не забудь! А я побыстрей уж поеду, Вера торопит, у кур сетка порвалась, в садок могут попасть. Давайте, добром вам доехать… - и закрутил педали, только его и видели.
И поплыл дом по ровной, как скатерть, полевой дорожке в сторону райцентра. Гудит, не напрягаясь особо, дизель, клубы пыли укутали дом со всех сторон, он в них, как в облаке, сразу-то и не разберёшь, что это тянется за трактором. Да и некому разбирать, места здесь тихие, безлюдные. Вот ведь, строили когда-то этот дом люди, рубили сруб, поднимали его, обустраивали, потом жили десятки лет – и ведать не ведали такого уникального продолжения судьбы у своего дома. Мало ли таких домов тихо прозябают в брошенных вокруг райцентра деревнях, разбитыми окнами укорчиво смотря день и ночь на улицу-дорогу, по которой когда-то уехали их жильцы-хозяева, бросив дом на произвол судьбы. Зарастают там дворы и огороды бурьяном по пояс, валятся на землю подгнившие палисадники, проседают углы бань и сараев – печальная участь ждёт брошенный, оставленный хозяевами дом. А что делать? Нечего тут делать…
Но этому дому повезло. Одному из сотен в округе дала ему судьба вторую жизнь, второго хозяина, что с любовью и умением обустроит его на новом месте, поставит на хороший фундамент, проведёт воду, отделает внутри всё «по-городскому», и вновь будет сиять дом чистыми большими окнами, радуя не только своих жильцов, но и всех проходящих мимо – продолжается жизнь-то! И останется этот дом в истории райцентра единственным, кого судьба удостоила такой чести – прямо по воздуху, как ковёр-самолёт какой-то, привезли его сюда, на новое своё место, не ломая, не корёжа, не разбирая на брёвна. Ну, не диво ли?
Пока доехали до моста через Ольховку, Иван выкурил не меньше полпачки «Беломора» - больно уж маленькой была скорость. А быстрее хочется, да нельзя – вдруг чего растрясёшь, сломаешь – чувствовал ответственность, в общем. Да и чего торопиться – за пару часов всё равно дотащим, лишь бы не сломалось чего в витькиной конструкции. Вот ведь тоже дал Бог человеку способностей в технике – а денег взять не может. Ну сколько ему хозяин этого дома даст? Вряд ли больше пяти тысяч. Нет бы сказал сразу твёрдую цену – тридцать, мол, и всё тут! А иначе сам делай. А начни дом разбирать, да перевозить, да за всё платить – тут вдвое больше выйдет. Иван даже сплюнул от презрения к неумелости Виктора брать за свой труд достойные деньги. Вот сам он – он может. Пятнадцать тысяч зарядил – хозяин и не поморщился, половину сразу отдал, вторую, сказал, как приедут на место. А за пятнадцать тысяч сейчас день пахать, да и то ещё неизвестно – возьмёшь ли столько. А тут – два часа неспешной езды, да и только. И солярки сгорит совсем немного. Выгодный «калым» попался, выгодный. Скучно вот только да муторно, надоело уже. Но ничего-ничего, вон уже и село видать на пригорке, вон уже и мост скоро. А там уж и до места тоже всего-то ничего. Доедем – и на огороды! Ох, и дадим нынче шороху, ох и дадим!
Вот и мост. Заезжая на него, Иван невольно напрягся – выдержит ли? Но крепко стоящий на дубовых сваях мост даже не заметил ничего – нагрузка от дома равномерно распределялась воздушной подушкой по всей его площади. А вот по ширине дом был только чуть уже моста, с обоих сторон по полметра лишь места оставалось. Ещё немного, минут пять-шесть, и это препятствие будет успешно преодолено… но тут, прямо посередине моста, трактор остановился, карданный вал, приводящий в действие механизмы под домом, перестал крутиться, дом тут же осел на настил, пыль стала осаживаться. А случилось вот что…
Идея, озарившая Ивана Ермошкина в момент проезда через мост, была гениальной и, как всё гениальное, простой. Как молнией блеснула она в его голове, тут же сложившись в практический и логичный план – запечатать мост этим домом, как пробкой! Проезда-то больше с той стороны нет! Трактористам-то деревенским теперь дорога будет закрыта, в объезд-то через другой район больше сотни километров, кто поедет? Там дальше трасса, тракторное движение вообще запрещено. Всё, ребята, напахались! Пашите теперь в своих деревнях, тоже кой чего, может, заработаете! А в райцентре делать вам нечего, сами всё вспашем, сами и поделим, на вас тут не рассчитано. Иван был быстр на решения – трактор на ручник, рычаг вала отбора мощности вперед, сам тут же из кабины вон…
- Чего случилось, Иван? – встревоженным голосом спросил вылезший из дома Валерий Петрович. – Чего встал? Сломалось чего, нет?
- Да вон, лента в «воме» порвалась, не крутит он больше… - буркнул Иван, быстро снимая карданный вал и убирая его в кабину.
- Чего порвалось?
- Да не понять тебе… - не глядя обманутому им человеку в глаза быстро сказал тракторист, - сломалось, в общем, деталь одна, без неё не крутит. Сейчас поеду домой, сделаю, а ты жди…
- Ты уж побыстрей, а? Надолго это, как скажешь?
- Не знаю, не знаю…
- Больно уж место-то нехорошее, прямо на мосту, надо же так случиться…
«Промежуточный вал ещё снять надо, - подумал между тем Иван, - а то ведь он другой трактор найдёт, да им утащит. Кардан-то заводской у всех есть, а промежутка-то самодельная, витькина, её никто ему делать не будет, некогда, пашут все…» - и быстро открутив, снял с металлической опоры небольшой, но очень важный в конструкции узел – вал, передающий вращение дальше, под дом, на редукторы, от которых вращение шло уже на пропеллеры. Всё, мост был закрыт! Ну, теперь валить отсюда, быстрей валить, навесить плуг – и на огороды! Пахать, пахать – вот чего душа жаждет! Пахать и зарабатывать, пахать и зарабатывать…
А в это время Николай пил с Пахомычем на веранде его дома чай, слушал сельские новости, прикидывал, как дальше организовать своё время – и пахать надо, и хряка «невестами» обеспечивать. В последнем деле, правда, Пахомыч поможет, оповестит всех, кому это надо, и график составит посещений, и деньги с хозяев свинок соберёт – не первый год так они делают. Сам он тоже в накладе не останется – и своих пару свиней «обгуляет», и огород ему Николай вспашет, и по бутылке каждый день, пока живёт у него, выставлять будет. Николай-то сам много не пьёт, так, грамм сто-сто пятьдесят, не больше, а уж Пахомыч-то не оставит в бутылке ничего, пока до донышка не доберётся. Привычка такая у человека – пить до дна! Что тут сделаешь? Впрочем, пока здоровье есть – можно и выпить, кто ему указ? С женой на старости лет разошелся, да и не жалел особо об этом, знал, приедет та скоро всё равно. Расходились и сходились они так уже раз пять, отдохнут друг от друга полгода-год, да и снова вместе, как не было ничего. К сыну своему хозяйка-то уезжала, там жила, в городке соседнем. А общих детей не было у них, поздновато уже сошлись, за сорок обоим было. Сноха хорошая была, ничем никогда не попрекала, ни в чём не ущемляла, а всё равно, надоедало Катерине Васильевне там вскорости – она и обратно. Пахомыч был рад, но этой радости никогда не показывал – зазнается ещё. Приезжала она всегда к Троице, прибирала в доме, мыла, стирала, наводила порядок, пекла в русской печи, которую Пахомыч без неё ни разу и не разжигал, пироги – с мясом, с грибами, с рыбой. Большая мастерицей была в готовке, не зря поваром долгие годы работала. Садились они в праздник за стол, Пахомыч открывал бутылку, наливал себе стопку, бутылку ставил на пол себе под ноги, и, сказав свою обычную фразу, повторяющуюся из года в год: «Я уж тебе, Катя, не налью, я на свои покупал…» - с удовольствием выпивал и закусывал. Скуповатый был старик, да и баба Катя-то далеко от него не отставала. Дошло у них до того, что стали они друг другу дом свой продавать. Уезжала Катерина Васильевна в первый раз – продала мужу свою половину дома. Вернуться захотела – выкупила обратно, да Пахомыч ещё и на инфляцию накинул. И так теперь каждый раз было – уедет, деньги получит, вернётся обратно – заплатит. Пока живут вместе - все расходы пополам, вплоть до копеечки посчитают и поделят. Но не ссорились, чего не было, того не было. И экономили на всём, тут уж им равных не было. Свет горел у них только на кухне, да и то только зимой, пироги бывали только по праздникам, дрова экономили так, что спать иной раз в морозы в одежде приходилось. Деньги у обоих были, но у кого сколько никто из них не знал, причём хранили наличными, прятали друг от друга. Во время, когда оставались в доме одни, тщательно всё обыскивали, надеясь найти заначку другого, но тут успеха не было. Вот так и жили, вот и такая жизнь тоже бывает иной раз при старости лет…
Но сейчас, пока бабы Кати ещё не было, жил Пахомыч один, ждал Кольку с хряком, и дождался, наконец. Сидят, чай пьют, планы строят, дела обсуждают. И неведомо им обоим, что выеди сегодня из дома Николай на пятнадцать хотя минут попозже – не сидеть бы ему сейчас здесь с Пахомычем за чаем. Буквально через короткое совсем время, как благополучно заехал он в село через единственный в тех местах мост через Ольховку – намертво перекрыл здесь всякое движение нахальный тракторист Ванька Ермошкин, запечатав мост перевозимым им домом, бросив его на мосту вместе с незадачливым хозяином, который, впрочем, о коварных намерениях Ваньки ничего ещё не зная, сидит в своём доме, ждёт. А ждать-то нечего, давно уже Ванька навешал плуг, давно уже пашет он огороды, а о доме, о хозяине его и думать забыл. Вот так-то…
Да, повезло Николаю, повезло. Но не знает он ничего об этом пока, не знает. Другому радуется – всё пока хорошо. Он в селе, участок ему для работы выделен, хряк пристроен, Пахомыч жив-здоров, погода отличная, сам в полной силе, к работе готов. Ну, начнём, что ли? Пришло время, пришло…
Глава одиннадцатая
Юра пахал огороды уже третий день. И удачно всё получилось как-то. Тогда, в первый день, когда показал ему кулак незнакомый молодой мужик, пашущий огород на синем тракторе, случилось вот что. Проехав ещё пару улиц, увидел он, как вдали, в проулке, машут ему рукой – ну, он туда, конечно, с радостно забившимся сердцем – наконец-то зовут! Первый огород! Вспахал он этот первый огород вроде бы неплохо, хозяин, по крайней мере, претензий не предъявлял, деньги отдал легко, спасибо сказал, руку пожал даже. Тут другой подошел, затем третий – пошла работа. Но затем случилось вот что. Подъехал к тому огороду, что пахал Юра, красный трактор с плугом, вылез из него пожилой уже человек, присел на брёвнышки у забора, стал ждать. А когда Юра с огорода выезжал, получив уже с хозяина расчёт и слова благодарности тоже – хозяева на них не скупятся, и здоровья пожелают, и чтоб трактор не ломался, и вообще, всего хорошего – подошел старик к Юре, поздоровался и предложил отъехать, разговор, мол, есть, а тут люди кругом, не поговоришь. Ну, отъехали недалече, остановились, тут-то Сергей Михалыч весь расклад Юре и выдал. Что село на участки разделено, что у каждого теперь свой «хозяин» есть, что пашут нынче гораздо дороже прошлогоднего, что Юра как раз на участке его, Сергея Михайловича, и «пристроился». Но это ничего, мол, паши, я-то не против, всё равно столько огородов мне не осилить, но вот в других местах опасайся – на кого нарвёшься, есть мол у нас и задиристые, чужака не потерпят на своих участках, до драки дойдёт, если добром не уедешь. Хорошо поговорили тогда. Оказалось, что Сергей Михалыч и отца Юриного помнил, работали даже когда-то вместе, и дядю Мишу знает. В ответ Юра, чувствую к старику уже и благодарность, и симпатию, рассказал, для чего он на огороды выехал, зачем ему деньги очень нужны. Старик пообещал помочь, подумать, что тут сделать можно, сказал приходить завтра вечером, как стемнеет, на берег Ольховки за старой овчарней у осокарей – знаешь это место? Юра знал, сказал, что придёт. Это было вчера, собрались там по ранешнему уговору после работы все члены нового тайного профсоюза трактористов, через день там они собирались. В этот раз Дуремара только не было. Сергей Михалыч сразу взял слово, рассказал про Юру, так, мол, и так, человек наш, райцентровский, тоже вот пахать хочет, деньги ему не на баловство нужны, а на свадьбу, чтобы, значит, перед тестем не опозориться, давайте его в профсоюз примем, да от участков своих по небольшому количеству выделим, нечего жадничать. В общем, против особо никто не был, кроме Ивана Ермошкина, который сразу сказал, что кого чужого на своей доле огородов «застукает», так того сразу там и «закопает». Да и черт с ним, с Ванькой, без его участка земли много. И выяснилось тут ещё вот чего – Дуремар запил сильно. Весточку эту Лёня Вайсман принёс, который всегда всё вперёд всех знал. Не просто запил – по причине. Трактор у него на второй день сезона к обеду «застучал», а это ремонт дизеля серьёзный, как раз к концу сезона и успеешь сделать, и то не факт. Ну, он и запил, а это ещё хуже ремонта. Не меньше месяца теперь «квасить» будет. И предложил Лёня отдать участок Дуремара Юре, приняв его в свой профсоюз. Ничьи интересы ведь не страдают, верно? Тут против даже Иван Ермошкин особо не был, пробурчав только, что «наберут сейчас всякую шелупень». Так и стал Юра нежданно-негаданно членом временного коллектива трактористов райцентра – тайного профсоюза. И участок для работы получил, и право общим «фондом запчастей» пользоваться, хотя сам в него ничего предложить не мог, ну, и главное – моральную поддержку теперь чувствовал. Он теперь не просто один из «шабашников», на свой страх и риск ежедневно зарабатывающий деньги у людей на огородах, а случись чего – остался бы один на один со своей бедой. Нет, теперь он член корпорации, пусть временной, пусть никем не признанной, но реально существующей, в солидарности членов которой можно было не сомневаться. Легче, гораздо легче работать, осознавая это…
К вечеру понедельника – четвёртого дня с начала сезона – небо затянуло, заморосило, пошёл легкий теплый дождь. Допахивали уже под ним, хозяева расстраивались – как теперь картошку сажать, в мокрую-то землю? – трактористы же радовались, можно отдохнуть. Нет лучше этого ничего – легкого ненастья посредине сезона – и отдохнуть можно, прервать этот напряжённейший, тяжелейший труд на день, на два, прийти в себя, расслабить и тело, и нервы. По-разному проводили они эти дни. Толик лежал у телевизора, смотрел новости, вставая только, чтобы сесть за стол пообедать да поужинать. Азат топил баню, парился с утра, потом поел, выпил грамм двести, лёг спать. Сергей уехал на рыбалку, любил он посидеть с удочкой на каком-нибудь дальнем от села омутке на Ольховке. Невелика речка, но рыба водилась – и сорожка была, и окунь, и щука. В последние годы развелся и карась, которого отродясь в этой речке не было. А дождь, тем более мелкий, рыбалке не помеха. Игорь же, покопавшись с утра в тракторе с какой-то мелкой поломкой – шланг от бензобака к насосу потёк кажется – и благополучно устранив проблему, решил от нечего делать сходить к дружку-однокласснику в гости. Так просто – поговорить о том, о сём, может и бутылочку выпьют, если он, вернее, его жена не будет против. Бутылочку он, кстати, прихватил.
Пашка Раздолби-Едри в первый же день ненастья разошелся больше всех – как утром встал, так сразу и пить начал. Но не «по-чёрному» конечно, нет, культурно всё было. Жена уж знала заранее, как всё в непогоду будет, не спорила. Встал он – часов семь ещё не было – а на столе уж яичница горячая, свининка, с ужина оставшаяся, холодненькая, салатик с редиской свежей, грибки маринованные – пей да закусывай, заслужил отдых! Ну, он так почти на две трети из бутылки водочки-то и откушал, да и снов в постель, поспать, что в сезон не доспал. В обед – то же самое, и опять спать. А к вечеру уж баня истоплена, давай, родной, парься на здоровье, кормилец ты наш. А потом ужинать, с водкой, конечно же. Так за день литр беленькой и потребит, да не сказать, чтобы и пьян сильно бывал. На другой день, если снова дождь и пахать нельзя – то уж поменьше выпьет, но за стол, хоть утром, хоть днём без водки не сядет, это уж «законно». И закусить на второй день ему подай уже не грибков своих заготовленных, не салату с редиской, не яичницы, а чего-нибудь повкуснее, «магазинного» чего-нибудь - ветчинки, сала хорошего, шпрот, рыбки красной. Расходы, конечно, но как себя не уважить – без этого нельзя. И хоть «ветчинка» эта на поверку выходила чистой «резиной», а сало намного уступало своему по вкусу и «духмяности» – это значения не имело. Можем себе позволить хоть раз в году разгуляться – значит, можем, нечего и думать. Под конец сезона можно и икры баночку позволить, а чего? Гулять, так гулять, вон, денег карманы полные – чего их жалеть?
Ивану Ермошкину тоже бы хотелось с утра разгуляться, вон и хоть с Пашкой бы вместе. Но нельзя, дело у него есть не доделанное. Четыре дня на мосту дом стоит, намертво сообщение с тем берегом прервав. Уж чего только не было – и хозяин-то каждый вечер его у ворот поджидает, то просит, то ругается, говорит, что ему уж и штраф административный выписали, и милиция к нему каждый день ходит – убирай, мол, дом свой с моста, а то так прижмём, не порадуешься. К Ивану тоже участковый приходил, мать говорила, только дома не застал – пахал тот. Иван не больно-то и боялся. Он при чём? Дом не его, он только нанятый был для перевозки. Ну, сломался вал, который крутит всю систему эту, ну и че? Он-то что тут сделать может? Ищите другой трактор да тащите дом дальше…
Вот так, промурыжив всех четыре дня, смекнув, что теперь деревенские трактористы уже и не страшны, вряд ли они снова сунутся – решил дело доделать, да и вторую часть оплаты с хозяина получить. Вот, как ведь он мудро всё устроил – и деревенским дорогу перекрыл, и сам сейчас в порожний день, когда все по домам сидят, да водку пьют (в этом он не сомневался – пьют!) денег немало заработает. Восхищаясь собой и немало гордясь своим умом да характером, снял Иван с трактора плуг, поставил треугольник с «серьгой», за которую цепляется дышло любого прицепного орудия к трактору, и поехал к хозяину дома с доброй вестью – сейчас, мол, домишко твой притащим, да на место поставим, готовь остатние денежки для расчёта…
Валерий Петрович за эти дни осунулся, постарел даже. А как тут по-другому? Дом на мосту стоит, мимо каждый день люди ходят, ругают, на чём свет стоит, затею ихнюю. То милиция подъедет, то из прокуратуры кто, то ещё какое начальство (из райсовета, что ли?) – и все с претензиями, да с угрозами. А самые-то главные обвинения да угрозы были от трактористов с той стороны, что регулярно подъезжали в первые три дня его стояния на мосту. Как понял он, пахать огороды они в селе намеревались, да вот не получилось это из-за того, что переезд-то теперь по его вине закрылся, нарушил он им весь «бизнес» их плановый. А что он может? Объяснял всем и так, и этак, а всё равно виноватым оказывался – дом-то его! С лица спал, аппетита нет вообще никакого, давление поднялось, уже и пожалел много раз, что связался и с селом этим (в городе квартира, покой – чего дураку надо было?), и с изобретателем этим, Витькой полоротым, и с трактористом этим бессовестным, Иваном, кажись, зовут его. Ему уж объяснили, в чём дело. На другой же день он трактор нашел, из тех, что не пашут. Тот приехал, посмотрел, нет, говорит, здесь одной запчасти, без неё штатный карданный вал не поставить. Увёз ваш тракторист её с собой, найдите его, вал этот промежуточный заберите, тогда и взяться за дело можно. А пока никак, не новый же вал ещё делать, некогда, да и запчастей таких нет, токаря в округе тоже не найдёшь, а одного сварочного аппарата здесь мало. Ну, тут Валерий Петрович и сник, поняв всю драму своего положения. Ванька пашет, и пока пахать не кончит за дом не возьмётся. Запчасть оригинальная у него, он её не отдаст, а сделать такую новую никто не берётся. Остаётся одно – ждать…
И уж как он возрадовался, как возликовал, когда увидел из окна своего нового дома (а жил он теперь на мосту безвылазно, опасаясь всякого мародёрства), что едет в сторону реки от села знакомый трактор! Он! Иван! Едет! К нему! Всё забыл Валерий Петрович, все обиды, что по вине Ваньки Ермошкина претерпел за эти дни. Главное – сейчас всё кончится! Подцепят они домик к трактору, поставит Иван валы на место, закрутятся пропеллеры под полом дома, поднимет его давлением воздуха вверх и поплывёт его домик на своё место, до которого отсюда рукой подать. Кончатся его мучения! Кончатся бессонные ночи, объяснения с начальством и милицией, дрязги с проходящим мимо людом! Всё кончится! Но постойте! А вдруг Ванька просто так едет, узнать, как у него дела, поддержать, так сказать, морально? Вдруг не собирается он сейчас дом тянуть дальше? Нет, собирается, наверняка собирается, вон плуга-то нет, вон уже и развернулся он, да задом подъезжает к дышлу. Облегчённо выдохнув, Валерий Петрович полез из дома, как медведь из своей берлоги. Предъявлять нахальному и бессовестному трактористу претензии у него и в мыслях не было – только благодарен он сейчас ему был, только благодарен…
Иван Ермошкин лихо подогнал трактор задним ходом к дому, показал знаком Валерию Петровичу – цепляй мол, подыми дышло. Тот понял, поднял, Ванька ловко въехал «серьгой» в петлю дышла, остановил трактор, вылез из кабины, вставил в «серьгу» палец – толстый железный шкворень – только после этого обернулся к хозяину дома, подошел, подал руку, пытливо взглянув на него – не собирается ли тот скандалить? Да вроде нет, кроме радости ничего на лице у того не написано. Разговорились.
- Ну вот, дождался ты. Сейчас всё сделаем. Раньше я не мог, работы много было, сам видишь, огороды пашу. Только чуть дождь – я к тебе. Ценить должен…
- Да-да, спасибо, конечно! Ну как, сделаем сегодня? Ничего не помешает?
- Сейчас допрём! Деньги с собой? Ты мне половину ещё должен, не забыл?
- Всё с собой, всё… - Валерий Петрович суетливо похлопал по карману пиджака, делай, мол, только, а за деньгами вопроса не встанет.
Разговаривая, Иван время не терял, сначала поставил промежуточный вал, крепко затянув болты корпусов подшипников, через которые вал крепился к раме основы дома, затем поставил карданный вал, воткнув того на шлицы вала отбора мощности с одной стороны и на такие же шлицы промежуточного вала. Вставил стопора, закрутил вязальной проволокой их гайки – всё, можно было трогать.
Трактор загудел, пропеллеры закрутились, выгоняя из-под дома клубы пыли, дом медленно поднялся над настилом моста.
- Иди садись, - крикнул Ванька, высунувшись из кабины трактора, и, подождав, пока за хозяином захлопнется в доме дверь, включил передачу и отпустил сцепление. Поехали!
Место под дом было уже давно приготовлено хозяином. Тут надо было не ошибиться, ровненько встать с первого раза на отведённую, ровно зачищенную площадку. Иван не оплошал – ровно поставил дом, тютелька в тютельку. Пока вставал на место, тут и Виктор подбежал, увидел он со своего огорода, где с утра возился, что едет, наконец-то, трактор, тащит домик соседа на свой новый участок. Ну, он туда, даже Вере ничего не сказал, некогда…
Иван заглушил трактор, вылез из кабины. Самодовольно огляделся вокруг – ну, не молодец-ли он? Всё, как надо сделал, точь-в-точь дом поставил, вон по колышкам, участок размечавшим, видно это.
- Ну, что? Доволен? На место встали? Или ещё дернуть?
- Нет-нет, всё отлично, спасибо! Даже не верю, что дело сделано, даже не верю…
Отдал хозяин Ваньке вторую половину денег, ещё не раз спасибо сказал, тот повеличался ещё, никто, мол, лучше него эту работу бы не сделал, такого тракториста, как он поискать, хотел у хозяина ещё и прибавки попросить, но всё же постыдился, не стал, покурил напоследок, уехал. А Валерий Петрович с Виктором стали думать – что теперь дальше с домом делать.
- Ну, первым делом надо всю оснастку, Петрович, разобрать, - сказал Виктор. – Сам будешь или позовёшь кого?
- Да куда мне? Ты не возьмёшься ли? Я б тебе всё это железо полностью и отдал. Мне-то оно ни к чему, а тебе пригодится может когда…
Витя с радостью согласился. Ещё бы! Одних швеллеров сколько, уголка опять же метров десять, редукторов угловых четыре штуки, валы на подшипниках, два пропеллера, болтов одних с полведра будет – да это же богатство целое! Делать ему всё равно нечего, огород им Петрович ещё три дня назад по уговору вспахал, картошку с Верой они уже посадили. Вера очень довольна новым соседом осталась – хорошо он за Витину работу заплатил, целая зарплата её месячная вышла! Вот толк-то тоже от муженька, оказывается, бывает, а то придумал – ракету делать! Делал бы вот лучше людям вещи нужные, вот бы и было хорошо всем, а то, что это – ракета? Про ракету, впрочем, Витя больше не вспоминал, ну, и Вера ворошить тоже не стала – забыли это дело, чёрт бы с ней и с ракетой этой. А сосед хорошо заплатил, может ещё что понадобится – пусть обращается. Так и мужу наказала – надо, мол, тому будет чего, так ты не отказывай. А Витя и рад такому обороту...
- Я тебе, Петрович, и потом помогу, - сказал Виктор, закуривая и присаживаясь на валявшийся рядом чурбачок, - дом надо будет ровненько за все четыре угла домкратами поднять, да временные опоры крепкие сделать, на них его опустить. А уж потом копать под стенами траншеи под фундамент…
- Да, Виктор, давай-ка возьмись за это, вроде, как прорабом у меня будешь, а то я, знаешь, в этих делах не очень разбираюсь. Где надо, я и людей найму, ты только руководи. Согласен? А я не обижу, платить буду по совести…
Витя был согласен. Ещё бы! Работа не пыльная, почётная, опять же деньги обещаны. Ну, чего теперь Вера скажет? Рада, поди, будет…
- Ну, это дело, сосед, надо обмыть, без этого уж никак, - Витя щелкнул себя по горлу известным всем жестом, - как ты думаешь?
Петрович не возражал. После всех тревог, волнений, страхов и переживаний – самое дело было сейчас выпить. Водка у него в доме была, запасся, понимал, что раз строиться начал – водка пойдёт. А за закуской сейчас сбегает, магазин недалеко. Витя же пошел жену порадовать, что его работа на соседа продолжается ко всеобщей выгоде, но тут ещё вот такое дело - сосед слёзно попросил его составить ему компанию, один, мол, пить не может, а дом до места доставили, всё благополучно обошлось, выпить ему охота, отметить это дело. Ну, и Витю просит – давай, мол, посидим, обсудим дальнейшие действия, ты теперь у меня вроде, как прораб, ответственное лицо. Витя-то, конечно, и не очень-то хочет, да соседа огорчать отказом тоже не дело, ну вот пришел – как Вера скажет, так и будет. Ну, говори решение своё, идти-нет к соседу?
- Ладно уж, сходи, да смотри, сильно не напивайся! А то знаю я тебя… - пригрозила Вера, тоже обрадованная, что у мужа будет работа. Пусть уж выпьют, не в первый раз. Да и не в последний, чего поперёк вставать.
- Да мы только бутылочку одну… - обрадованно воскликнул Витя и быстро, пока Вера не передумала, рванул к соседу.
…Хорошо посидели. Сколько уж они там водки выпили, никто не знает, только очнулся Виктор уже под самый вечер, с трудом припоминая прошедший день. Кто-то храпел где-то рядом на диване, на столе стояли вразнобой бутылки, рюмки, консервные банки, лежал нарезанный ломтями хлеб, колбаса кружочками, ещё чего-то из закуски. Очнулся он не просто так, Вера тормошила его, ухватив за лацканы пиджака. Выражение её лица не предвещало Виктору ничего хорошего.
