Три Толика повесть о первой любви

… И вновь цвела черёмуха. Майский горячий ветер, как пылкий влюблённый, одурманенный долгожданным признанием, ошалело носился в весенней ночи  по нарядной, одетой в нежно-зелёный глянец улице. На какой-то миг он затихал, ласково поглаживая молоденькую, блестящую, словно лакированную листву ракит и берёзок, а затем вновь порывисто влетал в сады и палисадники и, будто разочарованный в ответных чувствах, начинал крутить, срывать белые душистые цветы яблонь, груш, черёмух. Молодая упругая сила не поддавалась ветреному любовнику; ещё не пришла пора отцветать буйной волнующей красоте и она упорно держалась своими хрупкими плодоножками за родной ствол родителя-деревца.
Наташка обожала черёмуху. Лишь только-только невысокое деревце под её окошком начинало светиться белыми прожилками будущих овально-продолговатых соцветий, она с демонстративным треском распахивала окно в зелёный просторный сад. Сад был довольно старый, но ещё каждую весну к нему приходило детство, и он опять и опять цвёл и плодоносил. Наташке думалось, что растения счастливее людей и животных, так как у двух последних детство не повторяется. Не приходит больше никогда-никогда в отличие от кустов, деревьев, цветов, травы…
А в эту весну детство покинуло и Наташку. Покинуло навсегда. Хотя светлая солнечная улица, насыщенная сладко-густым, неповторимым черёмуховым ароматом казалась праздничной, на душе Наташки было пасмурно и дождливо. Плакала её душа, плакали её глаза, оставляя светлые дорожки на полных щеках, чуть тронутых первым загаром. Юное сердце её сжималось от неизбывной боли и щемящей тоски. Она не видела, не замечала буйного цветения так любимой ею раньше черёмухи. Ещё прошлой весной она наслаждалась этим майским благоуханием и, идя на последний школьный экзамен, обязательно сворачивала в черёмуховые заросли у заброшенного пруда, чтобы сорвать две-три ветки и окунуть своё разгорячённое лицо в прохладный душистый букет. После этого её не страшили ни учителя-экзаменаторы, ни недоученные билеты по физике и математике. В ту весну Наташка летала, парила над серыми шиферными крышами хат, над цветущими бело-розовыми коврами садов и душа её млела и пела от необъяснимого праздника внутри себя и вокруг себя. Да, тогда был праздник! Каждый день обещал счастье и дарил надежду.
Сейчас же Наташка задыхалась. Заполонивший всё вокруг, настоянный на тёплом воздухе, запах черёмухи казался ей приторно-сладким, даже тошнотворным; он раздражал, мучил…
… Два года назад, когда уже отцветала-облетала черёмуха и подсохшая после первых грозовых ливней улица утопала в белом бархатном снегу опавших лепестков, в деревню со службы в Военно-Морском флоте вернулись-возвратились сразу три Анатолия. Три Толика. Каждый Толик был высок, красив. К тому же все трое, как на подбор, смуглы, черноглазы, черноволосы. Почему-то по всей улице было непросто отыскать кого-то русого, светленького и уже привыкший к такой «масти» глаз довольно негативно воспринимал белый или рыжий цвет волос. Живущая у самого колодца бабка Черногузиха так и говорила:
- Не-е, бабы, какая красота у белоглазого? Куды свой глаз не пхай, а красы не вижу! Вот у Толика Яцкова чуб дак чуб! Аж смоляной! А глазищи какые  чернущие, ну прямо дёготь! Ажни мине, старуху, пробирають до костей!
Бабы, кучкующиеся тут же у колодца, громко смеялись:
- Гляди, баб, чтоба ета красота к табе не присохла! А чем Толик Малашин хуже? Или жа Толик Сажин?
Все три Толика были самыми старшими в многодетных семьях и поэтому, наверное, вобрав в себя первыми от родителей ещё неизрасходованную силу, здоровье и красоту, удались на славу. Толики в детстве и дружили и дрались. В школе ревновали-делили девчонок, но вот придя со службы повзрослевшими и возмужавшими, очень крепко сплотились и почти не расставались. В сельский клуб ходили только вместе, и если кто-то один задерживался, неизменно его поджидали. Мужики и бабы любовались ими, когда шагали они, один к одному, разметая уличную пыль широченными – с самолично вшитыми вставками -  чёрными суконными клёшами и нельзя было выбрать: кто же из этих морячков, всё же, лучше?! В душах же матерей-отцов каждого Толика жила твёрдая убеждённость, что их сын более красив и статен.
