Флюгер

Бабка стоит, неловко прижавшись к окну, и держится за поручни; лицо у неё в напряжении, и с каждым крутым поворотом она неловко подается вперед, замирает и неестественно прогибается, чтобы вернуться в прежнее, неустойчивое положение.
Это она так копирует позу флюгера: даже нос такой же тонкий, и его кривизна почему-то очень точно указывает на северо-запад. На нее смотрит пацан. Лицо у бабушки злое, и она что-то хочет сказать. Какие пакеты смешные, что они только в них кладут. С утра они скопом, а потом вечером, рассеиваясь, вот так стоят, держатся и пыхтят.
— Молодой человек, — говорит бабка, и голос у неё уже такой противный, что хочется выйти. — Я к вам обращаюсь, молодой человек. Вы место уступать планируете?
Молодой человек спокойно снимает наушники.
— Нет, — отвечает.
— Это почему? — спрашивает бабка.
— Да потому что не хочу, — отвечает. — Я, может, с утра до ночи работаю. Целый день на ногах. Да, на ногах. А вы… вы, наверное, просто так катаетесь. Вам постоять не вредно — это для сосудов.
Бабка хочет в него вцепиться и вытолкнуть на улицу. Это у неё по глазам видно: они блестят чем-то чёрным, и руки у неё больше становятся, что ли.
— Какой же ты… — тыкает бабка. — Какой же ты урод, малолетний урод!
— Ну вы объясните, женщина, почему урод? И почему вы меня на «ты» перевели? Я же не знаю вас, мы с вами на брудершафт не пили… За место под солнцем усраться готовы? — добавил он позже и улыбнулся.
— Ты, мурло, как… Как ты говоришь со мной, а? — раскудахталась бабка.
— А знаете, женщина, он прав, — неуверенно говорят бабке сзади.
— И ты, мурло, — взрывается бабка. — Помолчи! Не тебя спрашивали. Сами разберемся! Пожилому человеку, ветерану труда, место уступить не могут! Вот такие как ты, — говорит она и тычет в молодого человека своим ревматичным пальцем, а тот ворочается и как-то нехорошо улыбается, — и такие, как твои родители, вот они всё и похерили! Строили, строили — а для кого? Чтобы такие безмозглые, как вы, всё разворовали, всё похерили. Вы только срать и херить умеете!
Молодой человек, приподнимаясь, весь пыхтел и розовел. Бабка продолжала что-то говорить. Да, не унимается. У неё над верхней губой темные усы, а в уголке губ — большая, крупная, с двумя черными волосками родинка, похожая на брюшко паука, и кожа в этом месте трескается. Да, занялась, и не на шутку. Как крепко она сжалась своими старыми руками за поручень, нос-флюгер показывал сейчас на северо-запад; из-за спины появилась еще одна, ее копия; как странно они качали головой, их голоса становились одним голосом, и все смешалось здесь, в автобусе. Их словоблудство посеяло что-то в воздухе, и это как инфекция — она распространялась стремительно, воздушно-капельно передвигалась, и даже до меня дошла эта эпидемия; внутри у меня что-то зудело, и этот зуд скисшим теплом распространялся по всему телу, это была кровь, и она приливала к лицу, и все смешалось, и все в каком-то бессознательном порыве обрушились с бытовой злостью на молодого человека, а он все розовел, и это был не стыд.
— Успокойтесь, женщина, успокойтесь! — сказал пацан. — Садитесь уже, садитесь… А вы были в Таганроге?
Бабка опешила.
— А чего там в этом твоем Таганроге?
— Нет?.. Зря, очень зря!
Пацан вдруг посмотрел на меня.
— Ну, конечно, не Сочи, — отвечает задумчиво. — Но как там зелено! У них столетние насаждения, и те не трогают. Вообразите только! А тут, в нашем вольтерьере… — вздохнул он. — Степь да степь… Пустыня, да.
— Уж как деревню ни назови, — нараспев отозвался рядом сидящий.
— Всё то же будет, — зло пробубнила бабка про себя.
Мужчина, который сидел впереди, поднялся.
Ему выходить, наверное. А он подошёл к молодому парню и взял его за шиворот. Он тянул его, а молодой человек — я только так смогла разглядеть — весь задрожал и начал сопротивляться.
В густо освещенной улице, ведущей в парк, мужчина избил его: сначала ногами, только потом кулаками, и автобус начал медленно, дрожа и пыхтя, возвращаться на дорогу, и я вдруг обнаружила, что сама уже стою и собираюсь что-то сказать, только потом мне захотелось сесть обратно и ничего больше не говорить.
А бабушка заняла место и продолжила причитать. Этого я не могла понять.
Автобус помчался дальше. Мужчина, избивший парня, побежал, а девочка смотрела в окно: она не пропустила остановку и не потерялась. Это я знаю. Это мы вместе с ней знаем. Ей выходить со мной на следующей, от этого легче и проще стало.
Даже голова болеть перестала.