- Я где? – неуверенно хриплым голосом спросил Витя.
- В пи…е, - мрачно ответила Вера. – Вставай, алкоголик, я с тобой дома поговорю…
Что уж там дальше у них было, автору доподлинно не известно, но вроде бы на этот раз одной только руганью не обошлось, к оскорблению словами со стороны Веры были добавлены ещё и меры физического воздействия. Впрочем, дело это семейное, не наше…
Глава двенадцатая
В то время, когда эпопея с перемещением дома подходила уже к концу, когда подтаскивал его Иван своим трактором на новое место, сидел в это время Сергей на одном из омутков, закинув удочку, ждал поклёвки. Ждать, впрочем, долго не приходилось – клевало хорошо. То и дело нырял поплавок под воду, Сергей подсекал, и, чувствую упругое сопротивление на том конце удочки, радостно вытаскивал из воды очередную плотвичку. Попадали иной раз и очень хорошие экземпляры – грамм по двести, но, в основном, шла мерная стограммовая средняя плотва, или, как её здесь называли, сорожка.
Место это на речке было ему очень дорого, с ним было немало связано воспоминаний о детстве и юности. Речка была небольшой, омутков на ней было немного, а этот, густо обросший с противоположного пологого берега черёмухой и ольхой, с этого же обрывался крутым обрывом и был самым большим и глубоким. И рыба в нём водилась, и купаться сюда дети с крайних улиц райцентра ходили, и раки здесь во множестве под обрывом норки свои устраивали, откуда их и добывали. Хорошее место, красивое, с историей. Сейчас, когда цвела черёмуха, весь противоположный берег был, как снегом усыпан – настолько буйно в этом году зацвела она. А запах, какой был запах? За сотни метров от речки уже всё пространство было наполнено этим ярким ароматом, дурманившим, пьянящим ароматом, который и бывает только в середине мая, когда смешиваются в один букет запахов цветущие по берегу речки первоцветы и черёмуха, добавляет сюда ещё и своеобразного ощущения весенняя вода, которая тоже пахнет так только весной.
Сергей сидел на вынесенной весенним половодьем на берег большой коряге, неспешно думал о своей жизни, время от времени вытаскивая из реки очередной трофей.
Мысли были об одном – о деле, о заработках. На тракторе он зарабатывал, конечно, неплохо, но это дело сезонное, короткое. Да, потом будет ещё и сенокос, осенняя пахота – не такая массовая, как весной, но тоже денежная – но этого в последние годы становилось ему мало. Семья росла, второй сын родился, надо было строить дом, да и о машине тоже мечталось получше своей старой «семёрки». Деньги, нужны деньги, нужен постоянный доход, а не только то, что зарабатываешь во время «сезонов». Где их взять? Ехать «на севера» Сергей не хотел. Не нужны были ему деньги такой ценой. И не в тяжелой работе даже дело, никакой работы он не боялся – дело во времени. Время – ресурс невосполнимый. Половину жизни, считай, проводишь в отрыве от семьи, от близких людей, если работаешь на вахтах. А что дороже семьи? По месяцу, по два не видеть родных, не спать с женой, привалившись к её тёплому, мягкому боку – нет, это ему не подходит. Жену он любил, Таня была ему первым другом и советчиком, опорой во всём – и уехать надолго? Лишиться уюта своего дома, его ласковой атмосферы, детского смеха, улыбок жены, нежных ежедневных прикосновений близкого человека – и ради чего? Шёл бы вопрос о выживании – тогда разговоров нет, иди, езжай, работай. Но ради того, чтобы иметь дом повыше, а машину покруче – нет, такой цены Сергей платить не хотел. В принципе, хватало денег и сейчас, но надо же и развиваться, нельзя стоять на месте, нужно придумывать что-то новое, делать что-то, до этого не привычное, стремиться полностью реализовать свои способности и возможности. Можно ведь это, нужно же? Или не надо ничего, в принципе он место своё в жизни нашёл, денег хватает, жена претензий не предъявляет – живи спокойно, работай по мере сил, радуйся каждому дню. Здоровье есть, семья хорошая, с женой живут душа в душу, на двух сыновьях не остановятся, Бог даст, ещё родят – живи да радуйся…
Вот такие мысли одолевали его в последнее время всё чаще и чаще. Что делать? Развиваться? Как? Про предпринимательство и думать не думал – не его это. Да и первоначального капитала нет, никакой базы. А вот ремесленничество – тут подумать можно. Считай, всю зиму без дела сидишь, можно что-то и руками научиться делать – нужное людям. Мастерскую построить несложно, даже тёплую. Инструмент завести, оснастку – и начать потихоньку. Но что делать – по железу, дереву, камню? К чему душа больше лежит, что интереснее? Руки-то у него вроде-бы на месте, делает, когда что надо для себя – неужели не получится и на продажу вещи изготавливать? Вот только как со спросом угадать? Какую мастерскую оборудовать – слесарную, столярную, кузницу, может быть? Да и у самого к чему душа больше лежит?
Ничего конкретного он пока не решил, хотя думать об этом начал уже года с полтора – как родился второй сын. Никому, даже жене, не говорил он о своих мыслях. Было тут и ещё одно – больно уж старый у него был трактор, повидавший на своём веку немало чего – и колхозной советской жизни, и несколько лет работы в одной из райцентровских организаций, когда передавали его из рук в руки то одному, то другому трактористу. Только заложенное в него с рождения Минским тракторным заводом «здоровье», этот неубиваемый запас прочности, обусловленный и конструкцией и качеством изготовления – только это и позволяло пока старому «ветерану» ещё нести службу на пользу человеку, работать на его благо. Но не вечен же и он? А как начнёт всё сыпаться да ломаться, тогда что? На одни запчасти работать? Вот и подумаешь тут, и не раз подумаешь, что надо бы и ещё что-то, кроме трактора, иметь для заработка. Случись что с ним серьёзное, да не приведи случай, в самый сезон – останешься без денег. Думай, Сергей, думай, жизнь только начинается, всё ещё впереди – и строительство дома, и воспитание детей – нужен стабильный заработок, очень нужен. А пока – только он, старенький синий Беларус, исправно тянущий свою лямку, ни разу ещё не подводивший его ни в один из прошлых сезонов. Любил Сергей свой трактор. Как утром подойдёт заводить его перед работой, обязательно погладит сначала по капоту, по крыльям, потом только начнёт обязательный ритуал подготовки трактора к заводке – проверит воду в радиаторе, масло в двигателе, проверит навеску и ещё окинет глазом всё, примечая, что в порядке, что нет. Как-то в журнале каком-то прочитал он, что прикосновения – первый признак любви. И с удивлением потом подумал, что гладить, прикасаться, да похлопывать он может искренне только жену, детей… да свой синий трактор! А «семёрку» свою старую никогда не гладил-поглаживал. Вот ведь как – правы учёные! А-а, собаку с котом он ещё гладит, это точно, это его друзья уж давние…
Резкая поклёвка прервала неторопливый ход мыслей. Голавль! Да хороший какой, грамм на триста, пожалуй, потянет. Сергей заглянул в свой бидончик, куда он складывал улов – с десятка два сорожек, пара окуньков и вот теперь этот, почти трофейный для этой речки голавлик. Да-а, неплохо, неплохо. Вечером в гости к тестю с тёщей они с женой собираются, так рыбу-то и захватят. Любил тесть уху и именно из мелкой речной местной рыбы. Вот пусть и ест, сам же Сергей к ухе относился не очень-то благожелательно. А тесть любит, это у него ещё с голодного послевоенного детства осталось. Что тогда было? Только рыба, которую ещё и наловить надо. Зато уж как наварит мать ухи из сорожки или нажарит вместе с яйцами на сковородке пескариков – вот уж объедение, любил он про это вспоминать да рассказывать. Даже сейчас, имея полный двор всякого скота – с кроликов начиная и коровой заканчивая – любил тесть рыбу больше мяса. Вот и хорошо, что клёв сегодня такой, вот и ладно, что улов есть, порадуем старика. Тестя Сергей уважал, тёщу же искренне любил, прямо, как мать, тем более, что своей-то матери уже и не помнил, у тётки вырос. Да-а, не повезло в детстве, сиротой был. Что сделаешь… Зато потом судьба расщедрилась да всё сразу и выдала – жена у него есть теперь любимая, сыновей двое, тесть с тёщей, свояченица, как сестра родная – ну не счастье ли это?
Многие из его друзей, тоже имевшие жён, как и он, уже по пять-семь лет, хвастались иной раз при совместных выпивках своими загулами на стороне – с известными местными «профурами» или даже с замужними женщинами, а кое-кто и с девушками намного младше себя. Ставили это себе в доблесть, в заслугу, в «умение жить». Сергей искренне не понимал – как можно «гулять» от жены? Зачем? Как потом к ней подойти, с какой совестью? Как вообще жить с таким камнем на сердце, с таким «скелетом в шкафу»? Да и зачем нужна другая, когда есть своя? Что, у другой «устройство» не такое, что ли? При обстоятельном обдумывании этой щекотливой темы, пришёл он к выводу, что все люди разные. Вот он – однолюб, это уж факт. Полюбил одну, не надо больше никого. Это и его счастье, и жены, что живёт ни ревности не зная, не переживаний. А другой и любит жену, и привык к ней, и думать не думает, чтоб, не дай Бог, развестись с ней – а всё равно заводит на стороне ещё и «подругу». Ну, вот так ему хочется. Новых отношений, новых впечатлений. «Все же так делают» - главное оправдание. И невдомёк человеку, что главная здесь опасность даже не то, что жена узнает, хотя это и разводом может закончиться, нет, это всё же не так часто происходит, «прощают» жёны загулявших да попавшихся на этом мужей, обычное это дело. Главная опасность – когда другая женщина доставит ему в постели больше радости, больше удовольствия. Вот тут всё – возврата к прошлым отношения с женой больше не будет. И жизни прежней – тоже. Будут годы сомнений, притворства, мук выбора – разойтись-остаться? – вот теперь какая начнётся жизнь. Прав кто-то из известных людей, сказавший, что «от жены гуляет только либо неудачник, либо дурак». А ведь верно-то как сказано, коротко, ёмко, и в самую точку! Не повезло изначально с женой, не тот выбор сделан, нет в отношениях ни радости, ни искренности, ни тепла – вот и ищет их человек на стороне. Неудачник, так и есть. Ну, а уж если с женой всё с самого начала сложилось, если подходят они друг другу так, как и лучше не придумаешь, если и радость, и горе – всё пополам, если уверен, что рядом никого, кроме этой женщины быть не могло изначально – и заводишь при этом со временем себе на стороне «роман» - то кто ты? Полный и абсолютный круглый дурак! А как ещё можно назвать человека, поставившего под угрозу свою благополучную жизнь, своё семейное счастье, своё будущее, могущее теперь рухнуть в один момент, стоит лишь только узнать об этой «невинной интрижке» жене? Даже если и развода не будет – но и отношений прежних тоже не будет. Спознаться с кумою – расстаться с женою, старинная это поговорка. На двух стульях не усидишь. Так-то вот…
Тесть с тёщей вечером их уже ждали, и баня была истоплена, и стол накрыт. После бани, знатно попарившись прошлогодними хорошо распаренными вениками, мужчины сели за стол, женщины же пошли мыться, взяв с собой и младшего ребёнка. Старший же – пятилетний Васька – ходил в баню уже «с мужиками». Теперь же, раскрыв книжку с яркими картинками, он уселся на диване, сосредоточенно и серьёзно стал изучать всё, что там было изображено. А мужчины, выпив по первой и слегка закусив, разговорились:
- Ну, как пашется нынче? Земля не сырая? В нашем конце огороды совсем пока не сохнут, подожду ещё, - сказал тесть. Звали его Егор Васильевич, был он давно уже на пенсии, а так-то по специальности был бухгалтером, работал в последние годы до выхода на заслуженный отдых лет десять в местном лесхозе.
- Да нормальные, сухие, хорошо идёт… - ответил Сергей, - а у вас ведь тут низко, болота рядом, урема ещё сразу за огородами, вот вода и стоит, не уходит, некуда, - ответил Сергей, наливая из графинчика сначала тестю, а потом себе по второй рюмке. Чокнулись, выпили, молча стали закусывать. Стол был простой, но обильный, всё было своё – мясо и жареное, и варёное, где главным блюдом была целая сковорода нажаренной кроличьей печени с луком – куда той фуагре до этой печени, лучше, много лучше она по вкусу! Не мороженая, свежайшая, кролики-то ещё утром по загончику прыгали – вот он, натуральный-то продукт, поищи-ка ты его в городе! Хорош был и холодец из свиных ножек, и говяжий язык, и копчёное сало. Горячего пока не было – это уж женщины, когда из бани придут, потом всё будет. Лапша на мясном бульоне, пельмени с уксусом, перцем да томатным соусом, рассольник на любителя. Пока же – кроме жирных холодных закусок – капуста квашеная, замечательно подходящая к холодному мясу, грибы солёные, помидоры в собственном соку с чесноком, огурчики, по вкусу, как малосольные, по старинным рецептам засоленные в настоящих дубовых бочонках. Такого погреба, как у Егора Васильевича, в селе, наверное, ни у кого больше не было – большого, глубокого, с бетонными стенами, с потолком с земляной засыпкой чуть не в метр – вот какой был погреб. И весь уставлен с осени бывал он полностью – и банками, и бочонками, и ящичками, и бутылями. Запасливый, ох и запасливый был хозяин! Да и хозяйка под стать была – умелая да рачительная. И варить, и печь, и жарить, и коптить, и солить, и мариновать – ну, всё умела! Колбасу, ветчину сама делала – пальчики оближешь, вот какая была хозяйка. А уж радушная да приветливая! А Сергея как любила! Своего сына не дал Бог, две дочери в семье выросли, но второй зять не долго с сестрой Таниной прожил. И пил, и дрался, и на работе никакой долго не держался – выгнала та его после двух лет совместной жизни. По сравнению с ним Сергей ещё дороже тёще был, ничего она для него не жалела, ни слов тёплых, ни дела. Жили они в другом конце села и когда в сезон Сергей пахал в этих местах, то на обед домой никогда не ездил, всегда заезжал к тёще, та уж и ждала, обед всегда был готов чуть ли не праздничный. Одно у Сергея с тёщей было разногласие – верующей та была. Беды здесь вроде бы и нет никакой, но время от времени всё же до споров у них с ней доходило. Сергей был атеист, активная пропаганда веры, пошедшая в прошедшие уже девяностые годы и только усилившаяся сейчас, в середине нулевых, его, не сказать, что сильно – но раздражала. Но ведь ясно всем – нет Бога, зачем же государство такую политику ведёт, зачем новые храмы строит, старых что ли мало ещё? Ну, да, в стране свобода совести, хочешь – верь, не хочешь – не верь, никто тебе слова не скажет. Но ведь на практике-то выходит иное – поддерживает государство верующих, а не атеистов. Вон теперь священники-то – и в армии, и в тюрьмах прописались на «законных» основаниях, в школах вроде разговоры ведут уже уроки какие-то богословские проводить. А где обратная работа? Где атеистическая пропаганда и агитация, как при советской власти было? Нет её.
Вот иной раз у Сергея с тёщей разногласия по этому поводу и выходили. Та с каждым годом всё больше и больше и сама «склонялась к религии», как тесть выражался, да это было бы ещё и ладно – так она и близких «склоняла». Стала соблюдать все посты, настояла, чтобы обвенчаться с тестем после сорока лет брака в церкви (в город ездили для этого), заводила разговоры, чтобы и внуков окрестить, да чтобы и Сергей с Таней тоже бы повенчались – доколе «в грехе жить»? Те пока только отшучивались да отмалчивались, но это стало уже и напрягать. Поддаться, уступить? А потом что? Посты соблюдать, на молитву становиться ежедневно? Нет уж, как не любил Сергей тёщу, а здесь уступать не хотел. Часто они, будучи у стариков в гостях, попарившись в бане, поев и немного выпив за последующим ужином, рассаживались в большой комнате, начинали разговаривать о том, о сём, но всегда потом разговор скатывался к одному – к религии. Тут уж все молчали, только слушали, говорили же только Сергей с тёщей. Каждый объяснял свою позицию – тёща доказывала, что Бог есть, Сергей же, наоборот, что это всё заблуждение, идущее из тьмы веков. Говорили спокойно, не ругались, не спорили, даже посмеивались иногда, когда оппоненту удавалось «выдать» что-нибудь такое интересное в доказательство своей «правоты». Заканчивался такой философский спор всегда одним:
- Ну, кто-то из нас точно ошибается, - говорил Сергей, поднимаясь с дивана, показывая этим, что пора заканчивать да домой ехать.
- И это ты! – торжествующе отвечала тёща, ставя последний штрих в споре. Больше уже ничего о Боге не говорили, начинали собираться, одевать детей, говорить про хозяйство. И так – до следующего раза. Впрочем, никого это особо не напрягало. По крайней мере – пока…
Глава тринадцатая
Дождички кончились, быстро обдуло, земля, не успевшая даже и на пол-ладони промокнуть, сразу же обсохла под ярким майским солнышком – и пошла пахота снова, зашумели тракторы, залетали над рыхлой, перевёрнутой плугом землёй, галки да скворцы, забегали из двора во двор женщины, узнавая, кто уже с трактористом договорился, да когда тот приедет, да почём пахать будет, да кто за кем уже в очереди. Суета, обычная для этого времени, царила в селе. Да и другой работой занимались, те, кто уже вспахал, да картошку посадил, или ещё пахать пока не собирался – эти возили на чём только можно чернозём да навоз на грядки, вывозили мусор, ремонтировали заборы в огородах да палисадниках. Много было снегу нынче, подавил он своей тяжестью немало заборов. Да это пустяки, сейчас всё сделают…
Ивану Ермошкину не повезло. В первый же день после дождичков, как начал он пахать, на третьем же огороде «накрылось» у него сцепление. Провалилась педаль в пол – и всё! Вот тебе и надежды на заработок тут! Но ничего, ничего! Сразу понял Иван в чём дело – тракторист был опытный. Валик, на котором подшипник выжимной стоит, переломился, не иначе, ничто другое тут такого признака бы не вызвало, по-другому было бы. Кое-как воткнув передачу, доехал Иван до дома. Ну, за ремонт, быстро за ремонт, тут уж ни пить, ни есть, работать только.
Чтобы до сцепления добраться, трактор надо «половинить» - раскатывать на две части. Задняя часть с кабиной да колёсами на месте остаётся, под коробку передач поддомкраченная, передняя же на колёсах вперёд откатывается. Вот тут тебе и сцепление – меняй, что надо. Для раскатки трактора специальные приспособы есть и, на счастье Ивана, была такая приспособа и у Азата, вписал он её в общий фонд запчастей, который создали трактористы из своего тайного профсоюза, созданного на время работы. Идея с обменным фондом пришла в голову, конечно, Лёне Вайсману. Предложил он тогда, чтобы все члены профсоюза вписали в общий список всё, что у кого из запчастей есть. И список этот каждый потом себе переписал. Случись поломка, глянул в список, обнаружил у кого нужную запчасть – и к нему. Заберёт, да себе на трактор поставит. Отлично же! А потом, после сезона, в город, в тракторный магазин съездит, да хозяину и вернёт. Идея всем понравилась. Ещё бы! Тут же список и составили – длинный вышел, за две сотни наименований. Но к большому своему сожалению нужной для себя детали Иван там не нашел. В город ехать надо! А это день целый уйдёт, да на такси расходы ещё – ну, а что сделаешь? Но сначала трактор раскатать надо, а это тоже работа не маленькая…
«Раскатка» представляет из себя небольшой двухметровый «рельсовый путь», по которому на колёсах катается «каретка», тоже с домкратом посередине. Упираются этим домкратом в пластину под поддоном трактора, откручивают все болты, что соединяют трактор посередине, снимают всё, что идёт с одной половины трактора на вторую – проводку, тяги, трубки, рычаги – можно раскатывать. Так и Иван, привезя раскатку от Азата с соседом, пообещав ему вспахать за помощь в ремонте огород, с этим же соседом к вечеру трактор и «раскатали». Точно, валик переломился в своём узком, конусом сходящимся к центру, месту. А выжимной добрый ещё и лапки нормальные, а диск сцепления и смотреть он не стал, некогда корзину ещё для этого снимать. В город с утра пораньше, да за ремонт – вот ведь не повезло как, нет, чтобы ему на мосту тогда сломаться, ремонт-то бы и без потерь вышел. А теперь денег потерянных не воротишь…
Ну, а остальные трактористы где, что поделывают в этот неудачливый для Ивана день? А что им делать – пашут! С раннего утра и до поздней ночи, а кое-кто и при фарах ещё – пашут и пашут, пашут и пашут. Сезон в разгаре, самая его середина, самое напряжение. Все торопятся. Огородники – вспахать да картошку посадить, «отвязаться», как сами говорят. Трактористы – как можно больше заработать, как можно больше вспахать. Не только деньги здесь, но и гордость профессиональная, соперничество своего рода – а ну, кто больше? Кто самый работящий, у кого плуг ярче блестит, у кого очередь из клиентов длиннее, кто больше огородов за сезон сделает, кто больше денег заработает? Так, не гласно это всё, но после сезона уж или в пьяных разговорах между собой, или какими иными путями – но узнают потом они о результатах работы товарищей по цеху. Кто-то порадуется – обогнал всех, кто-то огорчится – поотстал малость, меньше взял нынче, чем вот, Пашка, скажем. Ну, что делать, это жизнь, кто-то всегда больше других успевает, кому какая судьба выпала – кому лидером быть, дорогу показывать, кому – догонять да догонять, да не надорваться бы ещё в этой вечной гонке. Тут уж сам каждый думай – кто ты, нужно это тебе, «мерялки» эти устраивать, или своим умом проживёшь, ни с кем не соперничая, да не хвастаясь. Ну, дал Бог таланты какие – пользуйся, у другого вон свои успехи да способности, третьему вообще ничего не дано – ни рук, ни ума, ни характера. Так и живёт, бедолага, спотыкаясь на каждом углу, какого другой даже и не заметит. И смеются над таким «простофилей» люди, подтрунивают, подшучивают, а невдомёк им, что и они на месте того «неудачника» были бы точно такими же – не волен себе человек выбирать ни родителей, гены которых унаследует, ни среду, в которой вырастает да воспитывается. Не прыгнешь выше головы, как ни старайся. Чтобы стать «генералом», им надо родиться – с подходящим набором качеств, которые воспитать в себе, как бы этого не хотелось, увы, не получится. Есть у человека судьба, есть, не уйдёшь от неё. Всё главное, что потом будет определять жизнь человека - всё уже заложено при рождении. Развить эти качества, довести до совершенства – можно. Приобрести же, если их не дано – не получится, как ни старайся. Вот так люди и живут – в соответствии с предначертанным...
Пашка пахать сегодня начал с середины своего «надела», с улицы Светлой. Да как удачно пошло – соседи один за другим подходили, просили тоже вспахать. Вот и хорошо, чем меньше переездов, тем больше времени на работу, тем меньше солярки зря сгорит. С других улиц тоже подходили, записывались в очередь – для этого у Пашки и книжка специальная была – но их он уже на завтра только планировал. А сегодня эту бы улицу целиком закончить, хорошо бы было. А о ценах уже больше никто и не спрашивал – вспаши только, сколько скажешь, столько и отдадим. Слухи уж пошли по селу, что дорого нынче пашут, гораздо дороже прошлогоднего. Ну, значит причины есть, солярка дорогая, наверное, запчасти. Да и чёрт с ней, с ценой – вспаши только, мил человек, вовремя. Записал в книжечку-то, не забудешь? Ну, я ждать буду, на тебя вся надежда, а то вон в прошлом году вспахал кто-то, таких комков наворотил, столько глины вывернул, а ты вон как хорошо пашешь. Сразу видно – мастер!
После каждого вспаханного огорода Павел никогда не торопился уезжать с него сразу. Зачем? Надо с хозяином поговорить, посидеть где-нибудь в холодке, покурить не спеша. Отдохнуть хоть с десяток минут от шума трактора, от вибрации, от жары и пыли в кабине, черёмухи понюхать, которой немало росло по дворам да палисадникам, чаю или кофе попить, которого хозяйка тут же принесёт, намекнуть только стоит. Зовут часто и в дом, пообедать, но это уж лишнее, неудобно, да и времени больше пройдёт. Иногда к чаю и бутерброды на тарелке вынесут, тогда можно наскоро и перекусить. Ну, а ближе к вечеру, да если где подальше от центра работаешь – то и выпить с хозяином можно, бывало и такое, и не редко бывало, да и не с ним одним…
Вот и сейчас, выехав с очередного огорода, Павел дальше двора не поехал, заглушил трактор, опустил плуг, вылез из кабины. Хозяин с женой уже стояли тут же, ждали.
- Ну, спасибо, я так рада, что сегодня вспахали! А то вообще тракторов нет. В те годы по улицам постоянно ездили, а сейчас вообще не видно никого, - хозяйка протянула Павлу деньги.
Тот, небрежно засунув их в нагрудный карман, сказал со значением:
- Да уж, нынче так…
Чего значило это «так» пояснять не стал, спросил только:
- Где тут у вас в тенёчке покурить можно?
Хозяева провели его через двор к беседке – проходи, мол, усаживайся, куда пожелаешь.
Много Павел видел за годы работы мест отдыха в огородах и дворах у своих клиентов – трактористы вообще видят много чего, что человеку с улицы никогда не увидеть – но такой красивой да удобной беседки видеть ещё не приходилось. Две стороны и потолок у неё были наглухо обшиты вагонкой, возле одной открытой росла яблоня, уже собирающаяся зацвести, одна же сторона была лицевой, напротив которой был устроен небольшой водоём, а за ним – альпийская горка с камнями и высаженными цветами среди них. Сбоку выложена была из кирпича печь с мангалом и коптильной камерой, к ней примыкал столик, рядом умывальник с раковиной, всё это под навесом общим. Всё чисто, красиво, стильно даже. Довершал ансамбль большой адмиралтейский якорь с двухметровым отрезком кованой толстой цепи. А в самой беседке стояли стол и две скамьи со спинками, украшенные металлическими завитушками. На столе – самовар, ваза с цветами, пепельница, на стенках – картины в рамках. И вагонка на стенах и потолке, и скамьи со столом – всё было покрыто прозрачным лаком, полностью сохранявшим и показывавшим текстуру дерева. Красиво, красиво, ничего не скажешь…
- Ну, у вас тут, как в музее. Ни у кого такой красоты не видел… - искренне сказал Павел, усаживаясь на скамью и доставая из кармана портсигар.
Хозяева, польщённые, засмеялись.
- Это муж всё сам сделал, - заглядывая хозяину в лицо, довольным голосом ответила женщина, - он у нас на все руки мастер…
- А якорь-то откуда? У нас тут и рек-то поблизости нет никаких вроде, - Павел прикурил, затянулся, откинулся на спинку скамьи.
- Это с металлоприёмки я выкупил. А им кто сдал, даже не знаю, - хозяин присел напротив, тоже закурил.
- А здесь у вас и рыба, наверное, водится? – спросил Пашка, кивнув на водоём.
- Есть немного карася, потом с рыбалки ещё привезу, как поймаю. И камыша привезу, и кувшинок – всё тут расти будет, до самой осени…
Покурили, поговорили о погоде, политику малость задели, поругали Чубайса с правительством – пора было Павлу ехать дальше, на следующий огород. Вон уж из-за изгороди голова в кепке торчит – ждут его там, волнуются, не проедет ли мимо, не сманил ли кто пахаря на сторону.