Но особенно эти три красавца-кавалера взбудоражили юные, пылкие, жаждущие любви сердца выросших за их трёхгодичное отсутствие деревенских девок. Да и не только выросших! Блестя глазками, раскрыв рот от восхищения, наивные, ещё глупые девчонки-малолетки тоже посматривали на морячков; смущаясь, комкали свои застиранные платьица, натягивали их на избитые коленки, когда кто-нибудь из Толиков ласково, по-братски трепал их взлохмаченные волосы или шлёпал по мягкому месту.
Пятнадцатилетняя Наташка по возрасту считалась уже не маленькой. Была она и впрямь, не маленькая. Выше среднего роста, чуть угловатая из-за неоформившейся ещё фигуры, с жиденьким пучком светлых волос и с «непонятными» глазами, как говорила её мать Евдокия. Глаза у Наташки были жёлто-каре-зелёно-серые. Как-то Евдокия взяла её с собой в город. В электричке сидящий напротив молодой мужик так долго глядел на Наташку,  что мать не вытерпела: - Ты ето чаго вылупился? У девки моей ничаго на морде не написано!
Мужик улыбнулся: - Да нет, мать, извини! Глаза уж сильно у твоей дочки интересные! Красивые глазки, необычные.
Евдокия тут же сменила гнев на милость. Ей, вообще-то очень доброй бабе, стало неудобно за внезапную грубость, и она тоже заулыбалась: - Ето ты уж прости мене, сынок! А я уж думала, шту у ней лицо грязное. Так не должно быть, усё ж-таки у город едем! – разговорилась, разоткровенничалась Евдокия, -  А Наташка моя еще с вечеру собиралась, наряжалась и проспать боялась. Раньше меня соскочила! Вот едем к школе што-нибудь купить… - и задумчиво закончила: - А глазки, миленькяй, у неё и вправду антиресные. Толькя вот, как жисть сложитца… никто не знаить, не ведаить…
Наташка тогда не знала, куда девать свои «непонятные» глаза. Она смущалась, краснела… Вспомнила, как случайно услышала разговор матери с соседкой Зинаидой, где они говорили о своих девках. Вот тогда-то Зинаида и сказала Евдокии: «Дунь! А у твоей Ташки ****ские глаза! Вот подожди, вырастеть – будеть ими мужуков приманивать!» Наташку больно резануло это взрослое матерное выражение и она ещё долго обижалась-дулась на Зинаиду, а та не понимала, с чего это девчонка смотрит на неё волчонком. И, всё-таки, какое-то тайное, непонятное чувство сладко щемило внутри, когда ловила она на себе мужские, редкие пока взгляды.
Как-то вечером Томка Малашина, по-уличному «Тихоня» показала девчонкам необычную авторучку, которую подарил ей старший брат Толик. Один из трёх Толиков. Авторучка была очень красивой: отливала перламутром, раскрашенная несколькими цветами, украшена-перевита будто девичьей косой с маленькой «под золото» заколкой. Все восхищённо разглядывали это чудо. А Наташка смотрела на Тихоню и с удивлением думала, что Томка нисколько не похожа на своего брата красавца. Она не понимала, почему, откуда в ней появилась, возникла злость на сестрёнку Толика Малашина?! На следующий день Наташке предстояло натаскать воды из колодца для обильного полива помидорной рассады, пересаженной из домашних ящиков в огородную землю. Проходя мимо хаты Малашиных, увидела Толика. Он курил, не скрывая, как взрослый мужик и, свесив свою чёрную курчавую голову в деревянное резное окно крылечка, сплёвывал вниз, в тёплую пыль. Наташка, звякнув пустыми  вёдрами, как вихрь пронеслась мимо, но расслышала доносившееся вслед: « Таша, Таха! Остановись на минутку!» Она очень удивилась, услышав «Таша-Таха» - так она сама себя называла в детстве, считая имя Наташа длинным  и потому убавив в нём первый слог. Чуть замедлив бег, она не обернулась,  ничего не ответила, смущённо опустив голову, направилась к колодцу. Возвращаясь с водой, не доходя до Малашиных, Наташка поставила вёдра на землю как будто ей было очень тяжело и, расслабив руки, стала махать ими, давая отдых, поглядывая на малашинское крыльцо. Толика не было. Она схватила вёдра и быстро-быстро пошла по улице. Дух перевела только у своей хаты. И тут же почувствовала горячее дыхание. За её  спиной стоял запыхавшийся Толик Малашин: - Ничего себе! Ну, Ташка, ты и бегаешь! Да ещё с вёдрами в руках. Подросла молодая сила, да? – Он взял Наташку за плечи, качнул на себя. Свинцовой тяжестью налились её ноги, а тело будто окаменело. «Такой красавец! И он разговаривает с нею, почти обнимает её!» Из сеней вышла мать Наташки. Увидев застывшую в смущении дочку, она, подняв вёдра, сказала Толику:
- Да, сынок, видишь, какые невесты подросли, пока вы служили! Нябось, у городе такых-то нетути? Правда?