- Ну, хорошего урожая вам… - Павел полез в кабину, завёл трактор, поднял плуг, стал выезжать со двора, ещё раз помахав на прощанье рукой хозяину с хозяйкой – отдельно каждому, так как стояли те по разным сторонам ворот. Так уж положено – выезжаешь со двора, попрощайся ещё раз. Это не только жест вежливости, это показатель того, довольны ли тобой хозяева, довольны ли работой, ценой, общением взаимным. Если стоят у ворот, да машут в ответ – значит, всё хорошо, всем довольны. Если же ушли сразу в дом, не дожидаясь выезда трактора, значит чего-то не так, недовольны остались. Сказать не посмели, так хоть поведением вольно или невольно своё отношение проявили. Впрочем, думать да анализировать некогда и незачем – пахать, пахать надо, время не ждёт, ещё дня три-четыре и всё – никому ты больше не интересен, никто уже копейки не даст. Так что давай, работай, трудись, не жалея ни сил, ни нервов, ни, само-собой, трактора…
А Иван к вечеру привёз нужную деталь из города, одна она, на его счастье, в магазине только и оставалась. Устал-не устал он с дальней дороги – почти сто километров на перекладных туда да столько же и обратно – а наскоро перекусив, принялся за сборку трактора. Протянул от дома проводку, подсоединил розетку к ней, воткнул переноску с лампочкой – хоть всю ночь теперь работай. Замахнул грамм двести самогонки – мать дала по такому случаю, понимала, устал сынок, и впереди ещё работы сколь – и начал, благо и сосед тут же подошёл. Заменить валик с выжимным подшипником было не долго, а вот сам трактор соединить обратно – тут повозились. И то сказать, чуть не совпадут шлицы на первичном валу с отверстием в диске сцепления, зажатым между маховиком и корзиной, и всё – не соединяются половины трактора, никак ты их не заставишь. Раскатка-то вроде бы и ровная, но всё равно, перекос бывает, то в одну сторону, то в другую. Как тут угадать. Но помучившись с полчаса – загнали, наконец, передок на место. Уф! Ну, теперь покурить, да все «причиндалы» разъединённые на место собирать. Ладно, хоть свет-то есть, а то уж вон темень какая. Ночь, тёмная ночь вокруг, спят уж все давно. Но звук работающих тракторов ещё слышен. С той стороны, видать, Азат пашет, его там «надел». А снизу, от речки, тоже гудит трактор – это Лёня Вайсман. Иван же так уже устал, что и поругать-то товарищей сил не было, скорей домой, да спать. А в другое время непременно обозвал бы он пашущих сейчас ночью трактористов «жадюгами», которым «всё мало». То, что и сам он всегда пахал тоже при фарах, если работа была, значения не имело. Это «другое»…
Ночь, глухая ночь царит над селом. Спят уже все и только в окнах домов трактористов, пашущих сейчас огороды, горит свет. Кто-то ещё не приехал с работы, ждут его с нетерпением, не зная, то ли он всё ещё пашет, то ли сломался где, да ремонтируется, то ли сидит да выпивает с хозяином последнего, вспаханного им, огорода – и такое может быть, хоть, правда, и не с каждым – пьют сейчас трактористы на огородах, в отличие от недавних девяностых, много меньше. Ну, а кто уже дома – тот ужинает, сидя на кухне, да не спеша рассказывая жене о прошедшем рабочем дне. Та в это время считает деньги – самое приятное занятие для жены тракториста в сезон, в пол-уха слушает, не особенно-то и вникая в его рассказ, в полглаза смотрит – не пил бы лишнего, завтра ведь опять на работу, кому с семи, кому с шести утра, а кто и до солнца встанет. Вот он сезон-то, вот, где сила-то нужна, воля, характер, здоровье – всё, всё нужно в сезон, всё значение имеет. Слабаку да неумехе тут делать нечего, хоть на самый лучший новый трактор его сажай, через день сбежит, и денег, скажет, мне ваших не надо. Ну, а мы, что ж, мы привычные… Нальём-ка ещё по рюмочке – да и спать, пожалуй, пора…
Глава четырнадцатая
Николай проснулся в половине шестого утра. Встать сразу не смог, не выспался, лень было вставать, но надо, надо. Силой воли преодолел желание ещё поваляться в теплой постели, откинул одеяло, сел на кровати. За стенкой, во второй комнате дома, храпел Пахомыч, как всегда с вечера допивший бутылку с водкой до дна. Николай же опять ограничился ста граммами – этого для расслабления и снятия напряжения с прошедшего рабочего дня ему вполне хватало.
Сезон перешел уже на вторую половину, проблем пока не было. Участок у него был хороший, почти на всех улицах пахалось хорошо, земля подошла как раз ко времени. Деньги платили, трактор не ломался, дождей больше не намечалось, Минотавр был здоров, дело своё исправлял, ежедневно к нему на свидания Пахомыч приводил очередную свинку. Не было проблем у Николая, не было. Вот только вставать по утрам каждый день становилось всё тяжелее – сказывалась копившаяся день ото дня усталость, но к этому он был готов, каждый год так бывало, что тут сделаешь, работа такая, сам себе нашёл, обижаться не на кого. Давай-давай, вставай, люди уже ждут, двенадцать человек уже на сегодня записаны, остальные в течение дня добавятся – вставай, вставай, пора…
Николай потянулся ещё раз, не спеша начал одеваться – начинался ещё один рабочий день…
Никто из трактористов в это раннее утро уже не спал. Кто-то, как и Николай, только встал, готовясь к работе в новом дне, а кто-то, как вон Азат, например, или Лёня Вайсман – уже по второму огороду пахали. Первый огород Азат начал пахать ещё чуть-ли не затемно, в начале пятого. Причём вспахал его он без хозяев, те так и не проснулись – утренний сон самый крепкий и шум трактора за окном ему совсем не помеха. Сам открыл ворота во двор, затем створки в огород, заехал, вспахал и уехал, закрыв всё обратно, усмехаясь про себя, представляя реакцию хозяев, когда встанут те часов в семь да обнаружат, что огород-то уже вспахан! Не раз он так делал в каждом сезоне, знал по опыту, пока хозяев разбудишь – времени больше пройдёт. Лучше уж так – самому. А деньги потом домой принесут, это не проблема…
К шести утра все трактористы уже пахали – каждый по своим «наделам» да «вотчинам». Один только Иван Ермошкин, закончивший ремонт трактора вчера уже поздней ночью и выпивший потом «на радостях» по случаю его благополучного завершения чуть-ли не всю бутылку, да не самогона, а водки – деньги есть, можно себе позволить! – всё ещё спал тяжелым хмельным сном и проснулся только тогда, когда время подошло уже к девяти часам. Не вставая с топчана в своём чулане, в котором он жил всё тёплое время года – закурил, постепенно осознавая действительность и настраиваясь на работу. Наконец, встал, позёвывая и потягиваясь, оделся, вышел на кухню, где мать уже приготовила ему завтрак – напекла оладьев к чаю, разогрела вчерашнего супу, сварила яиц всмятку, как он любил. Но ничего ему не хотелось – выпил чашку чаю, пожевал немного кусок оладьи, вышел во двор. Трактор его так и стоял ещё на «раскатке», не стал вчера ночью он связываться с её разборкой. Ну, давай, начинай! По опыту Иван знал, что стоит только начать работать, как постепенно всё наладится с ощущениями и здоровьем – уйдёт похмельная головная боль, забудется и усталость вчерашняя, настроение поднимется, перестанет стучать в висках, давить в затылке, появится азарт работы, руки-ноги задвигаются, забегают «как у молодого» - и вот, пожалуйста, вновь он готов к трудовым подвигам на благо себя, любимого, вновь получает радость не только от денег, что каждые полчаса-час добавляются в его нагрудном кармане, но и от самого процесса своего труда, когда трактор чувствуешь, как свой собственный организм, когда невозможно оторваться от вида рассыпающейся за плугом в борозде земли – завораживает этот процесс, гипнотизирует, так и смотрел бы на него, да нельзя – вперёд тоже смотреть надо. Пашем, друзья, пашем!
Минут через сорок подъезжал Иван к своей «вотчине», предвкушая, как набегут сейчас «клиенты» - два дня ведь не пахал он, заждались, истомились, бедолаги – как возьмут его женщины за руки – по трое, четверо с каждой стороны, как будут заглядывать в глаза, заискивающе улыбаться, что-то говорить, просить, ну, а он, уж конечно, не откажет, но по сотне-две за огород прибавит. Не взыщите, надо же потерю на ремонте как-то и компенсировать. А-а, вон и стоят уже на крайней улице, ждут, да много – человек восемь-девять. Ну, давай туда!
Но уже подъезжая к группе людей, стоящих у забора одного из огородов, вдруг увидел Иван нечто такое, что махом испортило ему настроение, изменив его от благодушно-делового сначала в недоумённое (не может же этого здесь быть, ну никак не может!), а затем в яростно-ненавистное – из-за угла сарая в огороде выезжал трактор, натужно гудя дизелем! Кто-то пахал! На его земле пахал, в его «вотчине» хозяйничал! Деньги, его, Ивана, деньги к себе в карман клал! Присваивал! Воровал, по сути! Ну, он его сейчас! Ну, он его! Иван даже задохнулся от злости! Ну, погоди!
Он остановил трактор, вылез из кабины, незаметно переложив монтировку на самый край у двери – без драки уж, видно, не обойтись. Ладно, ладно. Кто это там, интересно, не из своих же конечно кто-то, из залётных, наверняка. Ну, пошли…
- А-а, Иван, где пропадал-то? – со смехом обратилась к нему одна молодуха, - а мы подешевле тебя пахаря нашли. Чуть не вдвое меньше тебя берёт. А пашет не хуже. Вчера целый день здесь у нас пахал, и позавчера тоже был. С обеда тогда приехал. Как ты сломался, так он через час и подъехал. Мы уж все у него записались в очередь, со всех здешних улиц…
Иван позеленел от злости. В горле у него пересохло, кулаки сами то сжимались, то разжимались, в висках застучало. Третий день на его участке, на его «земле» пашет какой-то пришлый, не имеющий никакого права пахать здесь! И цены, цены сбивает, гад! Ну, погоди!
Иван, что-то буркнув бабе в ответ, быстро прошел в огород, по пути отметив, что вспахано было, действительно, хорошо. Не было видно различий ни между проходами плуга, ни между бороздами, пахота была ровная, да и глубина была достаточной. Трактор, между тем, доехав до конца огорода, выехал на ещё не паханный участок, и быстро стал сдавать назад, на край огорода, чтоб начать новый проход. Оттуда людей, стоявших на улице у забора, видно не было – сарай мешал. Туда-то Иван быстрым шагом, почти бегом, и направился, решив «проучить» наглого «пахаришку» без свидетелей – так-то надёжней будет в случае чего. Он замахал трактористу рукой, стой, мол, подожди, не торопись, разговор есть. Тот понял, встал в борозду, доехав до конца, опустил плуг, ручным газом поставил минимальные обороты, начал вылезать из кабины…
Иван, чем ближе приближался к трактору, тем быстрее злость на неведомого конкурента сменялась в нём на растерянность и даже уже на страх. Причина была одна – из кабины трактора не спеша, спиной вперёд, вылезало что-то огромное. Вот оно поставило на землю последнюю ногу, сняв её с подножки, обернулось к Ивану. Мужик был на голову-полторы выше самого Ваньки, с грузным животом, с плечами, как сказали бы раньше, в «косую сажень», с ногами-тумбами, обутыми в кирзачи никак не меньше сорок шестого размера, с пудовыми кулачищами – вот какое чудище вылезло из кабины трактора! Но лицо его было добродушно, светилось во всю ширь улыбкой, глаза смотрели тоже приветливо. Про ссору с таким противником, не говоря уже, тем более, про драку, можно было забыть. Ванька лихорадочно соображал – как теперь ему себя вести, что делать, чтобы убедить этого верзилу – «дуба», как уже окрестил он его мысленно – убраться с его участка. Ну, придумаем что-нибудь…
- Чё, пашешь? Как земля-то? – спросил Иван, подавая трактористу-сопернику руку. Тот пожал, приветливо ответил:
- Да, вот третий день уже. Сам удивляюсь, нет больше тракторов рядом. Никто не пашет. У меня уж и на завтра записано полно народу. А ты чего, дальше поехал? – кивнул он на трактор Ивана, сиротливо, и даже, кажется, как-то стыдливо стоящий на улице за забором. – Езжай, езжай, тут теперь все в округе ко мне записались, тут ты клиентов не найдёшь… - он не спеша закурил, вытащив из карманов широких штанов пачку сигарет.
- Дай-ка мне тоже сигаретку, - попросил Иван. Одни мысли были у него сейчас – как из положения выйти, что дальше делать. Первым делом узнать надо, кто этот «Дуб», откуда приехал, где квартирует, да что планирует… - а ты откуда сам-то? Чего-то я тебя раньше не видал…
- Я из Белого Озера, знаешь такую деревню?
- Как не знать, знаю. А чего там не пашешь?
- Да всё уж вспахал. И в деревне, и в округе. Вот сюда решил под конец сезона наведаться. Тут у вас дороже пашут. У нас триста рублей огород стоит, а здесь по пятьсот, даже по шестьсот дают. Вообще цены хорошие…
«Олух – по пятьсот, шестьсот… - мысленно передразнил его Иван, - знал бы, какая настоящая-то нынче цена, да кто-же тебе скажет? Клиенты рады, что дурака деревенского Бог послал, им, чем дешевле, тем лучше. Трактористов он не встречал, да и я, пожалуй, промолчу…»
- Ты где остановился, - спросил Иван, помолчав, - а то у меня давай, места много.
Ни при каком случае не собирался он квартировать у себя этого «Дуба», но так можно было выведать, где тот ночует. План у него в голове уже стал складываться – нехороший план, ох, нехороший.
- Спасибо, но я у свояка, у Петьки живу. Он по вечерам баню топит, потом мы с ним бутылочку пьём. После работы знаешь, как выпить охота?
Ещё бы Ивану это не знать! Он поддакнул, да, мол, конечно, и сам от этого не отказываюсь, между тем спросил:
- Это который Петька? Смольников, что ли? С Советской улицы? Так я его знаю…
Никакого «Петьки Смольникова» в природе не существовало вовсе, в их селе, по крайности. Вопрос был задан Иваном с умыслом и полностью его замысел оправдал.
- Не-е, Михайлов его фамилия. А живёт на Строительной, - простодушно ответил «Дуб», не зная ещё, что этим ответом нажил он себе большие неприятности, - а его знаешь?
- Нет, этого не знаю, - машинально ответил Иван, радуясь, что выведал он у конкурента адрес его ночной стоянки, - ну, пока, давай, паши, успехов тебе, - и пошел из огорода прочь.
- И тебе тоже, - крикнул ему в ответ «Дуб», залезая в трактор. Маловата для его габаритов была кабина, да что сделаешь, привык. Он дал газу, повёл трактор бороздой, тут же забыв о встрече с новым человеком, не подозревая – да и откуда? – какая беда ждёт его вследствие этого знакомства.
Иван же уходил из огорода, как оплёванный. Ни один человек, ни один клиент из группы людей, стоящих возле забора, не окликнул его, не позвал пахать, всем было всё равно на Ивана – ждали своего пахаря. И это Ивану было горше всего... Но план мести уже зрел в его голове. О-о, узнаете ещё, все узнаете Ивана Ермошкина! Но несмотря на эти отчаянные мысли, не было сейчас в селе человека, несчастнее его, когда завёл он свой трактор да поехал дальше – на самый край своего участка. Там уж, наверное, про «Дуба» ещё не знают, там и пахать сегодня он будет. А завтра… А завтра уж самого «Дуба» здесь не будет, не пахать ему больше на его, Ванькиной, «вотчине» огородов. На войне, как на войне – нечего сопли распускать. Враг должен быть нейтрализован, подождём только ночи…
Николай в это время пахал уже седьмой огород, благодушно подумывая о том, как всё пока удачно у него складывается. Огород был своеобразный – длинный, узкий, что, конечно, было хорошо. Да и выезд был с самого краю, что тоже говорило в его пользу. Плохо было, что расположен он был на крутом склоне, но земля была сухой, лёгкой, можно было пахать вверх по склону, трактор тянул. Хозяйка, позвавшая Николая пахать, тоже сразу ему понравилась. Это была симпатичная женщина, лет на пять младше его, так ему, по крайней мере, показалось. Прежде, чем начать работать, они с ней довольно долго поговорили – о хозяйстве, огороде, погоде, о жизни в селе, из разговора понял Николай, что живёт та одна, замужем не была, работает в аптеке провизором, родни у неё никакой нет, но жить ей в селе нравится, и хоть зовут её в город и место в центральной аптеке там уже для неё есть – переезжать не хочет. Понравилась эта женщина Николаю сразу – не только видом, статью, лицом – но и какой-то душевностью, манерой вести разговор, не было в ней суетливости, жеманства, но и стеснительности лишней тоже не было. А просто всё было и естественно - разговаривали два взрослых человека, сведённых общей целью на небольшое время вспашки огорода. Закончится работа, отдаст хозяйка деньги и всё – не увидятся они больше. А ведь и он ей тоже симпатичен, видел это Николай, ощущал. Но как найти предлог для продолжения знакомства, что сделать, чтобы можно было снова увидеть её, говорить с ней, вместе что-то делать? Ведь может это она, та самая женщина, что ждёт Николай уже много лет? Почему же нет, почему?
Подъезжая задним ходом к началу новой борозды, притормаживая – крутовато здесь было на склоне – Николай вдруг принял решение, которого сам тут же испугался до того, что вспотел весь. Но решился! А, чего там! Или пан или пропал! Сам удивляясь своему авантюризму, убрал он ногу с педали тормоза и трактор, не чувствуя сопротивления, тут же покатился по склону и через пару секунд упёрся поднятым плугом в верхние венцы бани, которая стояла здесь на краю двора и огорода. Верхние брёвна тут же «съехали» ступеньками со своих мест, чем ближе к верхнему краю сруба – тем дальше! Краем глаза Николай видел, как хозяйка, стоявшая тут же рядом и наблюдавшая за работой пахаря – схватилась за голову обеими руками. В глазах её застыл ужас! Но повод для дальнейшего развития знакомства был сделан!
Глава пятнадцатая
И вот он заканчивался – очередной день очередного пахотного огородного сезона! Солнышко скатилось к горизонту, на небе – ни облачка. Ветер к вечеру стих, погода обещала быть завтра жаркой. Она и сегодня была такой же, но завтра по прогнозам будет ещё жарче, будет ещё больше трактористам мучений, весь день сидевших в прокалённых солнцем душных кабинах, где вся надежда только на вентилятор, нагнетавший воздух с улицы, позволявший ещё более-менее нормально себя чувствовать внутри этой железной, солнцем прогретой, коробки. А не дай Бог, сгори вентилятор – всё, сам тут вскорости сгоришь, задохнёшься, обольёшься потом с головы до ног. И ведь не сделать ничего, не бросить же работу посреди дня! Так и промучается тракторист весь день, изнемогая не только от жары, но и от того, что и поругать-то некого за свою долю нелёгкую, поскольку сам её и выбрал, сам и все тяготы профессии несёт. Тяжело? Езжай домой, сходи в душ в садке, ляг потом в тенёчек с кружкой холодного пивка, покури, помечтай о скором лете - кто тебе запрещает? Нет над тобой начальства, нет хозяина – сам себе голова. Но про деньги забудь – достанутся они другому, более выносливому, более крепкому, более «характерному» - ему достанутся деньги, которые могли бы быть твоими, да не стали такими из-за жалости тебя к своей особе. Не хочешь такого – тогда работай, не жалуйся даже самому себе, жалость человека унижает, делает его слабее, мельче, податливей в жизненной борьбе. Не-е-ет, жалости нам не надо, мы всё может, мы монстры огородных битв, годами и десятилетиями участвующие в них, побеждавшие в них, и находящие в этом не только удовлетворение от заработка – хорошего, очень хорошего, заработка! – но и упоение от своего труда на грани возможного, от самоуважения, от чувства победы над обстоятельствами почти непреодолимой силы. Вот что даёт пахотный сезон трактористу! Деньги, удовлетворение, радость, чувство гордости за то, что опять смог, опять победил, опять преодолел всё – и недосып, и усталость, валившую с ног, и ремонт, когда под дождём, когда ночью, когда в жару прямо на чужом огороде – «на коленке» по сути. Всё, всё преодолел – слава тебе, безвестный труженик огородного сезона, слава! Сядь ты после его окончания, выпей по-настоящему, «по-русски», вспомни все трудности и лихо, что были да прошли, порадуйся, что и трактор не сломал, что и сам здоров, что и деньги для семьи заработал, что и с людьми не поругался ни разу. Хороший был сезон, хороший, дай Бог – не последний…
Николай ехал домой – ну, как домой? – к Пахомычу. Весь день после его «нечаянного» наезда на баню, когда сдвинулась та верхними венцами со своего места, сломав попутно и кирпичную трубу, так как и крыша тоже «поехала» вместе со стенами, провёл он там – на месте своего «преступления». Про огороды он теперь и думать забыл – какие теперь, к бесу, огороды? Женщине же надо помочь, им самим и обездоленной? И так несчастная, одинокая, с трудом ведущая хозяйство – а ведь свой дом, это не квартира в городе, понимать надо! – а тут он ещё, трактором своим неуклюжим взял, да и снёс половину бани! Как же теперь она будет жить-то дальше? Делать-то ей теперь что?
Но Николай плачущую у разбитой бани хозяйку тут же уверил, что всё сам и поправит, всё отремонтирует, баня будет лучше новой – не сомневайтесь нисколько! Он человек ответственный, вину свою признаёт, вот прямо сейчас за работу и возьмётся, ваше дело только рядом стоять да смотреть, как дела пойдут. Ну, если и чаем его ещё и напоите в обед, тогда совсем хорошо будет.
Успокоилась немного хозяйка, улыбнулась даже сквозь слёзы, пошла в дом – обед работнику готовить, а Николай за дело взялся. Вытянуть брёвна по одному на старое место трактором ни труда, ни времени особо не заняло. Хозяйка – Машей её звали – ахнула даже, когда, выйдя через час из дома позвать работника на обед, обнаружила, что все венцы уже на месте, стены снова прямые, как и не было ничего. Но объяснил Николай, что это часть дела только, работы впереди ещё много – нужно и пазы между съехавшими брёвнами заново «пробить» для утепления, трубу полностью до печки разобрать, да заново сложить, в окошке треснувшее стекло заменить – это только пока видимая часть работ, а дальше посмотрим, может и ещё что найдётся. Так, в работе, в разговорах – и день прошёл. Маша не белоручкой оказалась, помогала ему, рядом была всё время, к вечеру уж от её горя-печали и вида не осталась – только смеялась да улыбалась всему, что Николай ни скажет. А тот и рад, сам себе удивляется, откуда у него столько умения да такта с женщинами говорить? Может, оказывается…
Пахомыч его уж ждал, ужин сготовил, сидел на скамеечке у крыльца. Постояльца он сегодня ещё и не видел – уехал тот задолго до того, как хозяин проснулся. Ну, вот и трактор слышно – едет! Пойдём-ка ворота открывать, а там и за ужин, бутылочка-то новая уже ждёт. Водку покупал на ежедневные «возлияния» сам Пахомыч, вычитая её цену затем в конце сезона, как будет постоялец домой собираться. Вычитал из того, что заработал хряк на своей поросячьей любви к сельским хрюшам. Тут он давал полный отчёт Николаю – кто был, в какой день, сколько взято по договорённости с хозяина «невесты» - хоть и жмот по жизни был Пахомыч, но человек честный, копейки чужой не присвоит, так что Николай никогда в его расчёты и не вникал даже – сколько тот отдаст ему, из Минотавром заработанного, значит, столько и быть должно.
- Здорово, Колька! – Пахомыч подошёл к вылезшему из трактора постояльцу, протянул руку, - во сколь сёдни уехал? Я опять не слыхал…
- Да не больно рано, в шесть, наверное, не раньше…
Сели за стол, Пахомыч разлил по тарелкам сваренный им суп, поднял рюмочку, потянулся к Николаю – чокнуться. Выпили, закусили, хозяин стал наливать по второй.
- А я, Пахомыч, нынче ведь делов-то наделал, скажу, так и не поверишь, - весело проговорил Николай, с удовольствием опрокинув в рот вторую рюмку, - баню с места трактором в огороде одном своротил, так и съехала!
- Ну-у! – старик аж поперхнулся только что выпитой водкой, даже закусить забыл, - да как это так могло-то?
- Плугом надавил на спуске, там огород на взгорке, - она и съехала, - объяснил Николай, принимаясь за сваренные Пахомычем щи из квашенной капусты.
- Да как теперь-то? В суд, поди, хозяева-то грозятся? Сколь денег просят? Ох, всё отдашь, сколь заработал, вот беда-то… - старик искренне посочувствовал постояльцу, - ну, говори, говори, дальше-то что было?
- Да нет, какой суд ещё? Женщина там хозяйствует, одна живёт, вот я ей и сказал, что всё в полный аккурат, значит, и возверну, отремонтирую. Сегодня чуть не весь день там проработал, завтра снова продолжу.
- А пахать-то? Сезон-то тебя ждать не будет, кончится.
- Ну и что? Не последний это доход у меня, Пахомыч, не бедствую. А тут дела-то поважнее намечаются… - загадочно проговорил Николай, - налей-ка мне ещё, да спать пойду, устал.
- Ну, ну, что за дела-то, какие? - торопливо наливая водку Николаю, с интересом спросил Пахомыч, - говори, говори…
- Да рано говорить пока… А у тебя как, всё в порядке? Хряк здоров, были люди?
- Здоров, чего ему? И люди были, и на завтра тоже есть, и на послезавтра записаны. Нынче-то если не на огородах, так хоть на звере своём заработаешь… - коротко хохотнув, Пахомыч выпил, закусил, вновь хотел продолжить разговор, но Николай махнул рукой, встал из-за стола:
- Ты уж сам давай, Пахомыч, допивай, а я спать. С утра пораньше огорода три вспашу, да снова баню ремонтировать поеду, там опять на весь день работы будет… - Николай мечтательно улыбнулся, – да, много там работы ещё, много… - и пошел спать.
Темнело. Пахали ещё огороды, уже включив фары. У трактора фары не только спереди, есть и сзади. Паши хоть всю ночь, всё видно. Но сил после рабочего дня, проведённого в жаркой душной кабине уже нет, только на морально-волевых и идёт сейчас работа, только на характере своём. Не привыкать! Ещё вот один огород – и домой можно, там жена с нетерпением ждёт, по двору тёмному ходит, то на скамеечке где посидит, то вновь к воротам подойдёт – не видно ли света фар, не слышно ли мотора? Ничего ведь она про день этот прошедший не знает, что там с ним, как он – а может сломался где, может ещё и пьёт даже, может заболел, да в больницу увезли – от такой работы всё может быть, ничего исключать нельзя. И только услышав постепенно приближающийся шум дизеля, увидев затем и отблески света от фар – с облегчением поймёт – едет! И поспешит открывать ворота во двор – заезжай, дорогой, любимый, ждём, не дождёмся!
Иван Ермошкин пахал в этот день на дальнем краю своей «вотчины» - подальше от «Дуба», как окрестил он уже встреченного им верзилу, нахально занявшего его участок и пахавшего там уже три дня. Ладно, ладно, милок, кончилась твоя пахота, адресок, где ночуешь, теперь знаем, сам, дурень, сказал – жди теперь гостинца!
Иван закончил работу пораньше, только-только солнышко село, как он и домой собрался. К диверсии, что он задумал, надо было подготовиться, дело серьёзное. Даже пить после работы не стал, чем мать так поразил, что она ещё долго потом к нему подходила, да участливо спрашивала:
- Ты не заболел, сынок? Как себя чувствуешь? Температуры нет ли?
- Да здоров, я, здоров! Отвяжись! – Иван, обтачивая на наждаке гвоздь-двухсотку, будущее орудие возмездия, с руганью поворачивался к матери, - отстань, говорю!
- А чего не выпил, как люди-то все нормальные, да и поел мало…
- Ладно, пойду сейчас, бутылку целиком выхалкаю – лучше тебе будет?
- Целиком-то не надо бы, а так, с устатка-то, малость и можно… Чего ты? Всегда ведь после работы выпивал, я что теперь думать-то должна? Расстраиваться только…
Наконец, Иван закончил свою работу, инструмент был готов. Длинный толстый гвоздь чуть ли не с середины он «свёл» постепенно на толщину иглы, к противоположному же концу, к шляпке, приварил поперёк отрезок трубки, чтоб держать да давить удобней было. Были у него две старые шины, оставшиеся от замены на новые три года назад, на них и испытал. Как по маслу вошло! Ну, Дуб, всё, кончилось твоё время, не пахать тебе больше на чужой земле, не класть в карман чужих денег! Так, сколько времени? Первый час? Рано. Подождать надо, до самой глухой поры подождать, до собачьей вахты, как говорили на флоте, где служил он в своё время. Ладно, подождём, полежим, покурим, так время-то и пройдёт. А ты, Дуб, хорошо выпей со свояком-то своим, как его, Петька, что ли? вот выпей с ним побольше, да спи покрепче. Лишь бы трактор у него не во дворе стоял, а у ворот на улице, тогда уж точно – выгорит дельце-то…
Ночь, глухая ночь царит над селом. Новолуние, лишь звёзды сияют в своих, непостижимо далёких от нашей матушки Земли, мирах. Но что от них, кроме красоты, толку? Ни тепла, ни света. Нет луны на небе, так хоть глаз выколи, ничего не видно вокруг, темь полная. Спят уставшие за день люди, спят, не ведая, что вот рядом с ними, где-то тут уже, крадётся по тёмным проулкам зло в человеческом обличье. И не считает это зло себя подлецом каким, вовсе нет! Правда у него своя, истинная, и на Страшном суде не покается оно даже, вот, скажет, моя правда, вот причины поступка, не виноватое я… Да, так и есть, «каждый путь человека прям в глазах его» - мудрость эта, в самой известной на земле книге тысячи лет назад написанная, не изменилась с развитием человечества от древности к «цивилизации». Как не изменился и сам человек за это время, Бог нам всем судья…
Ванька крался по тёмным улицам спящего села, «аки тать в нощи». Именно он им сейчас и был. Улица, на которой остановился у свояка «Дуб», была далеко от его дома, почти на другом конце села. Это было и хорошо – никто там Ваньку не знает, ежели что – и не очень, так как идти долго, не менее часа. Днём-то бы, конечно, быстрее было, да сейчас вот только не день, а крадучись, да оглядываясь, да при каждом шорохе приседая да прячась – быстро-то не получается. Но, долго ли, коротко ли – дошел! И вот она, удача первая! На улице трактор стоит, у ворот, поленился Дуб его во двор загнать! Отлично-отлично!
Тихонько прокравшись к трактору, человек огляделся, прислушался – спокойно всё вокруг, тишина полная – и достал свой «инструмент». Ну, начнём, что ли? За своё борьбу ведём, кто нам судья? Самодельное длинное шило вошло в резину легко, тут же послышался свист выходящего наружу из камеры воздуха. Получилось! Ну, ещё дырочку, ещё – пусть подольше клеит камеры-то, подольше…
…это было давно, ещё тогда, когда Иван жил с матерью в деревне Седьмые кресты и работал в колхозе на тракторе Беларусь. В соседях у них через дом жил старик, до чего вредный да завистливый – откуда что бралось. Всё ему не так, да всё не эдак. А Ваньку с матерью невзлюбил он за то, что колхозным трактором Иван пользовался, как своим – дрова да сено не только себе даром подвезёт, так ведь ещё и людям возит, да зарабатывает на этом! Как такое стерпеть? Ну, Низовец – фамилия такая у человека была, по имени его никто и не звал – и не стерпел. Выбрал ночь потемнее, взял топор поострее – да и на машинный двор, там тогда технику ставили, у домов-то председатель не разрешал. Сторож уже спал давно, никто Низовцу в черном его деле помехой не должен был стать. Нашел он трактор Ивана, размахнулся посильнее – да как хрястнет по заднему большому колесу! Эх, злости у Низовца было много, да и силы ещё тоже хватало, а вот знаний физики, да хотя бы и здравого смысла – мало. Должен был он понимать, что сила действия равна силе противодействия, по опыту жизненному хотя бы. Но борода, как раньше говорили, уму не всегда замена. А где злость да зависть – там ума-то и точно не бывало. В общем, дал он со всей дури по колесу, да ошибся, резина накачанная не дерево, не пострадала она совсем, а вот топор-то с такой же силой, как по ней прилетел, так обратно и полетел, да обухом-то Низовцу прямо в лоб и угодил! Тут его утром и нашли – холодного уже, убил, бедолага сам себя. Так в протоколе милицейском, наскоро с делом разобравшись, и написали: «самоубийство посредством удара топором по колесу трактора…». Никто Низовца тогда в деревне не пожалел, никто слова доброго о нём не сказал – не заслужил. А поступком своим подлым только добавил себе недоброй памяти…
Всё это сейчас, совсем, казалось бы, некстати, вспомнил Иван, протыкая одно за другим колёса трактора своего конкурента – и задние, и передние. Не забыть бы ещё и в радиатор ткнуть раза три-четыре, пусть специалиста-медника поищет, их тут в округе давно уж не водится, как предприятия-то закрываться да распускаться начали. Да топливный провод от бака к насосу изрезать – тоже нелишне. И чего это Низовец-то вдруг вспомнился? Тот ещё подлец был, вот и получил по заслугам. А то, что Иван сейчас делает, это здесь не причем, это «другое», нечего и равнять. Ну, всё, кажись. Уф-ф! Сделано дело! Комар носу не подточит, я не я, и лошадь не моя! Ну, смываемся, смываемся, вон уж и алеть на востоке небо начало. Счастливых снов тебе, Дуб! Последние часы спокойно доживаешь, давай пока, спи дальше, посапывай…
И растворился в ночи, уверенный в своей правоте, удовлетворённый, довольный и даже радостный. И не злорадство это было даже, а именно чистая искренняя радость человека, хорошо выполнившего своё дело. А что не так? Всё так, всё справедливо, всё, как и должно быть – на его-то понятия если…
Глава шестнадцатая
День, наступивший новый день, действительно выдался очень жарким да к тому ещё и безветренным. Не любят такой погоды трактористы, ох, не любят! И сам в жаре намаешься, измучишься, и трактор греется, кипит, тем более, если огород ещё попадётся сырой да тяжёлый. Сергей пахал как раз такой – половина его была на взгорке, где земля хорошо просохла, за плугом рассыпалась мягко, без комков, но вторая половина тяжелыми сырыми пластами нехотя переворачивалась за плугом, заставляя трактор натужно гудеть, выбрасывая в небо из глушителя сизые облачки дыма. Разные огороды, разные. Вроде и по площади одинаковые некоторые, а времени займёт один минут двадцать-двадцать пять, а второй и в сорок не уложишь. Ну, как тут брать «по соткам»? Вот и не любят такого вопроса трактористы, что задают иной раз клиенты – «почём пашешь, почём за сотку берёшь, мол»? У опытного тракториста, не первый год пашущего, никаких «соток» нет и в помине. Есть цена за средний огород, больше он на сотку-две или меньше – значения не имеет. А общее правило такое – чем огород меньше, тем он, в пересчёте на сотку, и дороже. Не нравится это владельцам маленьких участков, ох, как не нравится – но пахарь на этом стоит твёрдо, не нравится цена – ищи другого. А другой то же самое скажет – вот так постепенно, годами, и приучаются клиенты к этому правилу – маленькие участки стоят почти, как и большие. Ведь разница-то в работе – десять-пятнадцать минут, да поллитра-литр солярки. А устанешь на маленьком участке ещё и больше – нет там возможности, как на большом, отдыху себе дать. На большом встал в борозду, дал газу, всё, сиди отдыхай минуты три-четыре, пока прогон не закончится. На маленьком же такой халявы нет – только и верти рулём на разворотах, не успел плуг опустить – опять поднимай. Вот и не любят трактористы маленьких участков поэтому. «Да у меня там сотки две всего, айда поедем…» - такое слышит тракторист каждый сезон, да не по одному разу ещё. Ванька Ермошкин или Пашка Раздолби-Едри сразу в грубой форме от такого «выгодного предложения» откажутся, знают, что больше времени потеряешь на переезде, чем заработаешь. Другие, поделикатней, но тоже по разным причинам откажут. Гнать трактор через всё село ради двух соток никто не будет, жди, мол, когда соседи пахать станут, тогда и к тебе пахарь заедет. Тут уж не откажут, вспашут…
Сергей, взмокший, уже уставший, хотя времени ещё было чуть только больше обеда, пахал, с завистью поглядывая на хозяина, который сидел в тени цветущей яблони на скамеечке. Даже майка показалась тому лишней в такую жару, стянул он её на глазах у Сергея через голову, остался в одних шортах. Жена принесла ему чего-то попить в большой стеклянной кружке, тот отхлебнул пару раз, встал, замахал Сергею рукой, пошел к трактору, остановившемуся напротив его посреди прогона. Ну, чего скажет? Ладно всё, не ладно? Сергей распахнул дверцу, держась одной рукой за руль, а второй – за ручку двери, наклонился к хозяину.
- Ну и жара, - сказал тот, - как терпишь? Тут и на улице-то духотище, а ты в кабине. Айда, квасу попей, холодненький, сейчас жена принесёт, а-а, вон идёт уже… - он махнул рукой в сторону дома.
Не любил Сергей «отдыхать» во время работы, потом если, как заканчивал, можно было и посидеть, конечно, с хозяином, покурить где-нибудь в тенёчке, но сегодня день особый, такой жары он в последние годы и не помнил во время огородных пахотных сезонов – даже руки рулём обжигало, вот как он на солнце нагревался. Ладно, всё равно остановился, можно и отдохнуть.
- Давай, посидим… - он вылез из трактора, пошел к скамейке под яблоней, взял из рук улыбающейся молодой женщины кружку с квасом:
- Спасибо!
- Пейте на здоровье! Может, пообедать зайдёте? Домой-то, наверное, не ездили?
От обеда Сергей отказался – никакого голода он не чувствовал, да и вообще, было только одно желание сейчас – лечь где-нибудь в тени, на свежем ветерке, да чтоб ни звука вокруг, тишина чтоб полная. Ну, закурить ещё можно, это не повредит…
- Устаешь, наверное, к концу дня? – хозяин, примерный ровесник Сергея, сочувственно повздыхал. – Я тоже иной раз, как собака, устаю. Таксую я. Вот сейчас огород вспашем – и поеду, заказ есть в город, человек должен подойти. А иной раз туда по два раза за день ездить приходится – вот тогда да, тогда точно так вымотаешься, что на ногах не стоишь…
Сергей с иронией посмотрел на собеседника. Затягиваясь терпким ароматным дымком сигареты, подумал: «Что ты, парень, знаешь об усталости? Сравнил тоже…» Сергей ездил на машине и по четыреста километров за день, и по пятьсот – это бывало при случае. Уставал, да. Но разве можно сравнить это с работой на тракторе, тем более в сезон? Там мягкое покачивание в удобном кресле, здесь жёсткая тряска да вибрация, там шелест колёс по асфальту да лёгкий шум мотора, здесь рокот дизеля, там прохлада хорошо вентилируемого салона, здесь духота прокалённой на солнце кабины, там никакой физической нагрузки, здесь не один десяток раз надо из трактора вылезти да обратно залезти, да целый день руль крутить, да педали нажимать. А если ещё ремонт? А если день жаркий, как вот сегодня, например, а если огороды подряд пошли сырые да тяжёлые? А если… Нет, ребята, много тяжёлой работы на селе, но так, как устают в конце дня трактористы на вспашке огородов в сезон – не устаёт, наверное, никто. Ну, а таксисты – дай им Бог пассажиров на каждый день щедрых да адекватных – тем более…
Между тем в огороде появился ещё один человек.
- А-а, вот и пассажир пришел! – обрадованно сказал хозяин. – Ну, я не нужен, допашешь? Жена заплатит…
- Да, конечно, езжай! – сказал Сергей, здороваясь с подошедшим парнем, тот оказался его соседом с улицы, - привет, Семён! Чего, в город собрался?
- Ага… - Семён оглянулся вокруг, таинственно прошептал, - хорошо, что я тебя увидел, дело к тебе есть, разговор серьёзный.
Хозяин в это время с огорода уже ушел, к поездке готовился, так что были тут они теперь одни.
- Что за дело? – хмыкнул Сергей, - говори…
- Интересовались тобой сегодня…
- Кто? Пахать, что ли хотели?
- Какое пахать? Слушай…
И рассказал Семён такую историю. Работал он сегодня с утра по хозяйству своему, дрова колол на улице, возле дома наваленные и подъехал к нему тут автомобиль, минивэн, весь в тонировке, вышли двое, поздоровались, закурить предложили, разговорились…
- Сначала всё про погоду, да про чушь всякую говорили, - продолжал Семён, - а потом на тебя разговор перевели…
- На меня? – Сергей удивился.
- Да, на тебя. И всё так вроде бы ненароком, но конкретно спрашивали – чем живёшь, да чем интересуешься, да кто по жизни. Ну, тут я и понял – неспроста это всё…
- И чего ты им сказал?
- Да ничего! Тракторист он, мол, кроме трактора да рыбалки ничем больше и не интересуется.
- А они чего?
- Да так, ничего особого. А потом знаешь что? Тысячу мне дали и просили никому о разговоре нашем – а тебе тем более - ни слова! Вот тысяча-то, гляди…
Сергей мимоходом глянул на зелёную купюру в руках Семёна – тыща, как тыща. В его голове никак не укладывалось ничего, что могло бы рационально объяснить такую ситуацию – интерес неизвестных людей к его персоне. Что же это, а? Что происходит-то?
- А мне молчать велели, никому про наш разговор ни слова чтобы, - снова сказал Семён, всё оглядываясь да прислушиваясь. – Но я тебя не мог не предупредить, соседи, как-никак сколько уж лет. Ты натворил чего, что ли? Скажи, может я помогу чем?
- Да не было ничего! – уже с раздражением ответил Сергей, - чего мне творить-то?
- Ну, ладно, я поехал, но в виду имей – если что, помогу, спрятать там что или показания какие дать. Сделаю, не сомневайся…
- Чего ещё выдумал, чего мне прятать-то? Я тебе что, вор что ли какой? Да вообще, чушь всё это какая-то, ошибка…
- А я вот думаю, если бы это люди из «органов» были, деньги они мне бы не дали, от них дождёшься…
- А кто тогда? Бандиты, что ли?
- Да вроде не похожи. Вежливые. В костюмах чёрных, в галстуках…
Семён с хозяином огорода уехали. Сергей допахал огород, поехал к другому – записаны у него сегодня были почти двадцать человек, девять огородов были уже вспаханы, оставалось одиннадцать. И жара, дикая какая жара сегодня. И тут ещё эти – «люди в чёрном». Вот и думай теперь – ну, кто они, что им надо, чего хотят, почему к соседу обратились, а не к нему сразу? Дела-а…
День продолжался – жаркий майский день. В офисах сотрудники включали на полную мощь вентиляторы, а в администрации района был даже уже и кондиционер – и работал, к удивлению посетителей, в здании было прохладно. Другие же люди, кто оставался в этот рабочий день дома – отпускники, пенсионеры – спасались от жары, кто как мог, больше полёживали в чуланах да на верандах, обмахиваясь газетами, да попивая время от времени чего-нибудь холодненького. А в остальном – всё было прекрасно! Цвели уже вовсю яблони, а кое-где уже и сирень зацветала, пели птицы на разные голоса, вода в Ольховке давно уже посветлела, текла весело, уже почти по-летнему – весна была в самом разгаре, в самой своей поре. Жарко? Ну, что ж. А давно ли метели мели да вьюги, наметая метровые сугробы возле домов, давно ли швырял в окна ветер колючие хлопья снега, а люди, попивая горячий чай, мечтали о тепле, о голубом небе, о жарком солнышке? Вот, наступили времена – и опять не ладно? Да, ладно всё, ладно! И мороз ладно, и жара ладно, и дождь ладно, и ветер ладно – у природы нет плохой погоды. А мы приспособимся – когда оденемся потеплее, когда разденемся – вот и переживём все выверты да причуды погоды. Ладно?
Николай в это время заканчивал с пробивкой пазов севших на место брёвен бани. Аккуратно сделал, мастерски – всё он умел, ко всему руки у него были привычны. Ну, вот сейчас малость отдохнём, да за печку примемся…
- Надо, Маша, её всю разобрать, я смотрел, там в топке кирпичи уже с боков выгорели наполовину почти, да и колосники тоже поменять заодно надо, каменку тоже перебрать – крошится уже камень, перегорел он. Когда последний раз камень меняли?
- Даже и не знаю… - неуверенно отвечала хозяйка, - да вроде так ничего и не делали, как я тут живу, лет семь уже…
- Не дело! – решительно сказал Николай. – Будем заново печку класть из нового кирпича, заодно и котел заменим, и камни, и колосники! Да и фундамент под ней посмотрим – может и его укрепить надо будет…
- Так ведь это расходу сколько, - растерянно сказала Маша, - а у меня и денег-то нет совсем, зарплата только через неделю будет. Стоит ведь печка-то, ничего с ней не случилось же? Может только трубу переложить и всё?
- Нет-нет, разбирать надо да новую делать. Чего ждать, когда развалится она вся? А насчет денег не беспокойся – сам всё куплю и привезу, тебе никакой заботы лишней не будет, ладно?
- Ну, как, Коля, сам? Это же, ну… неправильно, как-то…
- Всё правильно! Я тебе баню свернул, я должен её и в лучшем виде восстановить. Вот, по-чухнёвски всё и сделаем…
- Как?
- По-чухнёвски… Это знаешь, присказка такая в нашем роду была. У матери фамилия девичья – Чухнина, а её отец с дядьями, да даже нет – дед ещё – очень в своей деревне Белое Озеро, знаешь такую? – вот там они очень знамениты были тем, что всё всегда очень основательно делали – «по-чухнёвски». Так присказка и осталась, там в деревне до сих пор так говорят. Вот и я тебе баню сделаю так же – по-чухнёвски. Сейчас вот с печью разберёмся – это дня на три работы. Потом окно застеклим – ну, это мелочь – а вот думаю я ещё венцы нижние посмотреть, не сгнили ли? Да и верхние тоже гляну – если паровики были, то и их надо будет менять. Заодно нужно уж и внутри всё заменить – пол, полок, скамейки, старое уже всё, подгнило. Ну, как, ничего не забыл, вроде?
- Ой, Коля, тебя мне сам Бог послал… - проговорила Маша и сама тут же смутилась от своих слов.
Николай тоже засмущался, завертел глазами по сторонам, заёрзал на чурбачке, на котором сидел сейчас, заканчивая с пробивкой последнего нижнего паза в углу сруба.
- Я пойду, чай поставлю, - тихо сказала хозяйка, - приходи минут через десять…
Она пошла к дому. Николай смотрел ей вслед, не в силах оторвать взгляда от её ладной фигуры в простом ситцевом платье. «Бог послал, Бог послал… Бог…» - её слова так и стучали в его голове. Он глубоко вздохнул, теперь уж точно утвердившись в том, о чём думалось и днём раньше – она это, она, его судьба, его женщина, его Маша… а имя-то какое красивое – Маша, Машенька, Машутка… Ну, Господи благослови, как говорится, на новую жизнь, теперь уж теряться нечего, куй железо, пока горячо…
Глава семнадцатая
В этот день, в среду, Сергей Михалыч поехал пахать по меркам сезона поздновато – в семь утра. Солнце уже давно встало, табуны скота по улицам уже с полчаса, как прошли, на улицах села было пустынно – лишь проедет иной раз машина, да пробежит по обочине дороги какой-нибудь физкультурник, ведущий здоровый образ жизни и не пропускающий ни одного утра для своей бодрящей и заряжающей энергией на весь предстоящий день пробежки.
Сергей Михалыч чувствовал себя ни хорошо, ни плохо – как обычно. Работы у него на этот день было достаточно много – десять огородов записано, больше он сделать за день не брался, и эти-то тяжело было вспахать. Но куда деваться – назвался груздём, полезай, как говорится, в кузов. На половину взноса в институт внуку он уже заработал, да даже и больше, чем на половину. Можно было и поменьше работать, успеет до конца сезона, чего не успеть-то. Трактор лишь бы не подвёл, но в своём красном Беларусе Сергей Михалыч был уверен – не должен тот подвезти. А вот сам – не подведёт ли? Но эти мысли он от себя гнал, не давал им ходу, старался перевести думки свои на другое. А о чём ему ещё думать – о хозяйстве только. «Дубы под печкой в доме совсем плохие, нынче обязательно надо заменить. А как их заменишь – только печь разбирать придётся? Она ещё крепкая, постояла бы…» С печи мысли перешли на забор в огороде – покосился тот сильно, в сарае загородки тоже менять надо, полы в доме красить – полно работы на лето. Вспомнил, как отец его говорил, умри, мол, человек, а работы у него ещё на три года останется. Да, вот теперь как, хочешь-не хочешь, а о смерти подумаешь, да не раз за день-то, да и не два. Проходит жизнь, проходит. Сколько ещё осталось ему, кто знает это, кто скажет? Никто не скажет. Это и хорошо, значит, надежда есть, ею и живи… охо-хо… живи…
Невесёлые эти мысли прервало то, что приехал Сергей Михалыч, наконец, по адресу. Вот с этого дома и начнём, остальные огороды тоже рядом, три на этой же улице, остальные на следующей…
А Николай с утра снова отправился к Маше, с радостью думая о предстоящей с ней встрече, о том, как сначала напьются они вместе чаю с блинами, а потом на целый день – на обед только и прервётся – начнёт он большую работу, ну, а Маша тоже будет с ним рядом, где инструмент подаст, где что подержит, а где и посоветует. И будут они целый день разговаривать, рассказывать каждый о себе, смеяться шуткам – и всё больше и больше узнавать друг друга, проникаться всё больше и больше чувством взаимной симпатии, а кто его знает – может это уже и любовь? Хотелось в это Николаю верить, ох, как хотелось. Ну, а чего? Оба ещё достаточно молоды, одиноки, почему бы им и не полюбить друг друга? Полюбят, обязательно полюбят – время только нужно. Ну, пока всю баню переберёшь, да отремонтируешь – время есть. Ох, как рад он, как рад, что решился тогда, свернул баню плугом-то, молодец, ну, молодец просто…
Пока трактористы пахали огороды, пока Николай трудился на ремонте печи в бане, пока «Дуб», чертыхаясь и матерясь, разбортовывал колёса на своём тракторе, в сотый уже раз обещая «убить ту суку», что с его трактором наделала, случилось в селе одно происшествие, что на этот день стало самым главным событием для райотдела милиции. И виной тут – или причиной, как уж лучше назвать, не знаю – стал известный читателю Пахомыч. Время у нас есть, можно рассказать об этом деле подробно. В общем, было так…
Пахомыч после очередного вечернего возлияния проснулся опять поздновато, часов в одиннадцать. Не спеша встал – похмельем он никогда не болел, чего не было, того не было – попил чаю, накормил хряка и своих хрюшек, уже Минотавром благополучно «покрытых», и решил от нечего делать сходить в близлежащий лесок за грибами. Накануне встретил он приятеля, такого же беззаботного пенсионера, как и он сам, тот ему и поведал, что на Марьином болоте всё ещё сморчки есть, сам вчера корзину набрал. Место низкое, холодное от болота близкого, снег там тает поздно, вот грибы-то эти всё ещё там и растут. Ну, Пахомыч и соблазнился. Грибы он любил и хоть сморчки на «деликатесы» никак не тянули, да других-то больше нет пока, да долго ещё и не предвидятся. А что ему, дел никаких, крыть свинью приведут по договорённости только после трёх, вот пока можно и прогуляться. Взял корзинку, ножик, водички налил в бутылочку – да и побрёл в сторону моста через Ольховку. Места возле Марьиного болота он хорошо знал, и где грибы нужно будет искать, представлял. Идти недалеко, не больше часа – успеет до трёх, как не успеть…
Через некоторое время – действительно, даже часа не прошло – был он уже почти на месте. Вот только через один бугорок, густо заросший липой да осиной перейти – и вот они тут и будут, грибные-то места. Но дальше всё пошло совсем не по плану…
Углубясь в чащу, услышал Пахомыч вдруг разговор – не то двое говорили, не то один человек чего-то бубнил, не разобрать. Но довольно громко. Любопытство его тут взяло – чего тут люди делают, грибов тут сроду никогда не водилось, а чего ещё-то среди бела дня тут делать можно? Тихим шажком да чуть ли не приседая, подкрался он поближе, выглянул из-за кустов и вот что видит – полянка небольшая прямо посреди бугра этого, и сидит у края человек – один, кстати он, а говорит сам с собой, поэтому Пахомычу сразу-то и показалось, что больше их. Так вот, сидит он значит на краю полянки, перед ним газета растеленная, на ней бутылка, наполовину уж пустая, закуска опять же – хлеб, колбаса, яйца, консервов банка открытая. Только хотел Пахомыч из своего укрытия объявиться – ну, чтоб компанию человеку составить, чего ж бедолаге-то одному пить – как тот рюмку поднял, да и говорит:
- Ну, что? Лежишь, сволочь? Вот и лежи! Год сегодня ровно, как я тебя убил! Ровно год! Убил – и закопал! Лежи, гад, тут тебе самое место…
И выпил! И только тут Пахомыч заметил, что чуть далее, ближе к центру полянки, бугорок ровненький, а на нём камень белый, видно, что недавно положенный, не успевший ещё травой толком обрасти. А мужик продолжал:
- А помнишь, как ты меня мучил, а? Как ни есть, ни говорить не давал? Помнишь, гад? Смотри, пью и ем, всё, ты мне больше ничего не сделаешь. У-у, сволочь…
Ужас охватил Пахомыча, ноги у него отнялись, руки одеревенели, дыханье спёрло, в глазах потемнело – убийца ведь это, убийца настоящий! А он ведь только что выйти к нему хотел! Ведь минута всё решила, одна минута! Лежать бы ему сейчас здесь на полянке с ножом в боку, не оставил бы ведь убийца свидетеля живым, ни за что бы не оставил! Чего делать-то, как спасаться? Тишком, тишком отползать надо, да в милицию, в милицию скорее!
Как до райотдела добежал, он уже и не помнил. Дежурному и объяснить-то толком не может, что случилось – так переволновался. Пока два стакана воды не выпил, слова вымолвить не мог. Потом, хоть с пятого на десятое, но обрисовал ситуацию.
- Ты, дед, ничего не путаешь? – дежурный капитан всё же быстро вник в дело, - так и говорил тот, что убил, мол, да закопал и труп там? Так?
- Истинный! Истинный Бог так! Вот перекрещусь! Вот так прямо и говорил – убил, мол, тебя, гада, и закопал! И могилка там, и камень на ней! Сам, своими глазами видел! Вот с места мне не сойти, ежели вру! Дай-ка, сынок, водички-то ещё, ох, как испугался-то я, ох и испугался! За всю жизнь такого страха не знал! Идите, езжайте, ловите вы его, да быстрей, быстрей, покуда там он, а то уйдёт ещё…
Дежурный наряд быстро покатил на «Уазике» к лесу. Пахомыч, сидя между двумя милиционерами, вооружённых автоматами, быстро успокоился, начав соображать, что за поимку опасного преступника ведь и награда ему теперь, наверное, положена? Чего дадут, интересно? Медаль? Грамоту почетную? Лучше бы, конечно, премию денежную, это лучше всякой медали. А грамоту? Куда её вешать, кто увидит? Нет, деньги лучше. Спросить, что ли, у капитана, что на переднем сиденье устроился, тоже вон с автоматом? Или неудобно как-то? Ладно, что бы не дали, всё хорошо. Главное, живой остался, не убил его варнак этот. Ну, там он ещё, не удрал ли уже?
- Давай, дед, веди. Машину здесь оставим, тихо надо, - группа вооруженных людей, маскируясь среди деревьев, осторожно стала пробираться вперёд. Пахомыч, гордясь собой, уверенно вёл их знакомым путём.
- Вон там, за деревьями, - тихо прошептал он, - на взгорке сразу.
- Ты здесь постой, дальше мы сами…
Картина, представшая перед сотрудниками милиции, полностью соответствовала описанной стариком. Точно, вот и мужик, пьяный видать уже, лежит на траве, спит, вот остатки его «пиршества», а вон и холмик с камнем в изголовье. Ну, молодцы мы, по горячему дело раскрыли! Сейчас вот ещё признание с него вытребуем – и порядок!
Мужика быстро заковали в наручники, обыскали – оружия не было. Тот осоловело вертел головой, пытался спьяну понять, что это с ним делают, зачем тут милиция, почему руки у него связаны, да и вообще:
- Э-э, чего это, чего вы, чего надо?
- Сейчас всё узнаешь. Фамилия! Живешь где? Что тут делаешь? Отвечай, ну!