- Правда, тёть Дунь. Хоть маловаты они ещё. А тебе, Ташенька, на-ка авторучку. Одну в поезде потерял, а две, вот, довёз. Томке нашей и тебе. Будет от меня подарок!
У Наташки дрогнуло внутри. Она взяла этот подарок, не поднимая глаз на стоявшего перед ней парня. Вот с этой авторучки всё и началось. В юную чистую душу Наташки, неизбалованную большим вниманием, нетронутую нежностью и лаской, ничем ещё неискушённую, но так ждущую, так зовущую, так трепетно тянувшуюся ко всему этому, было брошено крошечное «маково зёрнышко» зарождения чего-то нового, неизведанного, необычного и такого необходимого. Благодатная почва Наташкиной души жадно подхватила это «зёрнышко», напоив молодыми любовными соками; укрепила его, и теперь нежно лелеяла с каждым мигом разрастающийся тонкий росточек желанной любви и счастья. И не стало ни единой минуты, чтобы и днём и ночью Наташка не думала о Толике Малашине. Она наглаживала подаренную авторучку, представляя, как держали её его руки. О, как мечталось ей, чтобы эти руки гладили её по плечам, голове как совсем маленькую девочку! Теперь она по нескольку раз ходила на колодец, хотя воды уже было принесено достаточно, но она носила и носила полные вёдра мимо хаты Малашиных то в руках, то на коромысле.  И всё ради того, чтобы увидеть Толика. Но Толика не было видно. Как-то раз ей, всё же,  посчастливилось встретиться с ним. Он убийственно-равнодушно спросил: «Ну, как жизнь молодая?» и даже не дождавшись ответа, пошёл своей дорогой. 
Наташке хотелось быть одной. Ничего не подозревающие подружки просили её посидеть с ними, но она избегала бывших товарок. По-прежнему вечерами по-за деревней девчата и ребята разводили костёр, поджаривали на нём тонкие пластики солёного сала, нанизав их на ракитовые прутики, распространяя далеко вокруг невообразимо вкусный аромат. Наташку же не возбуждал даже так любимый ею запах. Она вовсе потеряла аппетит. Отец добродушно усмехался: - Я знаю, Таха, отчего усё ето у тебя, -  Наташка менялась в лице, пугаясь отцовской догадки, а отец продолжал: - Хочешь ты, доча, талию такую иметь как у етих твоих любимых артисток из «Кабачка 13 стульев», тонкую да звонкую… Вот и голодуешь, так ведь?
Наташка облегчённо вздыхала, радуясь, что никто не догадывается о её тайне. Сейчас ей было не до телевизора, не до «Кабачка 13 стульев» - наоборот, её стали раздражать наивные кокетливые шутки, песенки артистов.
По зелёному широкому большаку за огородами она убегала к мутноватой речке Липовице. Под её крепкими босыми ногами с хрустом лопалась высокая трава, обрызгивая и освежая их прохладным соком. Наташка садилась у самого дальнего вирка и до самых сумерек глядела и глядела на завихрения речной воды. Однажды в самый разгар лета она, накидав в простыню всякой одежды и завязав её в огромный узел, пошла на речку стираться. В редкие летние дни, чуть свободные от нескончаемой работы, деревенские бабы так и делали. С завязанными за спиной узлами, держа в руках деревянные пральники, отправлялись они стирать грязное бельё на торфяные ямки, заполненные чистой водой или «сажелки», оставшиеся после вымачивания конопли. Речка Липовка находилась далековато и не каждая баба отваживалась топать туда. Наташке как раз и нужно было уединение. Под необъятным голубым небосводом, под тёплым  ласковым ветерком, колышущим две высокие стены золотой ржи и пшеницы с васильково-ромашковыми вкраплениями, поднимающимися по обе стороны небольшой тропинки, Наташка расслаблялась, распускалась телом и душой. На это время она забывала про всё и видела-слышала лишь себя, лёгкую, босоногую, бодро шагающую по наезженной, твёрдой, как асфальт, жёлтой глинистой дороге.
На речке никого не было и обрадованная Наташка приступила к делу. На деревянной кладке она намыливала бельё куском хозяйственного мыла и колотила пральником как заправская прачка. Это  экзотическое деревянное орудие женского труда сейчас уходило в забытье. В каждой хате теперь имелись стиральные машины и лишь в случае поломки, хозяйки пользовались стиральной металлической доской или деревянным квадратом с ручкой, называемом пральником. Наташка с силой хлопала по мокрому тряпью, так и сяк переворачивая его, будто бы выгоняла, выколачивала из себя всю эту сумятицу, дурь, непонимание. Вскоре выполасканное, отжатое бельё ярко, разноцветно устлало весь берег, повисло на прибрежных кустах ив и калины и издали казалось, что здесь раскинулся огромный цыганский табор. После сделанной столь непростой работы Наташка решила искупаться. Совершенно голая, она нежилась в прохладной воде, сгоняя усталость и растворяя душевную смуту, когда вдруг услышала резкий свист и крики деревенских ребят. Выскакивать на берег было поздно. Мальчишки уже на бегу снимали рубахи и с разбегу плюхались в речку. «Только этого мне не хватало!» - сгорая от стыда, подумала Наташка. Она заплыла за куст и сидела там по горло в воде, не зная как быть и что делать. Совсем неподалёку трепыхался большой полушалок, под солнечным ветерком надуваясь парусом, готовый взлететь. Ребятня хохотала, норовя подплыть к Наташке, ладонями рассекала воду, брызги веером летели ей в лицо. Она пригибалась под водой, стараясь достать до полушалка, но ветер, как на грех, отбрасывал его в сторону. Наташка ждала нового порыва ветра, чтобы ухватиться  за спасительный кончик платка. На мгновение осмелев, она резко выпрыгнула из воды и боком упала на уже просохший полушалок; завернулась в него и уже не боясь, не обращая внимания на орущих ребят, пошла переодеваться за ближние кустики. Одиночество было нарушено. Хотелось поскорее уйти, но плотные вещи ещё не совсем просохли. Наташка хотела убежать в соседнюю рощицу, нарвать свежего щавеля, суп из которого очень любила, но побоялась оставить настиранное бельё – от раздухарившихся мальчишек можно было ждать чего угодно. И тут Наташка увидела! Прямо к речке шагали три Толика. Она заметалась, засуетилась, стала собирать сухую одежду, но представила, как нелепо будет выглядеть с этим узлом за спиной в глазах взрослых парней, трёх Толиков, а особенно, в глазах одного из них. Наташка села чуть в сторонке на мягкую травяную кочку, вытянув загорелые ноги. Толики подошли к речке, посмотрели на плескающуюся ребятню-мелкотню и недовольно бросили: «Лягушатник! Тут же воробью по колено! Вот, блин, даже негде скупнуться!»
- Толики! А вы идите на третий вирок. Тама, ух, какая глыба-глубина! – заорали мальчишки застывшим в нерешительности бывшим морячкам. Конечно, после виденных ими настоящих морей эта родная речушка Липовка была для них мелкой лужицей. Наташке стало почему-то стыдно: за такую речку, за себя, за несмышлёных ребят, весело и довольно плескающихся в мутной воде. Толики прошли дальше, мимо неё, а вслед им вразнобой осмелевшие мальчишки кричали дерзкую частушку-дразнилку:
- Толик, Толик сел на столик
И поехал на войну…
Дрался, дрался и усрался
И убил свою жану!