- Чего надо, отпустите… Чего привязались? Я не в общественном … э-э… месте нахожусь… Чего, в лесу и выпить нельзя уже? Это… э-э… произвол… жаловаться буду…
- Говори, кого убил, когда, за что? Признавайся, зачтётся это тебе. Чего запираться, все улики против тебя и свидетель есть…
- Чего? Кого убил? Кто?
- Ты! Говори, пока добром спрашиваем! Ну! Это чья могила? Ты закопал? Кого?
Мужик начал, наконец, соображать. А сообразив до конца, захохотал:
- Вот вы и дали, вот герои-то, вот поймали убийцу! Ха-ха-ха, ну молодцы, ну всем медали дадут, ну ловко…
Один из сержантов не сдержался:
- Товарищ капитан, можно я ему разок дам по почкам? А? – и он угрожающе завертел резиновой дубинкой перед задержанным.
- Э, чего это сразу по почкам? За что? – задержанный сразу перестал смеяться, - да вы посмотрите, что там закопано, в могиле-то этой, потом и сами всё поймёте…
- Пархоменко! Сбегай к машине за лопатой, живо!
Через пятнадцать минут холмик с камнем был раскопан, на свет вынут деревянный ящичек с крышкой. Её открыли. Внутри лежал лист бумаги с надписью «Тройничный нерв» и дата «Октябрь 1997 – 17 мая 2005 года».
- Вот кого я убил-то! Операцию мне год назад в этот день сделали, вырезали его, избавили от мучителя. Вот я его здесь символически и похоронил, а сегодня решил поминки справить. Восемь лет он меня мучил, я теперь не знай как рад, что избавился от гада этого…
Милиционеры молчали. Пахомыч тоже молчал, соображая, что награды, ему, видимо, теперь не видать.
- Ну, ладно, - наконец сказал капитан, - обошлось всё, и ладно. Давайте к машине, уезжаем.
- Может хоть в вытрезвитель его сдадим, - сказал один из сержантов, по-прежнему вертя свою дубинку, которой так и нашлось сегодня настоящего дела, - он же смеялся над нами, законным требованиям сотрудников не подчинился…
- Э-э, капитан, уйми своего бойца, чего это я не подчинялся, когда?
- А товарищ капитан у тебя фамилию спрашивал, а ты не сказал! Забыл?
- Да я ещё не пришел в себя тогда просто, не соображал ничего… Аксентьев моя фамилия, успокоился теперь?
- Ладно, поехали! – сказал капитан, не обращая внимания на слова задиры-сержанта: - А тебя, дед, благодарю за бдительность, молодец! С нами поедешь или останешься?
- Да, пожалуй, останусь… - Пахомыч уже высмотрел, что у бывшего подозреваемого, оказавшегося на поверку вполне честным человеком, в пакете была ещё одна бутылка. Вот и ладно, надо же теперь и стресс снять, сколько волнений-то было.
- Ну, что, старик, - сказал уже вполне протрезвевший будущий его собутыльник, когда милиционеры скрылись за деревьями, - продолжим? Помянем гада? Водку-то пьёшь?
- Наливай! – Пахомыч стал поудобнее пристраиваться к разостланной газетке, - а звать-то тебя как, мил человек?
…вот такая история произошла в этот день, в среду, ещё до обеда. Постепенно всё это вышло наружу, стало общим достоянием, а участники этой «операции» долго ещё были предметом шуток и подколок товарищей – ну, как, задержали опасного преступника, медали вам ещё не прислали? Те больше отмалчивались, а сержант Пархоменко долго ещё жалел, что не удалось ему проверить крепость своей дубинки на боках того… как и назвать-то его, не знаешь даже. Впрочем, ладно, чего там, было да прошло, бывает…
Этот день – среда, 17 мая 2006 года – запомнился Пахомычу ещё одним событием. Не приехал вечером к нему постоялец на ночлег. Не приехал и всё тут! Ждал его Пахомыч, ждал, да так и не дождался – пошел спать, обиженный на «чёрта Кольку, у бабы, видать, у которой баню своротил, у ней, видать, остался»! Вот ведь прохвост, а тут жди его, а пить теперь с кем? Ладно, его дело молодое, пущай, может чего у них там и серьёзно… С этими мыслями и заснул старик…
Глава восемнадцатая
Азат с утра в четверг встал опять до солнышка, вот ведь, как из железа был человек. Пахал не то, что до ночи, а ещё и при фарах, вставал до рассвета – когда спал только? Один сам об этом он только и знал, да жена его, всегда тихая, но тоже рук не покладающая в работе Айша. Скотины они много держали, полный двор, теперь, в сезон, всё было на ней, весь уход за немалым поголовьем. А ведь ещё и на работу ходила. А как иначе? Ничего особенного в том, что приходиться работать с утра до ночи, ни она, ни муж, не видели. Зато дом – полная чаша, дети сыты, одеты-обуты, сами тоже ни в чём не нуждаются, деньги есть и на каждый день, и на будущее копятся. Это правильная жизнь, другой не бывает, в этом твёрдо обои они были убеждены…
Но как бы рано в это утро Азат не встал, Лёня Вайсман встал ещё раньше его. Не успел Азат ещё трактор свой завести, как тот к воротам его уже подъехал.
- Здорово, Лёня! Ты чего спозаранку катаешься? Или не ложился ещё? – усмехнулся Азат, подавая руку товарищу, уже вылезшему из заглушенного им трактора, да вошедшего во двор.
- А ты новость слыхал?
- Какую новость? Нет, ничего вроде такого не слыхал. Случилось чего, что ли? Из наших с кем-нибудь?
- Из наших… Сергей Михалыч вчера помер… Вот так-то…
Азат ошарашенно помолчал, осознавая произошедшее. Потом вытащил из кармана сигареты, закурил, наконец, спросил:
- Как случилось-то? Дома он был или работал?
А случилось со слов Лёни, которому рассказал всё сосед очевидца этого печального события, вот что. Пахал Сергей Михалыч огород, это уж в обед было, тут и люди его ещё ждали, человека три в огороде было, клиенты тоже. Такое уж правило сложилось – если в огороде трактор пашет, заходи в него с улицы, кто хочешь, хозяева слова не скажут – надо же и тем с трактористом договариваться. Вот и заходят, стоят, разговаривают, ждут, когда пахарь работать кончит, да поговорить с ним можно будет, о деле договориться. Вот и в этот раз стоят они в тени от цветущей у забора сирени – а жара на улице! – беседуют, на трактор работающий смотрят. Тот уже проход заканчивает… и вдруг не снижая скорости, не сбавляя газа идёт красный трактор прямо на таран забора, рвёт ограждения сетчатые, и вот он уже в следующем огороде – так и едет, так и едет, и борозда за ним вспаханная тянется. Ну, тут поняли все, что чего-то видать с трактористом неладно, бросились вдогонку, но трактор пока в дерево на границе того участка не уткнулся, так и не остановился! Подбежали, дверцу открыли, а пахарь-то уж на руль грудью навалился, и голову свесил. Заглушили трактор – был один знающий, как это сделать – вытащили старика, на землю положили, в скорую побежали звонить. Ну, пока та приехала, он и помер – жара, работа тяжёлая, инфаркт, наверное, чего удивляться…
- Вот так вот, вот и приказал Михалыч долго жить.. – с грустью закончил Лёня свой печальный рассказ, - всё работа наша окаянная…
- Да… последний советский тракторист… - Азат снова потащил из пачки сигарету, вспомнил он своего отца, тот тоже на работе умер, тоже сердце не выдержало. Эх, чего там уж говорить, работа, конечно, тяжёлая, а что сделаешь?
- Надо будет с похоронами помочь, как думаешь?
- Это обязательно. Поехали к Толику, там всё обговорим толком…
Пока стояли, да разговаривали, пока до Толика доехали, пока с ним ещё посидели да пообсуждали, как всё путём сделать да вдове Михалыча помочь – солнце давно уже встало, да и табуны уже прогнали по селу. По пути к дому Михалыча ещё Пашку встретили, с ним потолковали – поехал и он с ними. Так на четырёх тракторах к дому старого своего товарища, трагично вчера окончившего свою жизнь прямо за рулём на очередном огороде – и подъехали. Вылезли, подошли к воротам, зашли во двор, помялись ещё немного пред дверью на веранду, подёргали – заперто.
- Давай, стучи…
- А может не вовремя мы?
- Чего там уж «не вовремя», стучи давай.
- Да уж, пришла беда, отворяй ворота. Стучи, Лёня…
Постучали, сначала негромко, потом посильней. По короткому времени слышат – шаркает кто-то за дверью, идёт открывать. Вот дверь распахнулась…
- Это как? Это чё? – ошарашенно спросил Пашка.
За дверью стоял… Сергей Михалыч! В майке, в штанах спортивных с пузырями на коленках – живой!
- Чего это вы с утра припёрлись? Случилось чего, что ли? Из наших с кем?
Приятели захохотали!
- Ну, ты, Михалыч и дал! Ты ведь вроде как помер вчера! Мы вот тебя хоронить и пришли, Матвеевне помочь! Да как так? Лёнька? Ты чего наврал-то? Кто тебе ересь такую рассказал?
- Ничего я не врал! Мне самому…
- Да погоди! Михалыч! Было с тобой вчера чего, нет? Сказали, что на огороде ты одном пахал, забор снёс, да и за рулём прямо помер, на скорой увезли…
Сергей Михалыч грустно улыбнулся:
- Правда, ребята… В больнице уж очнулся. Врач сказал, что от жары это, ну, сознание что потерял. И пахать запретил… Умрёшь, говорит, отработал на тракторе своё, пусть другие пашут… А как мне не работать, денег-то ещё не хватает на внос-то. Вот маленько ещё полежу, да и поеду, авось пронесёт…
- Ты чего! Один раз Бог спас, а ты снова с ним шутки шутить? И думать не смей! Всё, забудь, сиди дома, отдыхай, иди вон вечерком на речку, пескарей полови…
- Да с деньгами-то как? Внуку-то кто поможет?
Толик помолчал, что-то обдумывая, наконец сказал:
- Ты иди в дом, старухе своей скажи, чтоб чай поставила, сейчас зайдём. А мы тут с товарищами посоветуемся пока…
Михалыч ушел.
- Ну, кто что думает?
- А что думать? Скинемся, не обеднеем…
- Правильно, согласен!
- А я вот что предлагаю, чтоб Михалыч себя обязанным не чувствовал, чтоб не в долгах у нас был…
- Ну-ка, ну-ка…
И обсудили идею, которую предложил Лёня Вайсман – он уж мастер был на креатив всякий. Согласились – хорошая идея!
- Ну, пошли, зайдём, а то я даже с утра ещё и чаю не попил, не до него было…
- Так и я без завтрака, как вы разбудили, так сразу и поехал…
- Айда, заходим…
Стол был готов, Матвеевна суетливо хлопотала – несла с кухни вазочки с сахаром, с вареньем, принесла сушки, печенье, хлеб, масло, разливала чай по чашкам. Сели, выпили по чашке, кое-кто и по две.
- Слушай, Михалыч, что мы решили. И заранее говорю, возражений не примем, поскольку мы тут – профком наш – в полном составе. А ты рядовой член, должен подчиняться, - вроде, как в шутку, но вроде, как и всерьёз, сказал Толик. – Работать ты больше не будешь, всё, хватит, отработал своё, отдыхай. А насчёт денег… - он замолк на минуту, потом продолжил, - а насчёт денег так сделаем. Твой участок, ну огороды оставшиеся, мы все сообща допашем, а деньги с этих огородов тебе отдадим. Понял?
- Не знаю, ребята, спасибо вам, конечно, но как это так будет, как я возьму?
- Вот так и возьмёшь! Это решение общее, верно?
- Да, да, Михалыч, не сомневайся…
- Чего нам, трудно что ли? Много ли там? Вот свои участки допашем, субботник устроим и твой сразу же оприходуем…
- Да там может всего-то на полдня работы нам-то всем. Сделаем, дед, спокоен будь, раздолби-едри такую жизнь…
- Тише ты, разматерился тут ещё…
- Молчу-молчу…
Михалыч заплакал. Он утирал катившиеся из глаз слёзы, всхлипывал, кивал головой, пытался что-то сказать, но не мог никак ничего выговорить.
Товарищи по цеху растерялись, засмущались, Пашка отвернулся, тоже вроде зашмыгал носом – чувствительный он был, знал за собой такой грех.
- Ну, ладно, ладно, пошли, спасибо за чай, хозяйка… - прервал неловкое молчание Азат. Отодвигая стулья, встали, стали выходить из дома.
- В общем, Михалыч, жди, дня через три-четыре навестим мы тебя, как сезон закончится, так сразу и подъедем… - Толик последним вышел из-за стола…
А Николай в это утро, не зная ещё ничего про случай с Михалычем, ехал не спеша на старое своё место – к Пахомычу. Не было сейчас человека счастливее его. Вчера, уже под самый вечер, когда поработали они с Машей на разборке печи, потом отбивали кирпичи от старого раствора да складывали их ровненько в ряды под навес, а до этого и каменку тоже разобрали – в общем, целый день и ушёл. Вымылись потом по очереди в летнем душе под яблоней – работа пыльная, грязная, без помывки никак нельзя, хорошо, что душ есть. Сели за ужин, когда уж завечерело. Поели, чаю попили. Николай стал собираться – пора к Пахомычу возвращаться было. А так не хотелось уходить от Маши. Вот бы… Нет, не смеет он, нельзя так женщину обидеть, оскорбить только этим можно, рано ещё, рано даже и мечтать-то об этом. А как хочется, как хочется обнять её мягкий стан, прижаться губами к дорогому лицу, забыть обо всём, лечь рядом… Ну, хватит! Размечтался, как юноша какой! Всё будет, всё – но по времени… И тут вдруг…
- Ты ведь хочешь остаться, да? – тихо и ласково спросила Маша, беря его за руку, - боишься только сказать, да?
- Да… хочу, да… - внезапно охрипшим голосом прошептал Николай, веря и не веря сказанным женщиной словам.
- Ну, так оставайся, - ещё тише сказала Маша, - не по шестнадцать нам ведь лет, взрослые уже давно, чего боимся-то?
Раздевались в темноте, выключив свет, стыдно было ещё обоим, стеснялись ещё друг друга. Но в кровати, уже обнявшись, быстро забыли обо всём, очнулись уже только, как рассвет забрезжил за окном. Эх! Не ночь была, а сказка какая-то! Счастье! Настоящее счастье…
Обо всём этом вспоминал Николай, подъезжая к дому Пахомыча. Старик был во дворе, мыл для свиней прошлогоднюю картошку, собираясь варить её затем в большом трёхведёрном чугуне. Для этого у него в конце двора была сложена небольшая печурка.
- А, вернулся! – встретил он квартиранта, - а я было уж искать тебя хотел, в милицию подавать, исчез, мол, человек, пропал – ищите!
- Да я, Пахомыч, в общем… ну, получилось так…
- Да я догадываюсь, где ты был-то. У бабы поди той, чью баню своротил, да теперь налаживашь?
- У неё…
- Ну, это дело хорошее, доколь тебе в холостых-то ходить. Лишь бы достойная была, не стерва какая. Щас знаешь, какие бабы бывают – вон, посмотри-ка в телевизоре! Да и худющие ишо все, как какая смерть коровья! Не как раньше при нашем времени – тихие, сами в теле хорошем, покладистые. Да, впрочем, и раньше всяких хватало… - Пахомыч махнул рукой, вздохнул, снова принялся за картошку. – Мне-то чего теперь с хряком твоим делать? Или заберёшь?
- Да нет, пусть уж у тебя побудет, пока спрос есть на него. А по деньгам договоримся… Ещё вот чего – есть стеклорез у тебя хороший?
Стеклорез нашёлся. И с хряком, вернее, с деньгами, им зарабатываемыми – тоже ко взаимному согласию решили. С тем и поехал Николай на своём тракторе обратно – сегодня нужно было привезти кирпича, глины, песку, да начинать класть печь. Возить было на чём – Пашка прицеп одолжил. Впереди был рабочий день, а за ним – ночь. Невообразимо прекрасная ночь с женщиной, которую он наконец-то нашёл – и что может быть лучше такой ночи? «Проклято будь наступление дня, снова уводит тебя от меня серый рассвет…» - вертелись и вертелись в его голове строчки прочитанного когда-то стихотворения неизвестного автора. А ведь как точно! Что важнее, что главнее этого – стремления друг к другу двух противоположных начал, двух разных миров, двух совершенно различных сущностей в этом полном противоречий мире? Найти свою половину, слиться с ней, стать с ней единым целым, ощутить эту целостность, принять её – и возблагодарить судьбу за этот подарок! Не каждому дано испытать такое счастье в этой жизни, да не каждый и ценит. Или не видит, а когда поймёт, увидит, что потерял – то уж и поздно. Поздно, поздно… поздно…
С такими - или примерно такими - мыслями ехал Николай по улицам села. Вдруг его внимание привлёк трактор, стоящий у ворот большого кирпичного дома. Но не трактор был тут главное, а человек, что возле него возился – это был настоящий богатырь с фигурой Ильи Муромца. Да это же Егор! Егор с Белого Озера, из соседней с ним деревни Верхнемосинской! Вот дела! И с плугом! Видать, пахать приехал. Ну, поздороваемся…
Обрадовался Егор знакомому – слов нет. Рассказал про свою беду, про «суку эту поганую», что изувечила ему трактор, про обиду свою незаслуженную.
- Колёса-то я сделал, хорошо, что вулканизатор с собой был и резина сырая, заклеил камеры, накачал, нормально всё, сам видишь. Радиатор холодной сваркой залепил – не течёт, вроде. Вот провод только топливный – не знаю, что делать. У тебя нет ли?
Провода у Николая не было. Но список запчастей, в общий фонд собранных, у него с собой был. Достал, почитал – есть провод! У Азата есть. Ладно, съезжу, привезу, пообещал. Да заодно рассказал он Егору и про порядки новые на огородах, про профсоюз трактористов, что здесь теперь в селе образовался.
- Ты на чьём-то участке пахал, вот, видать, тот и решил так от конкурента избавиться…
- Ну? Вот это… Вот это дела… А ты можешь узнать, чей участок был? Можешь?
- Могу. Только я тебе не скажу, даже не мечтай…
- Как? – Егор даже отшатнулся от Николая, пронзительно посмотрев на него. – Ты чего это? Зачем так сказал?
- Для твоего же блага, вот зачем…
- Какое мне тут благо, в чём?
- А что ты сделаешь, ежели человека этого знать будешь?
- В гроб вколочу! По конец жизни меня запомнит!
- Вот-вот! До гроба-то, допустим, не дойдёт. А синяки, да увечья, я полагаю, будут. Так-нет?
Егор зло засмеялся:
- Мне б его только поймать, тварь эту бесстыжую, там бы я…
- Ну, а потом что? Он в милицию заявит, побои снимет в больнице, тебе статья, срок – надо это тебе? Дома семья, дети – их кто кормить будет, пока сидеть будешь?
- Да за что сидеть-то? Он первый же начал… Трактор мне искурочил…
- Во-первых, это недоказуемо, свидетелей нет, а он не дурак сознаваться. Во-вторых, даже если и так, самосуд с твоей стороны налицо, за нанесение побоев получишь по полной. А учитывая твои кулачищи, - Николай кивнул на руки собеседника. – может и до тяжких телесных дойти. Тут уж статья другая, надолго сядешь.
- Да что делать-то?
- А ничего. Доделывай трактор, шланг топливный я тебе сейчас привезу, да продолжай пахать, деньги зарабатывать, пока сезон ещё не кончился. А его Бог накажет, не твоё дело с ним счёты сводить, не переживай. Своё дело делай, о семье думай, а не о мести…
- Бог! Скажешь тоже, счас в богов ещё верить начну, смеёшься ты, что ли?
- Ну, это так говорится. Просто такие люди, которые на зло способны, часто от судьбы ответку получают, много раз я это замечал… Плюнь и забудь. Начнёшь мстить – больше потеряешь, чем сейчас. Ну, потерял ты два дня, и что? Прими, как опыт, да живи дальше. Послушай доброго совета, Егор, искренне тебе добра желаю, я ведь тебя давно знаю, не хочу, чтобы ты ещё больше пострадал…
- Ну… ладно. Прав ты, допустим… Душа горит, конечно…
- Это чувства, Егор. А решения важные лучше умом принимать, он не обманет…
- Да… так оно, наверное. Спасибо! Успокоил ты меня малость…
- А пахать я тебе участок отдам свой, я всё равно работать бросил, сейчас вот плуг уже сниму, телегу подцеплю. У меня тут дела другие, поважнее наметились. А там, на участке, ещё огородов пятьдесят осталось, так что хорошо заработаешь, забудешь и обиду свою быстрей. И вот ещё что – ты почем пахал?
- У себя в деревне, да по округе нашей – по триста рублей. А здесь в райцентре хорошо брал, по пятьсот, даже по шестьсот за большие огороды давали.
- Нет, это мало, это цены, считай, прошлогодние. Сейчас уже от восьмисот до тысячи наши трактористы берут, и ты не стесняйся тоже…
- По тысяче? Ну вы нынче дали! Это что же, если я на твоём участке пятьдесят огородов вспашу, значит, могу ещё пятьдесят тысяч заработать?
- Ну, там не все по тысяче, которые поменьше, те по семьсот-восемьсот будут – сам на месте смотри. А так, да – тысяч сорок-сорок пять должен взять.
- А я неделю у себя пахал - всего двенадцать тысяч заработал, да здесь ещё, в райцентре, столько же. И радовался ещё, вот дурак-то!
- Я тебе сейчас план нарисую, с какой по какую улицу тебе пахать, да не ошибись, смотри. Там в соседях у меня Пашка, на его участок если ненароком заедешь, он на твой рост не посмотрит, в драку полезет…
- Ладно, рисуй давай. Спасибо тебе, Коля, поддержал ты меня, выручил, успокоил. А то весь внутри горел прямо, так мне обидно было, так обидно…
- Сейчас за шлангом съезжу, тут недалеко…
Николай поехал к Азату. «Это Иван Егору-то навредил, больше некому… - думал он по дороге, - вот ведь вредный человек какой. Он, точно он. Ладно, кончено с этим… Правильно Егор вроде всё понял, чего теперь разбираться, не будет толку всё равно, только вред один. А Иван подлец всё-таки тот ещё…»
День был в самом разгаре – очередной день пахотного сезона, вступившего в свою вторую половину. Вовсю ещё гудели во всех сторонах села тракторы, но большинство огородов было уже вспахано, картошка на них посажена, хозяева их уже равнодушно смотрели на проезжавшие мимо тракторы с плугами – они уже «отвязались», важная сезонная работа ими была уже сделана, что теперь им до тракторов да трактористов – едут и пускай едут, нет нам теперь до вас никакого дела…
Глава девятнадцатая
Сергей пахал с утра уже пятый огород. Всё было вроде хорошо, но угнетало одно – мысли о «людях в черном». Опять ведь они нарисовались в селе, опять им интересовались. На этот раз у соседки Лиды. Та, как они только отъехали, сразу к жене Сергея прибежала, да всё ей и рассказала. Таня, сильно встревоженная таким оборотом, Сергея встретила вечером, как вернулся он домой после окончания работы, сразу вопросом в лоб – что он натворил, да почему от неё это скрывает?
Долго пришлось убеждать Сергею взволнованную жену, что и сам ничего понять не может, что не знает никакой причины такого интереса к своей персоне. Нет ничего! Со всех сторон чист он, как стёклышко. Жена вроде успокоилась малость, но сам Сергей теперь только этим и был занят – мыслями о неведомых людях, наводящими о нём справки и собирающие какие-то неведомо для чего им нужные сведения. Да и почему именно у соседей-то спрашивают? Есть же ведь и официальные органы – милиция, райсовет, военкомат, прокуратура? Стоп! А может они там уже всё про него выяснили, только Сергею про это неизвестно? Наверное, так. А там люди серьёзные, при власти, они, как болтливые соседи, разглашать не будут… Совсем запутался Сергей в своих мыслях, решил – плевать на всё! Он ничего противозаконного никогда не делал, проверяйте хоть как – а мне работать надо, не до вас! А если эти – «люди в черном», как он их сразу и окрестил – ещё раз «нарисуются», он сам пойдёт, да в милицию заявит, проверьте, мол, что за дело такое, что за интерес у них к нему, да с чем он связан? Так, немного успокоившись, принялся Сергей за работу с большим старанием – вон ещё сколько заявок-то на день, всё надо успеть…
Все пахали в этот день с раннего утра, у всех была работа, сезон, хоть и на вторую половину перевалил, но на день-два-три ещё много работы будет, это все трактористы по прошлому опыту знали. А потом ещё целую неделю тоже будет работа – но уже не массовая, а так, один-два-три огорода в день, это уж у тех хозяев только, кто по разным причинам раньше вспахать не смог или не хотел. А дальше всё, финиш, снимай плуги – хорошо поработали, отдыхай, ребята! Да, впрочем, немного отдыхать придётся – почти каждый из них брал с начала лета делянки в лесу, кто побольше площадью, кто поменьше – от возможностей зависело, да и от желания заработать. Ну, и туда – в лес! Валить, трелевать, раскержовывать, грузить, вывозить, распиливать на пилорамах на доски или пилить на дрова - да продавать. И кругляком брёвна тоже хорошо идут – кому баню срубить надо или сарай, к примеру. В общем, лес – заработок верный. Но тяжёлый, не легче огородов, а денег таких, как на них, всё же нет, тут по-другому всё. А дальше, к июлю ближе, сенокос пойдёт, тоже заработать можно, там главная проблема в жаре, да вечно ломающейся косилке – а так ничего, можно заработать, но и здесь с огородами не сравнишь, нет выше их по заработку ничего для тракториста, профессионально этим занимающегося годами и десятилетиями. Вот почему они так весенний огородный сезон и ценят, и любят, и ждут. Да и самопроверка это ещё каждый год - на профессионализм, здоровье, силу духа. Борьба это даже, своего рода, и в первую очередь – с самим собой. Не постарел ли я ещё, не убавилось ли сил, не сникну ли перед первой преградой? Это тоже присутствует, может, и подспудно, подсознательно – но у каждого есть. Ну, и соперничество, конечно, тоже – как и в любой профессиональной среде – кто лучше, кто больше заработает, кто авторитетнее среди клиентов – и это есть, и это присутствует тоже. И ещё одно, что мотивирует пахаря в его нелёгком труде – он нужен! Он приносит пользу людям, конкретную пользу конкретным людям, он не просто пользуется благами общества, в котором живёт, но отдаёт и не меньше взамен. Хуже нет человеку - в любом возрасте - ощущать свою бесполезность, никчёмность, ненужность. Живём среди людей, не в лесу робинзонами. Хоть только коту своему если нужен – и то отдушина малая уже для человека, и то она его поддерживает. А если ты не только своей семье, но и другим пользу своим трудом приносишь, проблемы решаешь, жизнь облегчаешь – это дорогого стоит, мужчине особенно. Если и не думает про это кто, то всё равно чувствует, хоть на уровне ощущений, но знает, это ему в жизни и главная поддержка…
Пахали, все пахали в этот день, никто не сломался, никто не заболел – все на работе. Толик, Азат, Лёня Вайсман, Игорь «Жраф», Юра на участке запившего некстати «Дуремара», Сергей, Пашка Раздолби-Едри, Ванька Ермошкин. Удачно начал этот день и Егор на участке Николая. Как только появился он на тех улицах, сразу и клиенты нашлись, да много – не было ведь здесь в округе трактора уже два дня, люди-то и волновались, ждали. Слухи-то уже среди огородников шли, что разделили трактористы село на участки, что договорились любую цену брать на них, что теперь, если цена не нравится, другого-то уже не найдёшь, не пойдёт он на чужой участок, так что теперь хочешь-не хочешь, а плати сколько скажут, управы на них, на рвачей, теперь совсем нет, если только лошадку найдешь для пахоты или мотоблок, да у них ещё дороже выходит. Куда деваться? Некуда. Так что плати, хозяин, сколько скажут. Пока дороже не стало…
Жара стояла, не спадая, уже третий день. Вот уж отчего усталость больше всего – от жары! Вернее, усиливает она усталость – от шума, тряски, вибрации, физического напряжения. В прохладный день эти факторы те же – а устаёшь меньше. Но что делать? Не погоды же ждать, раз пришло время пахать? Вот и паши, не жалуйся…
Сергей к трём часам вспахал уже одиннадцать огородов. Устал, конечно, не успевал и пот вытирать. Три полтарушки холодного зелёного чая уже выпил, ещё две оставалось – на работе он только зелёный чай, без сахара, конечно – и пил. Нет лучше его ничего, чтоб так жажду утоляла. До пяти литров чая он за день выпивал – всё потом выходило, в туалет за день не захотелось ни разу.