Толик Малашин остановился, погрозил ребятам и будто бы только сейчас увидел сидящую на кочке Наташку. Он вернулся к ней, присвистнул: - Таха! Да ты с ума сошла – столько настирала! Ты что, с раннего утра тут пральником колотила? – и приподнял её за плечи. Наташка чуть не обмерла. Несколько мгновений она буквально не помнила себя. Уже не было рядом Толика, а она всё стояла как вкопанная, чувствуя и ощущая лёгкую тяжесть и ласковость его рук, прикосновений. Потом медленно, как лунатик, ходила среди белья, складывала сухие тряпки в широкую простыню, вновь и вновь вызывая в памяти разговор Толика, его удивление, его движения…
Обратную дорогу она почти бежала. Всё вокруг веселилось и пело; в вышине голубого, без единого облачка неба пересвистывались жаворонки; радостно светило солнце; мягко шумели золотая пшеница и рожь, наполняя воздух хлебным душистым запахом. Веселилась и пела душа Наташки! Её маленькую грудь распирало непонятное счастье, а по лицу блуждала мечтательная улыбка. «Слава богу, что никто не видит, как я смеюсь, словно дурочка, сама себе!» - думала она. Ей не хотелось сразу же идти домой и она, бросив полегчавший узел на зелёную бровку большака, уселась на него и стала мечтать: вот она окончила школу, затем культпросвет и вернулась в село взрослой, красивой. В клубе она устраивает интересные вечера, концерты. Толик будет просто покорён ею, а она гордо пройдёт мимо, не останавливаясь, но так жадно ждущая его оклика, его разговора. А потом они, как равные, уйдут за деревню, в тихие синие сумерки, подальше от ненужных глаз…
Уже пропылило деревенское стадо, а Наташка всё сидела и грезила. Вечером к ней «прибегла» Томка Малашина:
- Наташ! Што, наш Толик и табе авторучку подарил? Ён с ума сошёл! Ён жа говорил, шту у няго тама у городе ухажёрка осталася и он к ней скоро уедеть! Ён жа говорил, шту ета авторучка для ней!
Внутри Наташки всё похолодело: «Вот тебе и клуб, вот тебе и концерты! Вот тебе и будущая любовь!» А Тихоня верещала: - А чаго ты побелела, как мой платок? Да, Наташ, огонь с ей, с етой яго ухажёркой! Отдал табе ие подарок и ладно. А в ухажёрки мы еще не годимся, да, Наташ?
Наташка ничего не ответила, метнулась от Томки-Тихони, убежала в дальний закуток сада, уже на ходу решив, что выбросит из головы всю дурь и постарается больше не думать о Толике Малашине. Но не так-то просто оказалось это: не думать. Толик Малашин никак не уходил из её головы. И с этой бедной «дурной головушкой», как говорила её мамка, Евдокия, чуть не приключилась беда. В тот момент в хате никого не было. Наташка лежала на кровати, мучаясь своей первой любовью, опять же вся в мечтах и грёзах и до того домечталась, крутясь с боку на бок, что как-то умудрилась засунуть голову в небольшую окружность железной узорной спинки кровати. Засунуть-то засунула, а обратно – никак! Наташка пробовала и так, и сяк, и наперекосяк – не тут-то было! Сначала она даже не поняла, что случилось, даже смеялась за свой казус, но вошедшая в хату Евдокия так испуганно закричала, увидев дочку в неестественной позе с застрявшей в узоре кровати головой, что Наташке тоже стало не до смеха.
- Ох, господи! Царица небесная! Доча, ты чаго ето? Ну-ка, ляжи, ляжи, не шевелись! – причитала мать. Она подошла к кровати, погладила дочь по бедной головушке. Тоже попыталась освободить от кроватного плена. Никак! Тогда Евдокия … захохотала. А Наташка, наоборот, заревела горючими слезами. И пока мать искала масло, чтобы намазать «виски, можа, дурная башка твоя проскочить…» , дочка обильно эти «виски» (волосы) смачивала слезами. Содрогаясь в рыданиях, она гладила их и вдруг почувствовала, что голову ничто не стягивает. Неизвестно как, но голова была высвобождена и сейчас благостно покоилась на подушке. Подошла Евдокия с бутылкой подсолнечного масла, увидела счастливо успокоившуюся дочку и, замахнувшись бутылкой, заорала, будто и не смеялась минуту назад:
- Ты чаго ж ето удумала, зараза такая? Ты чаго ж вытивляешь (выделываешь, творишь)?  Гляди-ка, еще и жить не жила, а уже чарту (черту) подводить!
Наташка опять заревела, Не от обиды на мать, а за свою неуклюжесть, своё невезение: - Мам, я не специально! Даже не знаю, как получилось.
Евдокия, тоже прослезившись, погладила Наташку по пострадавшей голове и послала в огород нарезать свекольника для поросёнка.
Лето мчалось быстро. Толик Малашин никуда не уехал и Наташка чуть успокоилась. Как она не старалась попасться ему на глаза, удавалось ей это редко. Однажды встретила его на болоте перед самой грозой. Чёрная туча охватила полнеба, поминутно озарявшееся ломаными сверкающими стрелами молний; в напряжённой тишине чугунно громыхал-разорялся гром. Наташка очень боялась грозы, но заметив, как Толик метнулся в проулок, на болото, чтобы загнать гусей домой, она, забыв про все страхи, тоже ринулась за своим стадом. Многие уже гнали стада гусей к деревне, а многие ещё и бегали по болоту с хворостинами  в руках, отыскивая своих и собирая их в кучу. Наташка обожгла подошвы босых ног колючими шишками «дедовника», но не обращала на это внимания, носилась по болоту, выглядывая не столько гусей – сколько Толика Малашина. Он гнал своё стадо впереди и Наташка бросилась догонять его. Тут, как на грех, путь ей перерезала Черногузиха. Бабка охала и ахала:
- Унучечка, можа ты видела моих гадов? Нигде не могу найтить! Неужель у горох упёрлись ай у ячмень?! Мине ж тогды бригаир прибьеть!
- Нет, бабуль, не видела! Да и как я узнаю ваших гусей? – Наташка направляла хворостиной своё стадо, а Черногузиха не отставала от неё:
- Унуча, твои теперя сами добягуть. Помоги ж ты мине! Не дай господи побьеть моих змеев градом, ты гляди ж, какая тучА!
Наташка поискала глазами Толика, но его уже не было на болоте. Едва сдерживая обиду и слёзы, клокотавшие в горле, она со злостью кинула хворостину и повернула назад. Бабка Черногузиха, подобрав прутик, еле поспевала за Наташкой, приговаривая благодарно: - Ты уж, унуча, прости старую дуру. Я уж што-нибудь табе за ето дам…
Гроза разразилась вовсю, но дождик будто бы затаился, чтобы затем «ливануть как из ведра».  Наташкина злость поубавилась, гроза её больше не пугала, а когда Черногузиха, найдя своих гусей, закричала-заругалась на них, всячески обзывая, ей даже стало смешно. Переломившись в пояснице, наклоняясь почти до самой земли, Черногузиха собирала гусей, а Наташка думала: «Повезло ведь бабке. А могло её то гнездо и убить!»
Звать бабку Аксюту Черногузихой стали после того, как на неё свалилось, упало гнездо аиста, по-здешнему, черногуза. Этот черногуз каждую весну возвращался на старую ракиту бабки Аксюты. Ещё живой дед Парфён приладил вверху между крепкими сучьями колесо – резиновую шину от сломанного трактора «Беларусь», на котором сам проработал всю жизнь. Неизвестно, как он сумел поднять на такую высоту довольно объёмное и тяжёлое колесо, тем самым создав для своего любимого постояльца свободное, удобное, комфортное жилище. Не имея своих ребят, бабка Аксюта с дедом Парфёном по-детски  радовались и умилялись, когда большая птица приняла свой новый дом и начала его благоустраивать. Вскоре колеса уже было не видно, а в высоком зелёном шатре ракиты красовалось огромное гнездо, обложенное ветками, прутьями, как будто деревенская хата дранкой; затем черногуз стал таскать глину и лепить ею свою «хату», будто бы штукатурить её, опять же, как это делают люди.
Не зря так старался трудяга-аист и однажды на рассвете в его «доме» появилась такая же большая, грациозная аистиха. Через положенное время в родительском гнёздышке защёлкали клювами маленькие аистята. Не познавшие радости отцовства-материнства дед Парфён с бабкой Аксютой не могли насладиться птичьим семейным счастьем; задирая кверху головы, глядели они на ожившее гнездо и глаза их туманились печальной влагой.