Пахал он огород сейчас известной в селе учительнице, та уж ближе к пенсии вроде была. Огород неудобный – заезд посередине, сам квадратный, один угол не пашется, ягодами занят, что тоже не хорошо, а на выезде ещё бугор крутой. Но что делать – на то ты и мастер, чтобы любой участок, как конфетку, обработать. Давай-давай, половину уже вспахал, ещё минут двадцать – и закончим…
Подъезжая задним ходом к началу следующего прохода и выруливая так, чтобы правыми колёсами встать в крайнюю борозду, Сергей выжал сцепление, чтобы переключить скорость, как вдруг рычаг коробки передач – упругий, чётко, с небольшим сопротивлением всегда встававший со щелчком в своё очередное положение – вдруг мягко и безвольно зашатался в его руке при попытке переключить передачу. Сергей похолодел…
Опасения его подтвердились тут же – сломался рычаг в самом уязвимом месте, в центре крепления его, в шарнире. Пополам переломился. Сергей заглушил трактор, закурил первым делом, осознавая серьёзность поломки да прикидывая – что теперь делать? Список запчастей, сданных в общий фонд был при нём – ну-ка, глянем! Ежели там рычага нет – в город ехать придётся, там только ближайший тракторный магазин есть…
Рычаг в списке был! У Сергея Михайловича он нашелся, который теперь уже не пахал, а только дома отлёживался, отходя от напряжения прошедшей работы. Живёт недалеко, сбегать можно. Но сначала надо крышку с коробки снять, да второй конец рычага обломленного, того, что внутри коробки вилки с шестернями двигает, переключая передачи – и вытащить. А потом за новым рычагом сбегать. Сергей потянулся к сумке с ключами…
Крышку с коробки он снял, хотя в тесной кабине было совсем неудобно приноравливаться – места было мало для свободной работы, пришлось сначала ещё полик снять, но всё равно места было мало. Вертелся и так, и этак, и сидя, и чуть-ли не лёжа, постоянно утирая градом катившийся пот – наконец, закончил. Вскрытая коробка, в масле шестерён и вилок, валов, по которым эти вилки ходят – вот, перед ним. А вот и кончик обломленного конца рычага, плотно зажат он между другими деталями – а ну-ка, вылезай на свет божий! Сергей потянулся к нему рукой, поддел двумя пальцами, вот-вот вытащит – и всё, нет больше проблемы, только другой, новый рычаг, вставить, да крышку с поликом обратно закрутить – и паши снова! Но тут… Кончик обломка рычага неожиданно выскользнул из его пальцев и обломок, коротко прозвенев от удара по другим частям коробки, упал вниз, в самое её нутро! Секунды три ещё Сергей не осознавал трагизм произошедшего и только потом от понимания всей серьёзности того, что случилось, забилось у него сердце так, что он реально услышал его стук прямо у себя в груди. Никогда не слышал, а теперь услышал! Что наделал! Десятисантиметровый толстый штырь упал в коробку! Внутрь! В самое сосредоточие шестерён, которых там немало! Что? Что делать теперь? Как быть?
Он вылез из трактора, стоять сил не было – от жары, наверное - присел, прислонился к заднему колесу в противоположной стороне от солнца, в тени, дрожащими руками вытащил сигарету. Слабость охватила его, какой раньше он за собой не замечал. Не хотелось верить в реальность – он на чужом огороде, трактор обездвижен, в коробке его, внутри, среди шестерен, посторонний кусок металла, а для того, чтобы доступ к коробке получить – надо трактор «располовинить», на две части раскатать! Не здесь же, не на чужом же огороде это делать? А стронуть трактор с места, эвакуировать домой тоже нельзя – только провернутся колёса ведущие, как завертятся тут же и шестерни в коробке передач, тут же и заклинит она отрезком этого сломанного рычага! Осознав все перспективы дальнейшие, испытал Сергей такое отчаяние, такой упадок сил, как физических, так и эмоциональных, какого никогда с ним ещё не бывало. Что делать, что?! Одна мысль, как молотом, бьёт и бьёт в голове по возбуждённому мозгу. Никогда ещё за всё время работы на огородах у него таких серьёзных ситуаций не было. Были поломки, но всё было устранимо на месте, когда час уходил, когда два-три. Когда и домой приходилось ездить – сварочные работы были нужны для плуга. А сейчас что делать? И на месте невозможно представить ремонт с раскаткой трактора на чужом огороде, да, тем более, он ещё и с сильным уклоном был – и уехать домой нельзя, нельзя и на тросу его буксировать. Вот влип так влип! Вот дела, так дела! И жара, жара дикая! Ну, что, что делать?
Сергей курил одну за другой сигареты, отчего ещё больше слабел, уже и вставал когда, то чувствовал сам, что прямо шатает его поначалу. Ладно, всё! Надо в руки себя брать, да что-то делать. Вот, к Сергею Михалычу надо идти, рычаг-то всё равно нужен будет, да и подскажет может что-нибудь старый тракторист. К нему, скорей к нему…
Сергей Михалыч отнёсся к горю Сергея с большим сочувствием. Выслушал сначала, потом подумал малость, сказал:
- Ты, Серёжа, вот что теперь сделай. На коробке там с обоих сторон крышки есть, болтами крепятся. Ты одну-то сними, с правой стороны лучше, к ней доступ свободней. Может огрызок этот прямо сквозь всю коробку проскочил, на дне лежит. Там место позволяет - руку засунешь, да вынешь его. Ну, а если внутри он, среди шестерен застрял… тут уж не знаю даже, что и посоветовать. Немного свободный ход среди них есть, пошевелить ежели туда-сюда, может он и свалится вниз…
Появилась надежда. Забрав рычаг, Сергей направился домой, нужно было взять флягу для слива масла из коробки, там его вместе с мостом ведущим, с коробкой общий картер имеющим, сорок литров было. Привёз ее на своей семёрке, слил масло, стал снимать крышку. Надежда сменялась отчаянием, потом опять надеждой. Ну! Ну! Что там внутри, что судьба приготовила, что сейчас будет – конец проблеме, или только начало ей? Вот и последний болт. С нетерпением оторвав крышку от боковины коробки, первое, что увидел Сергей внутри маслянистых внутренностей коробки передач – его, штырь, оставшийся от рычага переключения! Стоял он, упершись в дно и прислонившись наискось к противоположной стенке коробки. Облегчение, огромное облегчение испытал Сергей при его виде! Вот и всё, вот и проблеме конец, вот только собрать обратно всё осталось да масло залить да, допахав огород, домой ехать. И хоть солнце ещё высоко, ну её, работу эту, и денег уже не надо, так измотался весь он от жары, от волнений, да и от физического напряжения , пока вокруг трактора с ремонтом крутился. Домой, домой! Лечь на веранде в тишине, в тени, забыться лёгкой дремотой, уйти ото всех забот да тревог, к чёрту, к чёрту всё – огороды, ремонт этот, «людей в чёрном», - всё, всё к черту! Покоя хочу, покоя! И физического, и эмоционального – только покоя…
Собрал всё на место, проверил – всё нормально, включаются передачи. Стал пахать дальше, всё больше и больше обретая опять в себе уверенности, пошатнувшейся в связи с поломкой и сопутствующим ей тревогам да волнениям. Да и силы вроде стали возвращаться. Ну, чего домой-то ехать? Давай, хоть ещё один огород вспашем из списка, остальные уж завтра…
Домой Сергей приехал уже среди ночи, когда сверкали, полыхая на полнеба, зарницы. Девять огородов вспахал он уже после ремонта. И первый раз среди зарниц работать пришлось, понравилось это ему даже, два огорода при фарах вспахал. От отчаяния дневного, от душевной слабости, что испытал он после поломки рычага, когда не знал он, как да что делать, как из ситуации выходить – и следа не осталось. Вновь он уверен в себе, в своём тракторе, вновь готов к работе на пределе сил, вновь не видит преград на пути. А поломка… что поломка – ещё один опыт получен, ещё один рубеж преодолён. Много будет их ещё в жизни, много преград да препятствий – но всё, всё по силам человеку, имеющему волю, силу, характер. А опыт придёт, вот так он и копится – изо дня в день, из года в год…
Глава двадцатая
Зарницы… Красивое явление, красивое… Сверкнёт на полнеба сполох, осветит всё на мгновенье – и вновь темень вокруг. И всё в тишине , в абсолютной тишине – не долетают досюда звуки идущей где-то далеко ночной грозы, отблесками которой и являются зарницы. В те минуты, когда допахивал Сергей последний свой огород, освещаемый не только фарами его трактора, но и частыми отблесками зарниц, лежал в это время Иван Ермошкин в кровати, довольно покуривал, сам ещё не веря, как так случилось, да приключилось, что сегодняшний вечер ему принёс такое… такое… В общем, такое!
А случилось вот что. Под самый вечер уже, допахивая огород на одной из улиц на своём, вновь отвоёванном им, участке, увидел он, как стоит у забора – с той стороны огорода – женщина, да машет ему рукой. Ну, дело обычное, тоже пахать хочет. Остановил Иван трактор, вылез из кабины, да к ней – ну, говори, мол. Всё, как обычно дальше было, она вспахать попросила, он, конечно, согласился и, допахав здесь, выехав со двора, тут же через уже загодя открытые ворота к ней в огород и заехал. Трактор заглушил, сигареты достал – как не отдохнуть, да с хозяйкой – молодой да красивой! – не покалякать. О том, о сём, о жизни холостяцкой своей намекнуть, о ней побольше узнать – свободна или замужем – а там, может, и выгорит чего. Поговорили хорошо, посмеялись, бабёнка ничего оказалась, с понятиями, шутки, в общем, понимала, нос не воротила от его грубого юмора, на намёки отвечала, где смешком, а где просто глаза заводила да закатывала – своя, в общем, оказалась баба, своя в доску. И свободна – так сразу и сказала, одна, мол, я живу, так и мучаюсь с хозяйством без мужской руки да пригляда. Ну, Иван и возликовал тут, пока пахал таких себе фантазий нафантазировал, таких моментов на вечер сегодняшний намечтал – что аж взмок весь! Ну, вот и конец работе, вот он, проход последний! Выехал Иван с огорода во двор, глянь, а ворота-то уж закрыты! Намёк понятен, вроде и мелочь, а уже судить можно, да надеяться на кое-что. Да и не впервой так ему на огородах было с баб «натурой» получать за труды свои. У которой нужда и денег нет, заплатить нечем, у которой желание взыграло, а мужика нет, а у которой и то, и другое вместе. Сами даже намекнут, да предложат. Бывают такие случаи, бывают - по взаимному согласию да желанию. Чего только вообще в жизни не бывает, чего удивляться, не все морально тверды да устойчивы. Если женщина одинока, да собой ещё ничего, да не стара сильно - редко в какой сезон ей «предложения» не сделают. Одна так годами мучилась, намёки, а то и прямые пожелания выслушивая, пока одного постарше, да постепеннее человека не нашла, с ним потом так и пахала годами. Жаловалась ему даже на прежних «охальников» – вот, мол, зачем, говорю, тогда деньги берёшь, если «в сарай зовешь»? Ты уж определись, дружок, сначала…
В общем, закончил Иван работу, из трактора вылез, к бабе подошел. Та стоит у крыльца, улыбается, зайти в дом предлагает, ужин, мол, приготовила, устал, наверное, заходи, отдохни. А может, в баньку сначала желаешь, топленая она, помойся, работа у тебя пыльная, грязная, вон и в поту весь – иди, не стесняйся, пахать уж больше не поедешь, наверное, ночь ведь подходит… Ну, тут Иван и ляпни – с тобой только ежели вместе, а то кто, мол, спину-то мне потрёт? И воззрился на неё почти испуганно - что ответит, да не пошлёт ли его «по матушке» за такую наглость?
Нет! Не послала! Улыбнулась, зазывно да загадочно, кивнула головой в сторону бани – идём, мол – и пошла по тропинке среди травы, что густым зелёным ковром устилала весь большой двор – к бане. Ну, Иван, с забившимся сердцем, забыв обо всём – за ней…
Сейчас, по прошествии нескольких часов с того времени, уже лежа в кровати рядом с Людкой, вроде уже и уснувшей, Иван, покуривая, с приятностью вспоминал это благостное время – как мылись в бане, когда не мог оторвать он взгляда от её белого красивого тела, а она всё смеялась, запрокидывая голову и откинув назад, на спину, густые чёрные волосы. Красивая стерва, красивая, но всё же что-то хищное проглядывало в ней иной раз – во взгляде, в быстрых движениях, даже в коротких полунасмешливых фразах тоже было что-то – не отталкивающее, нет – но настораживающее. Впрочем, Ивану всё это было совсем без разницы. Главное – баба была рядом, голая баба, на всё готовая и согласная. И тут же в предбаннике, после короткой помывки, это доказавшая – овладел Иван ею без долгих прелюдий, не до них, так велико желание было, видом обнаженной женщины распалённое. Ну, а уж потом, после быстрого ужина, выпив и водки бутылку на двоих, конечно – так вот, потом уж, в кровати, дал Иван волю и рукам, и фантазиям – ничему Люда не противилась, всем своим поведением только и показывая, какой Иван любовник хороший да ласковый, да умелый. Сама инициативы никакой не проявляла, но отказу тоже ни в чём не было – давай, Иван, попала тебе удача в руки, наслаждайся, не всё тебе в тракторе горбатиться, вот и дала судьба шанс – воспользуемся, не упустим, не простофили какие…
Утром, проснувшись, обнаружил Иван, что Люда уже встала, сидит за столом – умывшаяся, причёсанная, серьёзная почему-то. На Ивана чуть взглянула – и снова взгляд за окно отвела. «За вчерашнее стыдно ей… - подумал Иван, быстро вставая, да одеваясь.
- Ну, чаю что ли давай, - сказал он, тоже садясь за стол, - а ты баба, я гляжу, зачётная, давно я таких не видывал…
- Погоди, Иван, не до чая ещё, - с серьёзным видом сказала Людмила, проигнорировав его похвалу, себе адресованную, - что делать-то будем теперь, а? После вчерашнего-то?
- А чего делать? – коротко хохотнул Иван, - пахать счас поеду, а вечерком опять сюда. Опять покувыркаемся, а? Помнишь, как вчера-то было? Не забыла?
- Да я-то помню, - сказала женщина, на её лице не было и тени улыбки, - а ты-то помнишь-ли? Ну-ка, расскажи…
- Так чего… - Иван никак не мог сообразить, что это с его новой подружкой происходит – вчера рот не закрывала, смеялась только, а сегодня не улыбнётся даже, - так чего, помню, конечно, с полбутылки-то память мне не отшибло. Сходили мы с тобой в баньку….
- Какую баньку, Иван? Приснилось это тебе что ли? – перебила его Людмила, - ты вообще, в уме?
- Как? – ошарашенно спросил Иван. – Ты чего это? Люд? Ты зачем это, а?
- А хочешь, я расскажу про вчерашнее-то, как было-то всё, хочешь?
- Ну…
- Ни в какой баньке мы с тобой не были, вспахал ты мне огород, заплатила я тебе деньги честь по чести, да от доброй души – вот дура-то! – поесть пригласила, вечер уж был. Водку я тебе не предлагала, сам ты её из трактора принёс, да сам всю и выпил потом, за едой, я и рюмочки не выпила, хоть настаивал ты. А потом…
- Что потом? – охрипшим от волнения голосом промолвил Иван, почуяв уже большую над собой беду и что главное только сейчас начнётся - что потом? Что?
- Изнасиловал ты меня, вот что! И бил ещё, сволочь, угрожал по-всякому. Вот теперь и думай – что будем делать?
Иван молчал, мысли разбегались, собрать их, сконцентрироваться – ну не получалось никак. Вот ведь влип! Вот влип! Вот ведь Людка-то какой сукой оказалась, ну кто бы мог подумать, что так всё обернётся-то, кто подумать мог! И теперь что? Заявить она на него хочет, что ли? А-а, денег ей надо, вот чего! Ну, уж дудки, это уж в сторону отъезжай, это мимо! Не для тебя, стервы такой, зарабатывал. Иди, заявляй, чего докажешь только, побоев-то нет на тебе, откуда им взяться-то?
- Ну и дрянь ты, Людка, - сказал Иван, вставая из-за стола. – Денег хочешь, да? А вот это видела, - он протянул через стол руку, сунув вчерашней любовнице под самый нос всем известную фигуру, из пяти пальцев сложенную. – Ничего не докажешь! Синяков нет? Нет. Одежды изорванной? Тоже нет! Вот-так то… - торжествующе закончил Иван, снова садясь за стол, да вытаскивая сигарету, но закурить он не успел…
- Спасибо, дружок, что напомнил, - усмехнулась Людмила, вставая из-за стола. Резким движением рук она рванула за воротник своё платье, распустив то с треском до самого пояса. – А теперь гляди главное…
Завернув с угла стола скатерть, она – резко, как сломавшись в пояснице! - ударилась краем лица по столу! Да ещё раз, ещё!
Иван с ужасов смотрел, как потекла у неё по щеке кровь, как быстро стал наливаться под глазом синяк, как огромная ссадина, опухая, тут же обезобразила всю левую половину её лица.
- Ещё дать или хватит? – как-то зловеще улыбаясь спросила Люда, - ну, снова спрашиваю, делать что будем? Главное-то доказательство здесь, - она кивнула себе на низ живота, - освободился ты вчера, друг милый, от бремени семени - да не один даже раз, экспертиза всё покажет. Не отвертишься теперь, никак не отвертишься. Если сесть не хочешь – да ещё по такой поганой статье! – будешь делать, как я говорю. Во власти ты теперь моей. В полной и абсолютной власти…
Да, Иван теперь это осознал – во власти он её, именно так - в полной и абсолютной власти. Вот ведь, слыхал он, что бабы бессовестные так мужиков оговаривают, но чтоб самому так впросак попасть – и думать не думал никогда. Ну, надо как-то выкручиваться…
- Сколько хочешь? – прошептал он, стараясь не смотреть на разбитое лицо женщины, - сколько денег?
- Денег? - впервые за весь разговор засмеялась Люда, - да не хочу я от тебя никаких денег, что ты, мошенница я тебе какая дешёвая, что ли? Денег… Сказал тоже…
- А чего надо-то тогда? – недоумённо проговорил Иван.
- Измены родине! Завербовать тебя хочу, шпионом теперь будешь…
- Измены… шпионом… - хрипло пробормотал Иван, - ты чего это? А?
- Да шучу, шучу, чего перепугался, - опять засмеялась Люда, - настроение у неё было отличным, всё шло по плану, всё, как надо, - вот, что я хочу, слушай, да внимательно слушай, два раза повторять не буду…
- Да-да, говори…
- Женись на мне, Иван, вот чего я хочу, - Люда снова стала серьёзной.
- Жениться? Так я и не против бы и добром-то, чего же было морду-то бить, - забормотал Иван, осмысливая сказанные женщиной слова, на этот раз вроде бы уже и серьёзные. – Давно хочу бабу себе взять, да вот только никак не подберу никого, - у него стало понемногу возвращаться способность к мышлению, настроение улучшилось, потрясение, связанное с рваньём платья и разбиванием о стол лица, проходить.
- Только я, Иван, темнить не люблю, да и тебе не позволю. Ты знаешь, кто я, откуда, чем раньше занималась – не знаешь… Вот слушай, зэчка я бывшая, «откинулась» месяц назад только. В городе раньше жила. Дом этот не мой, тёткин, в больнице она пока лежит, попросила приглядеть. Жилья у меня своего нет, да и не предвидится. И куда мне? Нормального мужика с домом где найти? В бомжихи идти тоже не больно охота. А тут ты! Я на выдумки всегда была быстрая, нынче это креативом зовут. Ну, всё и получилось, как задумано. Теперь у тебя, Иван, выбора нет – или женись, или садись. Ну, что решаешь? Вот покури и подумай, а потом ответ дай. Сразу сегодня или заявление на регистрацию брака подадим, или я на тебя об изнасиловании…
Иван сидел, курил, думал. А дело-то выходило, вроде, и не плохо. Баба не старая, моложе его, красивая, в постели – огонь, чего ещё? Ну, сидела, ну и что, бывает, он сам один раз пятнадцать суток отсидел. Соглашаться надо, авось добром всё и выйдет. Вот спрошу только об одном дельце…
- А сидела-то за что? – Иван примял докуренную сигарету в жестяной банке из-под консервов, служившей пепельницей.
- Так спрашивать, Иван, нельзя, западло это…
- А как надо?
- По какой статье, вот как надо.
- Ну, и по какой?
- По сто седьмой.
- И что это значит?
- Убийство в состоянии аффекта двух и более лиц, вот что это значит. Мужа я, Иван, на измене поймала, ну, так и убила его прямо в койке, вот этими руками и задушила… И девку его тоже… Сама не помню, как было всё, не соображала, что делаю, вот и дали поэтому мало, пять лет всего…
Иван со страхом посмотрел на свою «невесту» - куда теперь деваться, придётся жениться, хоть и страшно из-за новых-то обстоятельств.
- Ты не бойся, Иван, будешь меня слушаться да из воли моей не выйдешь – я тебя пальцем не трону. И жена хорошая буду, по хозяйству я умелая, чистоплотная, стирать, готовить – тут не сомневайся. Но уж если поперёк пойдешь… смотри! Я в заключении не только свой отряд, всю зону вот где держала… - она показала Ивану крепко сжатый кулак, - перечить мне не смей, пить будешь только с разрешения, а уж ежели с бабой какой застукаю… - она зловеще посмотрела в глаза будущему супругу, - теперь ты знаешь, что с тобой будет! Ну, не передумал жениться? В глаза смотри, ну…
- Да что-ты, Людочка, что-ты, - залебезил Иван, - я с радостью, я и мечтать только мог о такой женщине… Ты ведь прямо… - он хотел сказать комплимент, понял, что теперь надо и подлизываться, что на хрен-то её не пошлёшь, как часто посылал он своих прежних сожительниц. Нет, теперь с умом надо, с умом, а то, что от «жены» такой ещё ждать? Надо, надо подлизаться как-то, покрасивее что-то сказать, ну, с кем-то сравнить, что ли, вот только ничего, блин, на ум не приходит. А-а, вот, придумал: - Ну, ты, Люда, прямо, как королева красоты, вот ей-ей, я, как тебя увидел, сразу полюбил, вот честное слово…
- Ну, да, королева… - усмехнулась та, - особенно с фингалом этим, - посмотрев в зеркало, сказала она. – Ты давай, езжай домой, оденься поприличнее, паспорт не забудь. Заявление подавать пойдём. Да гляди, через час если не объявишься – я в милицию, а тут уж другое заявление в ход пойдёт…
Вот так и обрёл Иван Ермошкин себе жену, о которой долго ему мечталось длинными зимними вечерами в холодной холостяцкой постели. Читатель ещё будет оповещён об их дальнейшей супружеской жизни, но это уж дальше, в эпилоге, в самом конце повествования будет. Надо бы ведь чтобы хоть немного и времени прошло, выводы-то делать – ладно живут, не ладно. Вот и подождём пока, оставим их на «медовый месяц» без пристального нашего внимания. Все имеют право на счастье – бедные и богатые, успешные и обездоленные, молодые и старые, добрые и злые. А какое оно – счастье это? Кто скажет?
Глава двадцать первая
В тот вечер, озаряющий зарницами горизонты, когда Сергей после довольно долгого отчаяния после серьёзной поломки вновь обрёл уверенность в себе и снова пахал огороды, набравшись сил, а Ванька Ермошкин флиртовал с красивой развратной бабёнкой, не зная ещё, чем кончится его так интересно начавшееся приключение – в этот вечер у всех остальных героев этой истории всё шло почти одинаково. Допахивали они свои запланированные на этот день участки, кто раньше, кто позже – уезжали домой. При фарах остались ещё работать трое – Лёня Вайсман, Азат да Юра, которому очень хотелось заработать необходимую на будущую свадьбу денег. Пока ещё не хватало, но уже немного, а время ещё до окончания сезона было, так что надеялся он не только на свадебные расходы заработать, но чтобы ещё хоть какая-то малость и на первое время осталась. Вроде бы к этому и шло.
Остальные, как стемнело, разъехались по домам, где ждали их жены, да хороший, сытный ужин – хватит на этот день, и так поработали неплохо.
…Что чувствует тракторист, возвращаясь после трудного, да что там – просто тяжёлого! – рабочего дня домой? Вот едет он по уже тёмным улицам родного села, вот и проулок уже, ведущий к своей улице, вот и дом, вон и ворота уже жена открывает – уф-ф! – приехал, дома он, окончился ещё один день, который это уже, пятый? Шестой? Седьмой? Да который бы не был, а он опять победил, он опять всё сделал, опять заработал столько, сколько другой зарабатывает за месяц, а если среднюю пенсию взять – то и в две пенсии не уложишь. Устал? Не то слово! Вымотался полностью, как лимон выжатый, как шарик сдутый он сейчас, вон вылезает, пошатываясь, из кабины. Подошла жена, закрывшая уже ворота, смотрит с любовью и сочувствием – ну, как ты? Как день прошёл? Трактор не ломался? С людьми не ругался, здоровье как у самого? Вон, как шатает-то бедного, а похудел-то уже как, а всего-то ведь шесть дней, как пахать начал. Ну, идём, идём в дом, мойся, да садись ешь, всё готово, всё на столе стоит, тебя дожидается. Про деньги, про заработок – ни слова пока, это успеется, это не главное…
И вымоется человек над раковиной умывальника, отмоет лицо и руки от грязи и пота - а кому жена и баню каждый день истопит - и посвежевший от этого, воспрянувший немного, взбодрённый – сядет за стол, деньги жене отдав, наконец, считай, мол. Сам же, оглядев немалую снедь, на столе для него выставленную, ухмыльнётся довольно, потянется к графинчику – а у кого и просто бутылка стоит, чего ещё с графинчиками-то заморачиваться – потянется, оценит его прохладную, даже холодную сущность, отметит и бока прозрачные, уже запотевшие, снимет пробку, нальёт рюмочку. До краев нальёт, да даже и прольёт малость на скатерть – дрожат ведь руки-то от накопившейся за день усталости, понимать надо! – и выльет одним хорошим швырком - в горло прямо, именно в горло, в глотку, ежели грубо выразиться – водку, и, застыв на секунду, ловя ощущения, как побежит по всем жилам его согревающее тепло, как начнут расслабляться по всему телу спазмирующие, напряженные мышцы – закусит! Вот как закусит – с удовольствием, радостью и даже благоговением каким-то. Тут уж кому что больше нравится. Кто-то лучше всего ценит после водки кусочек солёного – а лучше ещё малосольного – сала, да с чёрным хлебом, чуть подсушенным. Кто-то супом - жирным, вкусным, ароматным, горячим! - любит перебить вкус горькой водки. Кому-то, в общем, всё равно – было бы хоть что, хоть огурцы или помидоры прошлогодние, маринованные, или колбаса – это без разницы. Но есть и любители, кто с чем попало водку пить не будут. Вот с такими жёнам самая маята. Но ладно, время такое, что и поухаживать за мужем можно, вон ведь как на работе убивается. Холодец хочет? Сварим, что за проблема, найдем и ножки свиные для этого, давно в морозильном ларю для такого случая лежат, знаем уж твои пристрастия. «Селёдку под шубой» любишь? Сделаем. Курицу, фаршированную да залитую яйцами под жирную кожицу? – вот, пожалуйста, ешь. А вот языка говяжьего, извини, нету, негде его взять. Да, вообще, какого тебе хрена ещё надо-то? Пей вон ещё третью рюмку, да ложись спать, завтра снова на работу спозаранку…
Но спать человек не хочет. Развалившись на стуле, размякнув от водки и вкусной еды, расслабленный, не хочет он сейчас ничего – сидеть бы только, пить по времени ещё по стопочке, да говорить, вспоминая прошедший день. Вчерашний он уже забыл, не помнит из него ничего. Это феномен пахотного сезона – событий и усталости столько бывает за один только день, что прошлые воспринимаются уже как далёкие по времени события. Вчерашний день видится таким, как будто проходил он неделю назад, а что было на неделю раньше – так то и совсем, как за месяц видится.