Три года назад деда схоронили. И опустело гнездо. Черногуз больше не прилетал. Стало пусто и внизу, в хате, и наверху, в кроне ракиты. Тосковала бабка Аксюта, томилась одиночеством. Часто сидела она под ракитой, будто ждала прилёта птиц, ставших родными, почти членами маленькой её семьи. И в тот раз она скучала под ракитой, когда вдруг неожиданно сверху упало гнездо аиста. Бабка – ни жива ни мертва! Соседские мальцы видели всё это и разнесли по деревне: «бабку Аксюту гнездом убило!» Но её даже не зацепило. Первое время от испуга бабка не разговаривала, лишь согнулась ещё больше. А через неделю всем объясняла: «Ну, ето и мине скоро конец! Попрощался со мной наш черногуз! И как толькя не прибил?! Пожалел, оставил! А мой Пархвён, наверно, тама мине заждался!»
Слава богу, бабка Аксюта ожила, ещё бегала по двору, имея небольшое хозяйство, а прозвище «Черногузы», которым их тайно называли, теперь закрепилось за бабкой и её открыто все стали кликать Черногузихой…
Стеной обрушился ливень. Наташка и бабка Черногузиха вмиг промокли до нитки. Мокрая одежда облепила тело и мешала ходьбе, сдерживала быстрый шаг. Черногузиха причитала-молилась, благодарила Бога: «Боже милостивый! Хорошо, шту не град! Уберёг наши невинные с дитём головушки, да и гусей моих не побил!» Когда Наташка, наконец, вбежала в сенцы, мать набросилась на неё: «Вы поглядите-ка на неё, люди добрые! Своих гусяток кинула на произвол судьбы, а черногузихи пожалела! Однэй гусыни я не досчиталася… Ну вот што с тобой делать?!»
Наташку знобило два дня, хотя на улице после грозы воцарился изнуряющий зной. И эти два дня будто были вычеркнуты из её жизни. Она никуда не выходила, никого не видела, кутаясь в тёплое одеяло. И опять страдала по Толику. Появившись на улице, Наташка услышала от девчонок, что к сентябрю в школу приедут новые учителя. И вправду, прошедший учебный год налицо показал острую нехватку педагогов. Уроки отменялись, заменялись другими, вести некоторые приходилось самому директору школы.
Это известие почти не тронуло Наташку. Ах, если бы знать, что оно сулило! Но пока продолжалось лето, в душе Наташки пело-звенело народившееся чувство, скрытое ото всех и устремлённое только к одному человеку в этом мире. А «этот человек» спокойно покуривал на крылечке, сплёвывая в разгреблённую курами землю; вечерами громко хохотал в компании своих друзей Толиков и даже нисколечко не догадывался о терзаниях соседской девчонки Тахи-Таши, почти совсем её не замечая. Лишь иногда при встрече с нею он как-то удивлённо, по-особому посматривал на неё, подтрунивал над нею. Ах, как до обидного мало было этих встреч! А тут ещё новая беда! Опять не повезло Наташке. Дядя Митя Тришин качал мёд. У него одного в деревне в саду стояли улья. По улице летали пчёлы, аромат медовых сот заполнил всю округу. Дядя Митя был добрый мужик, и деревенская ребятня крутилась возле хаты Тришиных в ожидании угощения. Многие девки и ребята (мальчишки) приходили со своим хлебом, а тех, у которых хлеба не было, тётя Сима, его жена одаряла своими пышками. Большая глубокая миска с мёдом выставлялась на крыльцо. Вся толокА (кучка людей, детей) рассаживалась кружком и куняла (макала) золотистый, ещё тёплый, необыкновенно вкусный мёд. И надо же такому случиться! Из всей этой толокИ наглая пчела выбрала именно  Наташку и жахнула её в переносицу. Хотя подбежавшая тётя Сима быстро вынула жало, переносица Наташки на глазах стала распухать, увеличиваться в размерах. Бросив лакомое кушанье, Наташка со слезами убежала. Убежала не домой, а к бабке Мотре, хата которой была ближе. Родная по отцу бабка Мотря накладывала на горящее лицо внучки мокрые рушники, но к вечеру у Наташки заплыли оба глаза. Бедная Наташка выла белугой, скатилась на земляной пол в сенцах бабки – там было прохладнее. Давящая, тянущая книзу всё лицо боль, а ещё пуще досада, обида за своё невезение разрывали сердце Наташки. Только на четвёртый день открылись глаза, окружённые синяками, но она ещё не смела, стеснялась выходить на улицу… После этого случая у неё как-то потускнели радужные мечты, притупились надежды. Теперь Наташка остерегалась вольности своих сладостных грёз, опасаясь какого-то злого рока, несчастья.