Пьёт ещё человек стопку, пьёт две, хотя и не надо бы уже, лишнее это. Да как остановиться-то, так велика разность ощущений, когда сидишь ты, уставший, в жаре, в поту, крутишь руль, становящийся с каждым часом всё тяжелее и тяжелее – и сейчас, за столом, размякший, расслабленный, не чувствующий уже своего тела, и кажется, выпей ещё – будет ещё лучше! Но нет, не будет, знают это люди опытные, совсем не будет. А вот вставать завтра с утра будет гораздо тяжелей – это точно. Так что, хватит, посидел, отдохнул, расслабился – иди спи, завтра снова на работу с раннего утра, снова за руль, снова на огороды. И опять на целый день – шум, вибрация, жара, пыль, сквозняки и рассыпающаяся за плугом земля, от которой не оторвать взгляда, настолько завораживающая это картина. Из года в год, из года в год – пока не упадёшь, как вон Михалыч, грудью на руль, пока не потемнеет в глазах, пока не погаснет солнце, пока не наступит тишина, полная абсолютно полная тишина… А пока… паши не лениво – проживешь счастливо! Вот мы и пашем…
Пахал Толик сегодня огород у соседки своего одноклассника бывшего, одиннадцать лет назад по приговору суда расстрелянного за убийство двух человек. Дело громкое было, даже в областной газете про него писали. Как раз хозяйку с сыном этого самого дома, огород которого пахал сейчас Толик, и убил тогда одноклассник его, соседей своих значит. Коммерсантом мелким он тогда был, в середине девяностых годов, да не пошло что-то, в долги залез, вот и решил дела поправить – соседа ограбить, что на севере работал, да приехал домой в отпуск и машину новую собирался как раз на деньги заработанные покупать. Не скрывал он планов своих от соседа, с кем даже и вроде дружбы что-то водил, и работали они вместе по хозяйству, помогали друг другу. Вот вечером как-то в декабре, темно уже было, пришел он к ним во двор, постучал, выйди, мол, дело есть – и убил товарища, топором зарубил, а потом труп его в колодец, что на улице, напротив дома стоял, и сбросил. Сам же в дом заскочил – да и мать-старуху тоже убил, изверг такой. А потом принялся деньги искать, весь дом перерыл, да только не нашел ничего. Или нашел, но на следствие этого так и не признал. В общем, исчезли деньги. И сам он ни на следствии, ни на суде вины своей не признал, не убивал, и всё тут. А приговор расстрельный выслушав – так и рухнул без сознания. Ну, поговорили в селе о деле этом, да и забыли благополучно. Колодец этот засыпали, дом же, где убийство произошло, долго наследники продавали, наконец, купили и его люди приезжие, никого здесь не знавшие, на дешёвую цену польстившиеся – ну, что, было убийство, не было – что теперь? Забыто уж всеми. Они и не знали, когда дом покупали, потом им уж донесли доброхоты, да поздно. Впрочем, хозяева молодые особо и не переживали – в доме ремонт сделали, всё там по-новому, и мебель другая, и обои на стенах переклеены – вторая у него теперь жизнь, нечего о старой помнить…
А у убийцы мать осталась, в вину сына она не поверила, долго писала во все инстанции, даже уже и через много лет после суда. А что толку – пиши теперь, не пиши, человека нет. Она и сейчас жива была, тихо доживала в своём дому одна-одинёшенька, от соседей, впрочем, помощь при нужде получая.
Всё это вспоминал сейчас Толик, крутя руль трактора, да старательно запахивая разворотную сторону – заканчивал работу. Отсюда, с высокой его кабины, хорошо было видно ему соседское подворье, вон и бабушка, хозяйка дома, шаркая ногами по двору к сараю пошла, кур кормит, а вон… а это кто? Что это, чудится, мне, что ли?
На крыльце дома сидел человек и смотрел в его, Толика, сторону. И не только смотрел, а даже и рукой махнул – поздоровался с ним как бы. Да это ж… нет, быть не может! Но похож, как похож, постарел только… Мишка ведь это вылитый, одноклассник его, много лет назад расстрелянный. Но не воскрес же он - а-а, ну да, родственник какой-нибудь приехал, похож просто, бывает же и так среди родни. Вот ведь, надо же, почудилось как…
Закончив пахать, Толик выехал с огорода во двор, заглушил трактор, вылез. Подошла улыбающаяся хозяйка, протянула деньги.
- А это кто там у вас в соседях, у бабушки, что за мужик во дворе? – спросил Толик, пряча деньги в карман, даже не взглянув на них, - родственник, что ли какой?
- А-а, это её сын из заключения вернулся, - радостно сказала хозяйка, у неё, похоже, всё вызывало положительные эмоции, - Михаилом звать…
- Как вернулся? Расстреляли же его, я сам на суде был, одноклассник же это мой…
- Я не знаю ещё толком-то, он позавчера только приехал…
Толик, забыв и про трактор, побежал к соседям, настолько его потрясло это известие – вернувшийся с того света Мишка-одноклассник, убийца, так и не признавший своего преступления…
Да! Он это был, он, одноклассник его, осуждённый ещё в 1995 году к высшей мере за убийство двух человек, осуществлённое «с особой жестокостью». Вот они – стоят друг против друга, не знают, что сказать, с чего разговор начать. Да и надо ли вообще говорить – с ним, преступником, с убийцей, неизвестно как возникшим здесь напоминанием о тех прошлых, мрачных годах – «лихих девяностых», как их стали уже называть в информационном пространстве. Но разъяснить надо…
- Ты, Мишка? – наконец, сказал Толик, прерывая затянувшееся молчание.
- Я… - ответил тот. Руки подавать не стал, не уверен был, что её пожмут с радостью, да и понятно почему.
- Но как? Как ты здесь? Ведь тебя тогда, в девяносто пятом… я сам же слышал, сам на суде был…
- Под мораторий я попал, мораторий на следующий год ввели об отмене смертной казни. Ну, вот и остался… жив… Пожизненным заменили…
- А сейчас как? Отпустили, что ли? Помиловали? Ну, не сбежал же ты?
- Оттуда не сбежишь… - Михаил грустно усмехнулся, сел на крыльцо, показал взглядом – садись, мол, разговор долгий будет. Толик сел, напряжённо глядя на собеседника – он всё ещё не осознавал в полной мере реальность, что вот, сидит рядом с ним человек из прошлого, о котором забыли все уже давно, а он сидит, говорит что-то, не оправдывается даже, а просто ведёт разговор на равных, как будто не преступник он, не убийца, неизвестно как сейчас, через одиннадцать лет, оказавшийся на свободе. Почему, зачем, как? Ну, сейчас узнаем, вроде рассказать хочет…
- Я, Толя, в помиловании не нуждаюсь, не виновен я был, и на суде вину не признал – помнишь, наверное?
Толик кивнул, напряжённо вслушиваясь в этот неспешный рассказ бывшего товарища.
- Сидел я в Соликамске всё это время, тюрьма там есть для таких… как я. И вот год назад выводят меня… я уж не знал, что и думать, а оказалось, адвокат приехал, да сразу меня и огорошил, открылись, мол, новые обстоятельства по моему делу. А он мои интересы защищать от государства назначен, что скоро «выдернут» меня на этап, в Москву повезут, там всё и будет происходить. Намекнул – вроде, как другой подозреваемый по моему делу появился, вот теперь и проверяют все данные…
Михаил широко улыбнулся, посмотрел Толику в глаза, сказал тихо:
- Невиновен я… а вы не верили. Никто не верил… кроме мамы. Ладно, хоть дождалась, не померла…
- Так это значит – освободили тебя? По закону освободили? Как же так, ведь одиннадцать лет…
- Да, Толя, да, одиннадцать лет за чужую вину… Знаешь, что самое тяжелое было? В первый год после приговора… каждую ночь… ждать…
- Кого ждать?
- Палача, Толя, палача… Вот раздадутся сейчас шаги, откроется дверь в камеру – а я в одиночке сидел год ровно – и скажут, выходи, мол… И пойдешь ты, шаги считая, зная, что последний это твой путь… а ты не виновен… вот так! - Михаил отвернулся в сторону, помолчал. Молчал и Толик – оглушенный и взволнованный этим рассказом одноклассника донельзя.
- А как выяснилось всё, знаешь? – Михаил вновь повернулся к собеседнику, продолжил: - Настоящим-то убийцей оказался знакомый Владика, так соседа-то моего звали, которого убили, а тот в городе жил. В ту ночь он специально приехал, машина у него своя была, всё он заранее спланировал, знал он, что Владик «Волгу» покупать хочет новую, с салона, вот и решил убить его и деньгами воспользоваться. На другой-то день с утра Владик за машиной должен был ехать, вот, значит, деньги-то у него в доме и должны были бы быть – так и вышло, нашёл он их…
- Но ведь на суде всё про улики говорили, что на тебя указывали! Сфабриковали что ли? Неужели у нас так могли сделать тогда такое?
- Не знаю… Главной уликой топор был, которым он их убил. А топор-то мой оказался, я и не отказывался, что мой он. Преступник, видимо, сначала ко мне во двор заходил, я калитку-то никогда на ночь не запирал, а собаки у нас не было… топор-то в чурбаке торчал воткнутым, дрова я в тот день колол. Вот он и прихватил его, а потом в колодец и бросил. Его оттуда и достали во время следствия – а на топорище инициалы мои, сам я вырезал раньше. Привычка у меня такая – везде на своём инструменте инициалы вырезать, чтоб не терялся, а то дашь кому – и с концами… Вот эта привычка-то меня и подвела… Потом что – давай отпечатки снимать, а в их дому везде моих полно. Как им там не быть, если мы по очереди с Владиком друг у друга всю осень работали, конечно, и домой заходили, обедали, чай пили, да просто отдохнуть да погреться – осень-то холодная была. Вот…
Михаил вновь прекратил свой горестный рассказ, видно было, что тяжело ему даются эти воспоминания. Но продолжил – пусть люди знают, как всё было, что не преступник он, а жертва обстоятельств да халатности правоохранителей, засудивших неповинного человека.
- Ещё ведь чего – как на грех следы там во дворе на свежем снежку были. Всё по этим следам было видно – как Владик с убийцей у крыльца встретились, когда тот на стук из дома вышел, как потом убийца его тело к колодцу тащил, как затем в дом снова пошел. Мне фотографии этих следов на следствии показывали. И вот ведь – совпал след точь-в-точь с моими новыми ботинками, я их только неделю назад до этого на рынке купил. Вот это всё и сложилось у них в картинку – топор мой, следы от моих ботинок, отпечатки пальцев тоже мои кругом. Да! Кровь ещё у меня на рукаве куртки нашли, точно с кровью Владика по группе совпавшей. Вот тут уж я думаю, сами они на следствии это подделали – не могло там никакой крови быть. Ну, вот улик сколько. Чего ещё? Только признание. Но я не сознался, как не давили. Предлагали и сделку, я сознаюсь, мне лет семнадцать, ну, двадцать, может. Я ни в какую. Вот и дали расстрел со злости…
- Как же так? – Толик никак не мог ещё признать реальности, - невиновному-то! Одиннадцать лет!
- Да, Толя, вот так… Нет в жизни справедливости, не было её и не будет никогда. У меня времени много было думы думать – а чего ещё на пожизненном делать? Да и читал много…
- А чего, и книги там читать дают?
- Да, хорошая библиотека у нас там… «у нас»… Видишь, как въелось в меня это… Ой, не знаю, привыкну ли я к свободе-то? Утром проснусь, в первые секунды ничего понять не могу, почему не в камере я, не на шконке своей… Постепенно доходит… в прошлом это уже, в прошлом…
- А как выяснилось-то всё, почему новое следствие началось?
- А-а, пришел убийца настоящий сам… совесть замучила. В ад, говорил на следствии, жизнь свою я превратил. Это мне следователи рассказывали. Страх, говорит, постоянно испытывал – ни днём, ни ночью покоя не было, что придут вот сейчас за ним, арестуют, в тюрьму поведут… Раскаяния, что двух людей погубил, этого, как я понял, не было. Один страх был. Вот и довёл себя – или в петлю головой, или в милицию с повинной… Я знаешь, что думаю – мне ведь легче, наверное, было, невиновному, в тюрьме на пожизненном, чем ему на воле, но с таким грузом в душе… А впрочем, думать ещё про него…
- А ты не встречал его? Ну, на следствии втором? Не сводили вас вместе, как это… очная ставка, что ли, называется?
- Нет, - усмехнулся Михаил, - какая нам очная ставка, он меня не знает, я его. В чём тут смысл? Не видел я его, и знать про него ничего не хочу. Хотя признаю – не пришёл бы он с повинной, сидеть бы мне в «белом лебеде» до смерти…
Опять помолчали, не зная, о чём говорить ещё.
Наконец, Толик вроде нашел тему:
- Слушай, так тебе же, наверное, компенсация от государства полагается? За срок незаконный?
- Да, полагается, - без особого энтузиазма сказал Михаил, - адвокат сейчас этим занимается, иск к министерству внутренних дел готовит. Несколько миллионов, говорит, можно отсудить будет…
- Ну, это же хорошо, да? – неуверенно сказал Толик, - времени не вернёшь, конечно, но хоть деньги…
- Да, времени не вернёшь. И отчаяния моего за эти годы испытанного, и страха, и боли, и переживаний – ничего не вернёшь. Не вернёшь жизни непрожитой – вот так-то. А деньги? Знаешь, что я с ними сделаю?
- Что?
- А помнишь ты, как мы маленькими в Ольховке на мелкашне купались, воды по колено, не больше было, помнишь?
- Как же! На омута-то нас не пускали, там взрослые парни отдыхали, пили даже они там. А наше место – на перекатах, на мели. Ляжешь на воду, а коленками-то и за дно задеваешь – как тут плавать учиться? Помню, помню… - оживился Толик.
- А помнишь, как мечтали, чтоб пруд на речке нашей сделали, помнишь? Что б всем места хватало?
- Помню…- вздохнул Толик, - до сих пор в планах это у района есть, да только денег вот нет только…
- Вот я этот пруд и построю. Пусть и от моей жизни польза какая будет, пусть и обо мне память останется…
- Да что ты? Какая память? Сейчас тебе новую жизнь только и начинать! Какие наши годы! Свободен теперь – живи да радуйся!
- Поздно, Толя, поздно… Болен я, а этот приговор уже никаким судом не отменишь… Две у меня сейчас задачи – пруд построить да вперёд мамы не умереть, не знала бы она ещё и такого удара. Пусть уж она спокойно уйдёт, а я следом… Не дала мне судьба счастья хорошо прожить, что сделаешь… Никого не виню…
Весь день потом пахал Толик огороды под впечатлением этой встречи с бывшим одноклассником, судьба с которым обошлась столь сурово – и что теперь можно изменить? Что ему делать? В церковь идти, в религии утешения искать? Пить-гулять-развратничать в отмеренные последние годы? Или спокойно прожить их, посвятив нужному для всех делу, чувствуя этим в своей душе умиротворение и покой? Никто не даст тут ответа, никто не знает чужой жизни, чужая душа – потёмки, не зря это сказано. Что в ней, какие черти или ангелы поселились, или просто пуста она, выжата до остатка – или полна надежд, замыслов, даже не имея для этого никаких, вроде бы, возможностей – «тайна сия велика есть». Одинок человек по своей сути, рождается он один, живёт один, и умирает – тоже один. «Смутный, скрытный, одинокий путь…» - как сказал поэт. Не истинно ли это? Самый близкий человек, жена любимая, десятилетиями рядом с человеком находящаяся – и то только рядом с ним, только рядом, так близко, как никакому другому и не быть ближе её, но всё равно и она - только рядом. А если нет такого человека, то уж совсем худо, то уж совсем…
Вывели эти мысли Толика совсем из душевного равновесия. Приехав вечером домой после работы, сходил он первым делом в баню, женой истопленную, затем сел поужинать.
- А водка есть у нас? – спросил жену, накладывая себе на тарелку сначала салата перед горячим.
- Ты чего это? – удивилась жена, не пил её муж почти никогда, так, по праздникам когда только по рюмочке-две, - есть, вон в холодильнике стоит. На первое мая ты сам же открывал…
Толик встал, достал водку, налил полный стакан, и, под удивлённый – и это ещё мягко сказано – взгляд жены, выпил его до дна…
- Что случилось, Толя, что с тобой? – обеспокоенно спросила жена, подойдя к нему вплотную. Тот крепко обнял её, поцеловал, наконец, отпустил:
- Ты только вперёд меня не вздумай помереть, ладно? – не то в шутку, не то всерьёз сказал он, усаживаясь обратно за стол.
- Да что случилось-то? - жена совсем перепугалась.
- Так, ничего, товарища одного сегодня встретил, поговорили, вот и подумалось о жизни-то нашей. Глаза он мне на многое открыл. Как мы хорошо живём, оказывается, как хорошо! И ведь не ценим, не ценим! Ни страха в жизни нет, ни печали, ни недостатков ни в чём, а всё всем мало, всё мало, всё недовольны чем-то. А сядь раз, да подумай спокойно, чего тебе не хватает – а всё есть уже, всего достаточно. Руки-ноги на месте, здоров, хлеба кусок на каждый день тоже имеешь, крышу над головой, жена рядом, дети здоровые, люди тебя уважают, родину любишь, природа вокруг всякая – ну чего ещё-то, чего метаться-то, чего локтями толкаться, а то не достанется, мол, мне? Действительно, у кого суп жидкий, а у кого жемчуг мелкий – и все недовольны…
- Ну, расфилосовствовался, - сказала жена, немного успокоившись, - давай вот ешь, я борщ твой любимый сварила, да спать ложись, устал, поди? А помирать я не собираюсь, ни вперёд тебя, ни после, рано нам об этом ещё думать. И чего целый стакан выпил? Зачем? Пары рюмок хватило бы вполне… Давай ешь, да спать будем…
Поздний тихий ужин после трудного рабочего дня – что может быть отраднее для человека, любящего свою семью, работающего на её благо, чувствующего свою нужность для этих самых близких ему людей? Благодарность, только благодарность судьбе – вот что испытывает такой человек, только благодарность…
Глава двадцать вторая
В пятницу, поздно вечером уже, собрались все члены тайного профсоюза трактористов на своём постоянном месте – возле старой овчарни у речки. Не было только Дуремара, запой которого был в самом разгаре. Сергей Михалыч был, хоть и не работал он уже два дня, запретил ему доктор и близко к трактору подходить, если жить хочет. С Павлом он приехал…
- Ну, что, товарищи, - как всегда первым открыл собрание Толик. Он и членом профкома был, да и повыступать на всяких собраниях любил, осталось это ещё в нём с прошлого времени, с работы в райкоме партии, - ну, что, будем подводить итоги нашей совместной работы или подождём пока ещё?
- Рано ещё, - уверенно сказал Пашка, - ещё пару дней работа будет, а там уж всё…
- А у меня уже всё – двенадцать огородов осталось, завтра закончу, Бог даст…
- Нет, у меня ещё много, и в два дня не уложусь… на той недели уж завершать буду!
- Ванька! Ты вроде бабу себе на огородах нашел? Расскажи, как сумел?
- Он проворный! Ха-ха-ха!
- Успел! И деньги в кармане, и баба на диване!
- Ха-ха-ха! Ну, поделись опытом, как это делается-то, не жалей для товарищей!
- Тебе-то зачем, ты ведь женатый. А ты чего всё молчишь, Ванька? Расскажи, а…
Иван молчал, делал вид, что не понимает шуток сидевших рядом на брёвнышках людей – своих товарищей по корпоративному цеху. Только вчера подали они заявление с Людмилой о регистрации брака – а гляди, все уже всё знают! Ну, что тут сделаешь – село! Быть в соседях – быть в беседах, дело известное…
- Постойте, давайте серьёзно, - сказал Лёня Вайсман, - давайте, так сказать, хоть предварительные итоги подведём…
- Давай-давай, подводи, а мы послушаем…
- Дополним, ежели что забудешь…
Лёня встал, вышел вперёд, подумал пару секунд, помолчал, наконец, начал:
- Значит, можно констатировать – наш план полностью удался, идея объединения в профсоюз себя вполне оправдала. Главное – мы сильно подняли цены на свои услуги, и смогли их в течение всей работы удержать. В другом случае это было бы невозможно. Во-вторых – мы создали общий фонд запчастей, многим это сильно помогло. Ну, поднимите-ка руки, кто этим фондом воспользовался?
Половина из присутствующих подняли руки.
- Ещё Колька у меня топливный шланг взял, - сказал Азат, - чего-то нет его сегодня…
- Да он бабе одной баню своротил… - засмеялся Павел, - не слышали, что ли? Теперь ремонтирует, да тоже, вон, как Ванька-то, подженился уже на ней, раздолби-едри его через коромысло – ночует уже там. Мне жена рассказывала…
- А кто на участке-то его пашет тогда?
- Да земляк его, - снова сказал Пашка, - у него участок-то рядом с моим, так что познакомились. Отдал ему Колька участок этот, некогда, сказал, самому…
- Имеет право…
- Законно…
- Вот вам третий результат работы членов нашего профсоюза на огородах – двое нашли себе подруг жизни, поздравим их с этим, - торжественно сказал Лёня Вайсман.
- А ты чего теряешься, сам-то? Чего себе бабу не нашел?
- Извините, не ваше дело, это раз, а во-вторых – есть у меня уже, к осени привезу, вот только с жильём определюсь…
Толик снова взял слово:
- Тут вот, товарищи, ещё какое дело. Зараменский хутор знаете?
- Ну?
- Это на болотах-то?
- Я там в прошлом году поехал пахать, проклял всё, раздолби-едри их через коленку…
- Ну, в чём дело-то? Толик говори, раз начал…
Толик продолжил:
- Вспахать они просят. У них там восемь огородов, денег, говорят, не пожалеем, только вспашите…
- В прошлом году, ты, Пашка, там пахал ведь?
- Я! Будь неладен хутор этот! Там через болота две гати да мост. Туда-то проехал, вспахал, а обратно на последней гати застрял – до ночи провозился, сколь времени потерял. Считай, что там заработал, то всё и потерял, если не больше ещё… Раздолби-едри их всех!
- Ну, ладно, ладно, хватит ругаться… - продолжил Толик, – есть желающие туда съездить да вспахать?
Все молчали – после Пашкиного рассказа о прошлогодних мытарствах никому связываться с хутором, окруженным со всех сторон болотами, не хотелось.
- Понятно, - сказал Толик, - мне и самому тоже туда соваться не хочется. Но гати, говорят, они подлатали, теперь покрепче стало…
- Покрепче-не покрепче… да ну их, болота эти совсем!
- А раньше как пахали-то они?
- Да лошадка у одного была, он и пахал всем. А сейчас сдохла вроде, так что остались они без пахаря…
Толик снова заговорил:
- Вот что, друзья… У нас теперь вот организация вроде как. С одной стороны цены мы подняли, это хорошо, но с другой-то – мы ведь теперь перед обществом вроде как и обязательство взяли, всем вспахать, значит, всем всё сделать. Обязанность это наша теперь, как ни считай. Выполнять надо…
- Ну, и что предлагаешь?
- Вот что. Давайте жребий кинем, коль желающих нет… А вспахать надо, куда людям теперь, не руками же огороды копать…
С этим нехотя, но согласились. Ехать на хутор выпало Сергею…
Звёзды уже ярко светили на небе, ночь уже была полная, когда разошлись трактористы. Много ещё вопросов решили они до этого – и когда субботник на участке Сергея Михалыча будут делать, и что надо бы и Дуремару тоже хоть понемногу, но скинуться – тоже ведь член профсоюза, хоть и поработать не успел. Не виноват он, трактор «крякнул», сам запил тут же с горя – ну со всяким могло быть. За Дуремара больше всех Пашка агитировал – решили по пять тысяч собрать, да жене его, дуремаровой, отдать, чтоб уж совсем без денег после сезона не остались они, обидно ведь, сколько ждали его, а тут вот что – ни работы, ни денег, трактор сломан, сам в запое. Потом решили, как окончание сезона вместе отметят – «сабантуй» на природе устроят, барана купят на шашлыки, с жёнами, с детьми вместе соберутся, отдохнут, отметят задуманное и вполне удавшееся большое дело – создание своей хоть и не признанной, но действенной корпорации – тайного профсоюза трактористов! С тем и разошлись да разъехались…
Сергей с утра следующего дня – с субботы – пахал на своём участке последние огороды. Двенадцать их всего оставалось. Ну, а завтра, с утра пораньше – на болота, в Зараменский хутор. Хорошо, что ему выпало, лишние деньги не помешают, работы-то больше пока не предвидится. А с делянки лесной, которую ещё и оформить надо - пока доходов долго ещё не будет. Это только к концу июня деньги пойдут, когда уже свалишь там лес, вывезешь его, распилишь, начнёшь продавать. Да ладно, рано думать пока об этом. Допахивай сегодня на своей «вотчине», да завтра на хутор, через болота. Дорогу Сергей знал, да там она только одна и была – от моста влево, через три километра они и начинались, болота-эти, а среди них – и дорога та, две гати, да мост…
Эх, знал бы он, какую подлую вещь задумал Иван Ермошкин, не забывший о той с ним, ранешней драке, не был бы так Сергей сейчас спокоен. А Иван задумал вон что – да не только задумал, подлец, а уж и сотворил! Узнав, что пацан этот, Серёжка, пахать в Зараменский хутор поедет, решил он ему «малину-то подгадить», мост через ручей, по болотам там текущий, подпилить. Вот он с этого моста-то и навернётся вместе с трактором, пусть потом помучается, из болота-то его вытаскивая! Вот это придумал он! Вот ведь молодец какой! Не зря говорят, что месть – блюдо холодное, вот он и дождался своего часа!
На другой день, закончив работу пораньше, сел Иван на велосипед, да покатил туда – на болота, прихватив с собой ножовку с хорошим разводом да наточенными зубьями. Недолго ехать пришлось, вот первая гать, вот вторая, а вот уже и мост! Сразу под ним вода шириной метра три-четыре, а вокруг берега заболоченные – хорошее место, ох и хорошее! С левой стороны прогон моста был уж больно толст, да и из дуба, а другой – из осины, да и потоньше. Его и решил Иван подпилить – не с дубом же мучиться! Пяти минут ему хватило на это своё чёрное дело, между поперечными плахами, настил моста составляющими, места много было, прогон хорошо был виден и доступен, ножовка легко проходила. Опилки смахнул, пропил грязью замазал – я не я и лошадь не моя, знать ничего не знаю и ведать не ведаю! – с тем и уехал, посмеиваясь, жалея только, что нельзя будет увидеть самому, как пацан этот с моста-то слетит! Но потом всё узнает зато, в мешке шила не утаишь, о таком-то событии в селе быстро известно станет. Ну, что, домой? В баньку сходить да с Людкой спать завалиться? Выпить не даст, стерва такая, да это ладно, переживём, зато уж за бока да ляжки-то её тугие ох, как похлопаем, пощупаем да погладим… давай, крути педали-то, быстрей крути, «горит в груди огонь желаний»!
…Субботний вечер! В селе сейчас главное событие – бани, у всех топятся бани! А разные они уже, ох, разные. Если у большинства-то ещё хозяев, в старой части села проживающих, и бани такие же, старого образца, советского ещё – маленькие, рубленные, у кого-то даже всё ещё без тёплых предбанников, что сейчас, в мае, впрочем, значения совсем не имеющее, то на новых улицах, у хозяев кирпичных да брусовых особняков, и бани уже другие, современные, большие да светлые! И материал тоже уже разный, из чего они сделаны. Кирпичных бань, правда, нет, а вот шлакоблочных, затем разными материалами обшитых и внутри, и снаружи – таких много. И из бруса тоже есть, да и бревенчатые тоже – но тут уж только их хорошей белой липы. Осиновых срубов, из чего раньше в основном-то и рубили баньки – такое больше у богатых людей села не принято. И обшивают внутри бани тоже только липовой вагонкой, денег не жалеют на это. Предбанники здесь тоже большие, со вкусом отделанные - со столами, за которыми посидеть, да отдохнуть можно, знатно до этого попарившись, с лежанками на разных уровнях, с большими окнами, с отоплением автономным. Чего только и нет в этих новых банях! Отличаются они от старых, ещё «черных», бань так же, как отличается коттедж двухэтажный от домика маленького, сразу после войны построенного, где места лишнего не было, лишь чтоб печка тёплая была, да кроватей чтоб всем членам семьи хватало.
Но какие бы бани сейчас «новые русские» не выстраивали, всё же главная-то сущность бани была доступна всем – и в самой маленькой «черной» бане даже может быть и более. Пар! Вот что в бане главное! Веник берёзовый распаренный, полок горячий, вода в тазике холодная, наготове стоящая, чтоб окатить спину свою потом, после того, как напарится человек в охотку так, что уж и тела не чувствует своего вовсе. И в предбанник затем быстрей, в холодок, полежать там, попив до этого чаю, с собой принесённого. Чаю не простого, на душице да липовом цвете заваренного да настоянного, зверобою тоже – но только чуть всего! – в него добавлена. Основа же – чай зелёный, ну, и черного малость совсем. Сахару тоже много не надо, ложечки полторы на чашку, не перебивал чтоб он сладостью своей вкус да аромат такого чая. Сахар и вообще бы лучше не есть, нет в нём добра, вред один, как врачи говорят, да ладно, другая это тема совсем… Ну, в общем, полежит человек в предбаннике, отдохнёт, думы подумает – а они всё приятные, других в бане-то и быть не может – и снова на полок, снова за ковшичек, да ну поддавать воду на каменку! Взрывается там паром вода, пышет из каменки под потолок бани нестерпимым жаром – без шапки и рукавиц-то и париться не берись даже – и снова заходил, залетал по воздуху банный лист, захлестал по горячему телу духмяный веник. Как он пахнет, как пахнет – задохнуться от этого запаха можно – если в самом начале, достав из горячей воды только что заваренный веник, прижать его осторожно к лицу (не обожгись только уж) и вдыхать, вдыхать этот аромат всеми своими открывшимися «чакрами», вот уж где истинное-то наслаждение! Потом, когда подзаварится он подольше, да когда и похлещут им изрядно уже по бокам да спине – нет уже у веника того ни аромата, ни свежести. Истинные любители поэтому по два, три веника за одну баню используют – но это уж единицы, конечно…
Заканчивалась рабочая неделя, заканчивался и пахотный сезон, выходило село из этого суетливого времени, когда надо всё успеть да сделать, да чтобы не хуже, чем у соседа вышло. Этого уж никак допустить нельзя! «Не хуже, чем у людей!» - этому принципу не только лет, столетий уже много, идёт он старой жизни, от крестьянской общины, от, так называемого, «мира», на котором, как известно, и смерть красна. Оттуда все мы вышли, оттуда, из крестьян, из «мира», из общины сельской, что круговой порукой скрепляла веками устоявшиеся обычаи и правила, предписывая заодно человеку что да как делать. В городе уж этого нет давно, а в селах так и живут всё ещё – по окружающим людям свою жизнь сравнивая да оценивая. Не хуже ли людей она у тебя? Это вопрос вопросов – есть над чем подумать да поразмышлять…
Глава двадцать третья
Всё! Закончил Сергей свой сезон, с такими мыслями и проснулся он в это воскресное раннее утро. Можно было бы и подольше поспать – некуда теперь спешить! – да привык уже за время работы на огородах вставать с солнышком, а то и пораньше в иные дни. Не спалось уже больше. Вот и сегодня так же – только-только солнце встало, а ему уже и не спится, ну, и ладно, ну, и встанем, есть последнее дело – нечего лежать. Тихонько, чтобы не разбудить жену, выбрался Сергей из кровати, оделся, вышел во двор. Красота-то какая! Яркое солнечное сельское утро – что может быть отраднее для человека, выросшего не на городском асфальте посреди многоквартирных домов, а в селе, на чистом воздухе, на зелёной травке, среди естественных природных звуков, гармоничной симфонией окружающих его с детства. Вот и сейчас в один приятный фон сливалось всё – крик петуха с соседнего двора, мычание скотины, выгоняемой хозяевами из дворов, трели скворцов, сидящих на проводах идущей по улице электролинии, лёгкое тявканье какой-то шавки, пробегающей неспешно мимо по лужайке за забором, шум проехавшей по улице машины, далёкий звук «пускача» трактора, пулемётной очередью на несколько секунд перебивший всё остальное, но так же внезапно прекратившийся, как и начавший свою «оду» ранее, вплетённую в общую мелодию утра. Всё было, как всегда, как и много лет назад – и эта неизменность, эта неспешная утренняя изо дня в день повторяющаяся, вроде бы ничего особенного и не представляющая, реальность бытия – она и была основой того, что составляет уверенность человека в себе и в своём завтрашнем дне. Основательность! Вот что дорого сельскому человеку. Хоть назад оглянись, хоть вперёд посмотри – всё у него в порядке, всё продумано, за лишним не погонится, но и своего не отдаст. Семья, хозяйство, дело своё – вот три кита, на которых покоится его самоутверждение, его уверенность в том, что занимает он в этой жизни своё «законное» место…
Пора было ехать в хутор Зараменский, последнее дело осталось за ним, последнее обязательство, на себя принятое. К обеду, даст Бог, вернётся, поест, полежит, отдохнёт, посмотрит телевизор – уже никуда не спеша и ни о чём не думая, не переживая. Даже мысли о «людях в чёрном» уже как-то больше особо и не напрягали, потеряли свою остроту, пришли к тому, что можно было выразить так – ничего, мол, особенного. Да и не слыхать о них уже, может, это вообще ошибка какая, поняли те это сами да и отстали от него. Ладно! А вот вечером сегодня снова поедут они в гости к тёще с тестем, попарятся там в баньке – специально попросил Сергей, чтобы на сегодня её оставили – потом сядут за стол да отметят окончание сезона! Можно сегодня с тестем и «по-русски» выпить, чего Сергей себе во время работы не позволял. А сегодня – можно будет! Кончился сезон, снова он победил, снова заработал денег, снова преодолел все трудности, снова он на коне. Ну, так чего бы это и не отметить? А спать там останемся, дом у тестя большой, места всем хватит..
Проехав по мосту через Ольховку, Сергей свернул на развилке дорог налево. Прямо шла дорога в сторону деревень Верхнемосинской, Белого Озера, Монастырки, а направо, в сторону начинавшихся перелесков, уходил просёлок к другим деревням – Починку, Зольникам, была там и такая даже деревня, как Седьмые Кресты, отчего уж такое мудрёное название было у неё, никто не знал, да и знать-то особо не хотел. А налево – только один хутор Зараменский, других там жилых мест не было, болота да болота. В Зараменском жили уже одни пожилые, молодые давно разъехались. А старичью-то куда ещё сниматься со старого места? Там родились, там уж и помрём, на тамошнем кладбище и похоронят. Это сейчас там хутор только, а раньше деревня была не хуже остальных – пятьдесят с лишним дворов, народу под двести с лишним человек жило, отделение совхоза было, ферма своя, вон, до сих пор её здание стоит, автолавка приезжала два раза в неделю, радио проведено было, свет, дорогу совхоз регулярно ремонтировал. А сейчас уж, конечно, не то. Ушла жизнь вместе с советской властью, ушла, ладно, хоть свет-то ещё не отключили, стоят столбы, гудят провода… А место хорошее, большой своего рода остров среди болот, земля чистый чернозём, вот бы фермерством здесь кто занялся, озолотился бы. Может, и будет когда это…
Сергей на девятой передаче – ровный был просёлок, без ям и кочек – быстро доехал до начала уремы. Дальше – сплошные заросли ольхи, кустарников, черёмухи, ивняка. Где суше, где сырей, где уже и болота, где вообще озёрца – сырое, в общем, место. Дорога петляла по уреме то вправо, то влево – выбирала места посуше. На легковой машине тут не проедешь уже, но трактору-то что? Он прёт, не чувствует, грязь это что ли для него? Но не на девятой тут уж, конечно, а на восьмой, да и то пониженную ещё и включив – тут уж скорость не нужна. А вот и первая гать – настеленные поперёк болотистой сырой полянки брёвна в несколько рядов. С лёгким чувством страха, снизив ещё скорость, заехал Сергей на эту, не очень надёжную на взгляд, переправу. Смотри, как закачался трактор, как заходили под колёсам брёвна, как заколыхалась болото за концами гати! Не провалиться бы совсем! Разойдутся сейчас под колесами брёвна, сядешь на брюхо, и всё – сидеть тут, пока не вытащат тебя обратно! Несмотря на уже лёгкое чувство паники, Сергей всё же сдержался, не прибавил газу, понимал, хуже может быть. Так, щёлкая и стуча по шевелящимися под ним брёвнам, колёсами, замирая от каждого более сильного наклона трактора в ту или иную стороны – проехал! Уф-ф! Вот, не зря никто сюда ехать-то добровольно не пожелал! Понятно теперь почему…
Вторая гать была поменьше, да и опыт у Сергея уже был – её проехал он хоть и не без опаски, но уже и без особого страха. Чего нам! Не в таких местах бывали, не такое видали! Трактор не подведёт, вывезет, откуда только не вывозил, не всё мы огороды пашем, а лесах немало тоже уже поработали, и летом, и осенью, да и по первому снегу, пока его ещё не много да проехать можно – тоже потрудились. И волоком лес таскали хлыстами, и на телеге вывозили, нагрузивши так, что колёса у неё плющило – всяко бывало! И застрянешь где, и колесо пробьёшь, и трактор, бывало, ломался – всё испытали, изо всего выход находили! Что нам болото это! А-а, вон уже и мостик последний, ну, тут бояться нечего, он на сваях, настил крепкий – поехали!
Сергей заехал на мост. Крепок он был на вид, выложен поперёк полуплахами берёзовыми толстыми – тут уж надежней надежного! Эх, знать бы ему, что подпилен один из прогонов моста, перекинутых с берега на берег этого болотного большого ручья, почти речки. Подпилен подлым человеком Ванькой Ермошкиным, не забывшем стычки с ним за неделю до начала сезона. Стычки, сам которую и спровоцировал. Остановись! Нельзя ехать дальше! Нельзя!
Но кто подаст знать человеку, за спиной которого уже притаилась беда (вон она - потирает уже ручки свои потные, ухмыляется, радуется…), кто сделает это, какой ангел-хранитель, откуда же взяться-то ему в нашем прагматичном мире? Некому сделать это, некому… Вот и всё, вот и конец , вот и подъезжает трактор уже к месту подпила…
Сергей спокойно держал руль, когда вдруг резко, рывком посунулся трактор на правую сторону, стал всё быстрее и быстрее заваливаться на бок, вот и секунды две-три не прошло, как уже лежит он всей правой стороной на ряске, затянувшей здесь всю поверхность, медленно, но верно погружаясь в чёрную воду. Сергей успел во время падения трактора инстинктивно схватится левой рукой за противоположную падению левую дверь, за ручку её, быстро откинул дверку, вылез из трактора на кабину, прыгнул на проломившийся прогон моста, выкарабкался по наклонённому настилу к другому, целому прогону и только теперь оглянулся на трактор, только теперь начиная осознавать весь трагизм произошедшего с ним несчастья. Ведь это что? Как? Что теперь будет с трактором, как доставать-то теперь его отсюда? О себе, о том, что и сам мог утонуть вместе с ним, ударься он при падении головой, потеряй сознание ненадолго – и всё, лежать бы ему сейчас в кабине, захлебнувшись чёрной болотной водой. Вон, кабина-то, уже и скрылась совсем под водой, только зеркало торчит на длинном кронштейне. Да-а, только зеркало… Только зеркало…
Сергей всё никак не мог прийти в себя от случившегося, не мог принять произошедшего – ну как так-то, как? Ведь только что вот ехал, только что вот думал о чём-то приятном, и вот… Ну не должно быть такого, неправильно это, нечестно…
Это всё чувства, чувства… Умом уже начал Сергей понимать то, что чувствами принять ещё не мог. Остался он без трактора… без трактора! Всё! Нет у него больше его верного друга, его единственного средства производства, его помощника, позволяющего зарабатывать деньги, обеспечивать семью, чувствовать себя уверенно в этой жизни, быть свободным в своём труде, выбирающим самому, к чему приложить руки, чему отдать время и силы. Всё! Теперь только работа по найму, где за тебя решат – что тебе делать и сколько тебе платить. Вот так-то, парень, вот так, давай, переосмысливай свою жизнь, перестраивайся. Мало ли, к чему ты привык уже за свою ещё молодую жизнь. А вот как всё повернулось, вот какой поворот в судьбе вывернулся, вот какой вызов тебе – а ну-ка, что скажешь теперь? Опустишь руки, сломаешься, пить начнёшь с горя? Или найдёшь в себе силы встать да дальше идти, принять неизбежность, но не покориться, снова начать ставить цели в жизненной борьбе? Поглядим, поглядим…
Сергей стоял, молчал, тупо смотрел на зеркало, торчащее из воды – лег трактор на дно, неглубоко здесь, пара метров с лишним, судя по всему. Но глубоко ли, мелко ли – трактор отсюда уже не достать. Так и будет лежать он тут вечно, затянет его постепенно ещё глубже, завалит илом да грязью всякой, сверху натащит течением сушняка всякого – вот тебе и саркофаг, тут тебе и сгнить, тут тебе и место теперь покоя вечного. Отработал своё, ох, ты, кусок вроде металла только, а ведь как родной был, как родной…
Сергей заплакал. Слёзы текли по его щекам, он размазывал их грязной ладонью – испачкал руки, пока вылезал, да хватался, за что попало – стоял, не мог никак понять, что идти надо, что стоять-то здесь уже незачем, стой не стой, не вернуть ничего. И уже окончательно теперь знал – трактор отсюда не вытащить, ни один автокран не пройдёт по тем гатям, что проехал он раньше. Всё! Прощайся, да иди, иди в жизнь новую, да радуйся, что живой остался сам-то. Но про это Сергей не думал и не радовался, даже в мыслях у него не было, что мог бы и он утонуть тут вместе с трактором. Нет у него никакой радости по этому поводу, а только горе да отчаяние. Так и шёл с ними вместе обратно в село – тяжела эта ноша оказалась. Согнули ему плечи отчаяние, печаль, да горе, вроде, даже как бы и ростом меньше он стал. В Ольховке умылся, чтоб уж совсем чучелом каким по улицам родного села не пройти, пошёл до дому. Острый период горя сменился у него апатией, равнодушием каким-то, одна мысль была – а что он жене скажет, как её расстроит новостью этой? То, что жена, узнав обо всём, только наоборот, порадуется, что жив он остался, что обнимет крепко, да, тоже утирая слёзы, скажет – да наплевать и на трактор этот, заработаем да другой купим – об этом мыслей не было. Так, вообще, никаких не было – пустота одна…
Уже подходя к дому, заметил он стоящий рядом с ним на улице микроавтобус-минивэн с затонированными стеклами. И не удивился даже, выгорело у него на сегодня уже внутри всё, неспособен он был уже ни на какие чувства.
- Вы Сергей Усольцев? - вежливо спросил один из двух «людей в чёрном», вылезших из машины, как только Сергей подошёл поближе.
- Я… - сказал Сергей.
- Проедемте с нами, - сказал тот же человек. Второй за это время ни проронил ни слова, только открыл дверцу, жестом приглашая Сергея в машину.
Сергей, ни слова ни говоря, полез в минивэн, равнодушно подумав, что вот и всё, вот сейчас и выяснится картина, что это за люди, кто они, и зачем он им вообще нужен.
Ехать пришлось недолго, до двора бывшего РТП, автотранспортного предприятия, разорившегося ещё в девяностые годы, но база которого – гаражи, мастерские, склады, стоящие вокруг большого заасфальтированного двора – полностью сохранилась. Даже сейчас кое-какие помещения здесь администрацией были сданы в аренду – в одном работала пилорама, в другом был небольшой автосервис. Остальные стояли пустые.
Машина остановилась возле большого складского помещения с высокими воротами. Один из людей пошел открывать двери, второй достал папку с документами, сказал Сергею негромко:
- А мы пока документы с вами оформим. Вот здесь подпишите…
Сергей, не глядя, подписал один лист, другой, третий…
- Пойдёмте, - пригласил его человек в костюме, - теперь главное…
Второй открыл, наконец, со скрипом дверь, ненамного ещё, на метр всего, вошел внутрь. Туда же вошли и Сергей с тем, у кого была папка с бумагами, где он только что в чём-то расписывался.
В помещение был полумрак, а после яркого дня на дворе, и вовсе трудно было сразу увидеть, что находилось здесь.
- Ну, вот, принимайте, - сказал первый, широким жестом поведя вокруг.
- Чего… принимать?
- Да вы же сейчас сами расписались в акте приёма-передачи. Технику принимайте, вот, всё здесь… А трактор вон он, дальше, с краю стоит…
Только тут, когда глаза стали привыкать к полумраку, увидел Сергей, что стоит он в помещении, полностью забитом сельхозтехникой. А с краю, напротив других дверей, стоял да, действительно, трактор… Новенький МТЗ-82, с погрузчиком-КУНом впереди.
- Что это… что это всё значит? – недоумённо спросил он, - кому это всё, почему я должен… принимать, как говорите, её?
- Да потому, что ваша она теперь.
- Моя?
- Ваша-ваша, не сомневайтесь. Вот и паспорт транспортного средства на трактор, вот и свидетельство о регистрации, всё на ваше имя. Владейте! Орудия тоже все тут – десять единиц…
- Но я… - растерянно сказал Сергей, мозг которого не мог, никак не мог принять такую реальность, - я не понимаю…
- А-а, извините, я главного-то не сказал! Это вам подарок от тёзки вашего, Сергея Витальевича Усатова. Сам он не смог приехать, в Австралии сейчас, по делам, бизнесмен он. Только из больницы вышел – сразу и улетел. А нам вот и поручил всё – помощники мы его, я Вадим, а это вот, - он показал на своего молчаливого спутника, - это Жора.
- А как… почему…
- Да ведь вы ему жизнь спасли, помните, авария была тут у вас в начале мая? Вот это он и был. Это он вам в благодарность за спасённую жизнь. Он вообще мужик хороший, сказал обязательно к вам ещё приедет как-нибудь. Ну, всё, поедем мы обратно. Всего хорошего вам, в тракторе аккумулятор заряжен, солярки тоже бак полный – думаю, сегодня успеете всю технику до дома перевезти? Потом закройте двери, ключи вон там, у мужика в автосервисе оставьте, он в курсе…
Уехали. Сергей долго еще сидел в полутьме в новом своём тракторе, не решаясь завести двигатель. Никак не мог он поверить в такое чудо – в день, когда навсегда поглотило болото его старый трактор – получил он новый! Ну, не может же такого быть! Ну, никак не может! Хотя, вот же всё тут – и трактор, и орудия. Вон плуг стоит, картофелесажалка четырехрядная, картофелекопалка навесная, бороновальный агрегат, ямобур вон даже, а это что – а, культиватор фрезерный, таких у них в селе ещё не было. А вон косилка дисковая, а там, смотри, прицеп новый, ух ты, ну как же, как же так! Лишь бы сердце выдержало, не умереть бы от счастья нежданного, на смену горю да отчаянию пришедшему. И то, и другое – да за один день, не много ли? Ничего, молодое сердце, крепкое, выдержит…
Сергей повернул ключ в замке трактора, нажав до этого на кнопку выключателя «массы». Новый дизель завёлся с пол-оборота, глухой его ритмичный рык отдавался из углов гаража каким-то даже своеобразным эхом. И только сейчас, сидя в ожившем тракторе, Сергей окончательно поверил в случившееся, в то, что это не сон, не иллюзия, не игра затемнённого горем ума – а реальность! Он теперь владелец нового трактора, да не простого, а с передним ведущим мостом, с погрузчиком гидравлическим, с орудиями к нему такими, о которых и не думалось, и не мечталось!
Ну, домой теперь, жену обрадовать да технику начинать перевозить. Ох, и хорошее это дело, возить к себе технику! Лишь бы во дворе места хватило для такого богатства. А не хватит – в огороде часть поставим, было бы что ставить, а место найдем…
Эпилог
Прошёл май, пролетел июнь, июль уже набирает силу – лето в разгаре. Отцвела картошка на огородах, где хорошо потрудились герои этой истории, закончился уже и сенокос, где они тоже хорошо поработали. Как же сейчас у них идут дела, всё ли нормально, нет ли каких проблем? Как сказать, как сказать… Да, в общем, всё хорошо. Азат сейчас трудится в лесу, делянку взял в полгектара, валит лес, возит, продаёт часть деловым материалом, часть дровами. С Павлом они скооперировались – дела хорошо идут. Юра в сезон денег заработал достаточно, хватило и на свадьбу, и даже на небольшое свадебное путешествие. Тесть зовёт его к себе на работу, водителем-экспедитором на Газель – товары для своих магазинов возить – но Юра не хочет. Что у него в будущем, какие перспективы – Бог его знает. Но руки есть, характер, ум, здоровье – не пропадёт, найдёт и себе достойное место. Сергей Михалыч трактор думает продавать – а зачем он, если работать нельзя? Внук у него перешел на последний курс, заработали ему трактористы на своём субботнике недостающую часть на взнос. Погуляли, кстати, они все хорошо на своём «сабантуе» – с семьями пришли, с детьми, у кого есть. Игорь тоже делянку взял, но поменьше – работают там с братом двоюродным вдвоём. С женой хорошо живут, ни разу ещё не поссорились. Николай с Машей тоже поженились, но где будут жить – всё ещё не решили. Всё же, наверное, здесь, в райцентре, а там, в Верхнемосинской, что-то вроде дачи у них будет. Иван Ермошкин… Вот тут сложнее определить, хорошо ли он живёт теперь, плохо ли. В первую же неделю после того, как сошёлся он Людмилой да привёл её в свой дом, случилось с ним такое… не вспоминать бы лучше, да что уж теперь. В общем, пришёл он пьяным – с Пашкой окончание сезона у того отмечали. Встретила его Людмила неласково – первым же ударом сбила с ног, да затем давай его колотить всем, чего под руку попадалось! Била-била, колотила так, что не помнил Иван, как под печкой оказался, благо, там подтопок большой у них был. Мать было заступаться за сына вздумала, но невестка молодая не говоря худого слова и её… тоже так заушила, такую затрещину дала, что убралась та, подвывая да охая, в чулан подальше. Иван же, мигом протрезвевший, так и просидел, скорчившись, под печкой до самого утра, горько свою участь теперешнюю осознавая да некстати поговорку дедову, с детства ещё знаемую – вспоминая: «Только печь на мне не бывала, а под печью-то я бывал…». «Вот и я теперь побывал, вона, как всё повернулось-то, - тоскливо думалось Ивану в ту памятную ночь, - не баба это, фурия какая-то! А злобы сколь в ней, а силы-то, силы! Ну влип я, вот уж наказал меня Бог, за что вот только… Подчиняться придётся, подчиняться стерве этой, что теперь сделаешь…» Утром жена простила его, пожалела даже, но сказала – смотри, Иван, ещё раз без моего ведома выпьешь… - и грозно показа на подтопок. Помни, мол. А как тут забудешь? Присмирел Иван, только из её рук и смотрит, да спрашивает – можно это, можно ли то? Вместе с матерью по одной половице ходят теперь – появилась в доме хозяйка, как шелковые оба стали, только и слышно – Людочка да Людочка, да, ох, как повезло-то нам, ох, как повезло… А только уйдет та куда, в магазин, например, как тут же мать чуть не с кулаками на сынулю любимого – привёл, дурак этакий, змеюку в дом, что теперь, как жить-то? Вон ведь сколько было девок-то до неё – ведь ангелы это были, а не бабы, ангелы чистые! Чего с ними-то не ужился, лоботряс? Вот теперь и мучайся теперь с лахудрой этой. Я-то, мол, скоро и помру от жизни-то такой, а ты-то вот как будешь, ты-то? Ну и реветь, конечно, сразу. Так что, Иван, с одной стороны, вроде, как и проиграл – нету ему теперь свободы ни в чем, делай только, что говорят – но с другой стороны… Жена теперь есть, в постели ласковая, в доме всё сделано, выстирано, сготовлено – тут уж она не обманула, хозяйка, действительно, хорошая оказалась. Живи теперь да радуйся – и делай, что тебе говорят… Живи и делай, да… делай… А куда деваться? Про развод и не мечтай даже, заикнёшься только про это, сразу голову с плеч снесёт, это Иван даже не умом понимал, а нутром чуял. Ладно, привыкнем как-нибудь, нет худа без добра, а добра без худа… Выпала доля, неси, стонать нечего теперь, да и как сказать – может, оно и к лучшему?
А с другими людьми что, они как поживают? Виктор Полоротов работает на обустройстве дома своего соседа, Валерия Петровича, уже заканчивают они с рабочими все дела. Сосед хорошо платит, Вера довольна. Не знает она ещё, что у мужа в голове зреет новый проект, недалеко по непрактичности от ракетного топлива ушедший. Виктор, уже наученный горьким опытом, пока про него молчит. Толик накупил материалов на заработанные деньги, тоже трудится на строительстве дома – нынче, наверное, зайдут. Лёня Вайсман присмотрел старенький домик, приценивается, наверное, купит, а к осени женщину свою привезти планирует – наверное, всё получится. А потом уж новый дом будут строить. Михаил получил деньги за свой незаконный приговор и загубленную жизнь, с администрацией договорился, те с радостью дали разрешение на устройство капитальной плотины на реке Ольховка, он теперь тут, получается, инвестор. Уже работают там бульдозеры да экскаваторы, скоро и бетоновозы с города поедут, повезут сюда бетон, сделают строители на плотине настоящие шлюзы для пропуска паводковых вод – всё, как положено. Будет, скоро уже будет у райцентра свой большой пруд – на радость всем. И ещё новость у него – не подтвердился диагноз на болезнь ту, нет её, здоров он. Ну, не чудо ли? Будем жить теперь, какие наши годы…
К Пахомычу на Троицу жена вернулась, выкупила обратно половину дома, хотя немного и повздорили они по уровню инфляции, за время её отсутствия прошедшей, да ладно, сошлись всё же на устраивавшем обоих варианте. На праздник настряпала она пирогов, напекла шанег да плюшек. Сели, как обычно, за стол, налил себе Пахомыч рюмку, поставил бутылку промеж ног на пол, сказал, как водится: «Я уж, Катя, тебе не налью, я на свои покупал…» Ну, что тут можно сказать? Совет да любовь вам, живите долго, не болейте, не старейте, пока вы живы, мы молодые – вот тут корысть-то где самая. А не будет вас, пойдём уж и мы в старшее поколение сначала, а потом уж и совсем в старичьё записываться…
Ну, а как же поживает Сергей, один из главных героев этой книги, переживший в один из дней самого конца сезона… в общем, читатель знает, что он пережил. Так вот, у него перемены в жизни самые значительные и интересные – поскольку имеет он теперь полный набор различной техники для ведения полеводства в разных его видах, то решил он стать фермером, создать крестьянское хозяйство. В администрации охотно пошли навстречу, предложив ему взять сначала в аренду (а потом и до собственности может дойти, если дела пойдут) пятьдесят гектаров земли – отличного чернозёма, вот уже много лет брошенного на произвол судьбы после ликвидации обанкротившегося совхоза. И где, вы думаете, находится эта земля, давно уже ждущая нового хозяина, готовая щедро одарить его за вновь вложенный в неё труд? На хуторе Зараменский, где раньше было отделение совхоза и даже здание фермы сохранилось. И с ремонтом дороги туда пообещали помочь, мост отремонтировать, гати завалить, да утрамбовать. В общем, Сергей своё согласие дал, документы уже оформляют. И ещё событие у них в семье – Таня снова беременна! Хочет она теперь дочку, двое мальчиков есть ведь уже! Ну, а Сергею – только сына надо, только сына! «Один сын – не сын, два сына – полсына, три сына – сын!». Согласен он с этой мудростью, идущей из глубокой старины, из опыта многих поколений крестьянской жизни взятой. Ну, а потом – пожалуйста, можешь хоть двух дочек родить, не жалко, на всех любви хватит…
Тайный профсоюз трактористов
© Copyright: Геннадий Легостаев, 2026
Свидетельство о публикации №226060500610
Свидетельство о публикации №226060500610
Рецензии