Поздними вечерами в разговорах девок всё чаще возникала тема любви. Кто-то где-то слышал, что если первая любовь несчастливая, то дальше ничего хорошего не жди! Наташка помалкивала. Однажды в девичий кружок не пришла Томка Малашина. Девки, посмеиваясь в рукава фуфаек, сообщили, что она больше и не появится: ушла в клуб с Ванькой Колесиным. Наташке несмотря на тесный круг стало грустно и одиноко. «Вот тебе и Тихоня! Вот тебе и не годимся в ухажерки по её словам!» Они с Томкой среди подружек были самые старшие и теперь Наташка чувствовала себя покинутой и даже предательски брошенной. «Томка уже с женихом, а я сижу тут с малолетками…» - ей захотелось уйти, но сделать это резко, сейчас она не решилась, зная, что уже больше не придёт сюда.
Тонкими, едва видимыми паутинками обозначился, подоспел август. И этой невесомой паутинкой касался, ещё задевал душу Наташки Толик Малашин, но она гнала прочь вновь приближающиеся к ней мечты и грёзы. В двадцатых числах августа село облетела новость: «Приехали две учительницы!» Сразу две Дины. Максимовна и Ивановна. Поселили их у бабки Черногузихи. Перед их приездом Наташка с другими девками наводили чистоту и порядок в хате бабки. Они драили голиком полы, мыли-отмывали лавки и скамейки, разобрали заплесневелую посуду на полице (полочке), половину из которой выбросили в мусорное ведро, на что Черногузиха закричала: «Девки, так вашу матушку! Ить, вы мине без чашек-кружек оставите! Чистюли-приборщики!»
Засохшие гераньки, давно забытые и не поливаемые бабкой, называемые ею «мокрыми ваньками», девки вынесли в сенцы, пожалев выбросить и надеясь, что, возможно, отойдут, обильно пролили водой. С растрескавшихся рам при попытке открыть окна сыпалась старая краска и серая замазка и когда же «работницы» распахнули их – в уютно-прибранную хату хлынул поток свежести и света. И не знала, не ведала Наташка, чем для неё обернётся такое усердие и старание, какие душевно-трагические события развернутся с поселением квартиранток-учительниц!
Районные девушки «Дины» считали себя городскими и поначалу с новыми деревенскими знакомыми вели себя сдержанно. Бабка Черногузиха жалилась своей соседке Мане-хохлушке: «Гребують оны нами, Мань! Гляди-ка, даже у клуб ни разу не сходили! Ну, как жа, оны учительши! Сидять усё у хате да балакають об чём-то своём. А я им кажу: девки, вы хуть и грамотные, а усё ж-таки молодые! Почаму не ходите у наш клуб? А оны, Мань, помалкывають. Я дальше вопрос вяду: и што у вас за имена такые непонятные, уроде как и не русскые? Обе какые-то Дины… - Черногузиха обращалась к соседке: - А я, Мань, ряшила звать их по отчеству: одну Дину – Максимовна, другую -  Ивановна. Так-то мине легче…
Начался новый учебный год. Дина Ивановна вела географию. Дина Максимовна – алгебру и геометрию. Учительницы резко отличались друг от друга. Дина Ивановна была невысокого, скорее, маленького роста и, наверное, чтобы казаться выше и стройней, носила высокую причёску, состоящую из модного тогда начёса русых волос, затянутых в специальную сеточку. Эту причёску Черногузиха окрестила «две головы» и за глаза так и называла Дину Ивановну. У маленькой Дины Ивановны были и маленькие ладошки, в которые она хлопала, когда восхищённо рассказывала что-нибудь захватывающее о далёких странах и других народах.
Дина же Максимовна, наоборот, была высокая, с очень коротенькой, под мальчика, стрижкой, за что от бабки Черногузихи получила кличку «стрыженая». В отличие от весёлой разговорчивой коллеги Дина Максимовна была серьёзна и молчалива. Но бабка всё-таки разговорила её, допытываясь до странного имени «Дина» и учительница призналась, что, по сути, её имя Нина. Но на тот момент, когда регистрировали новорождённую, у её мамы был «страшный» насморк и вместо Нина работник ЗАГСа, не верно услышав, не поняв, записал имя Дина. Спохватились не сразу: надо было скорее отметить радостное событие, а когда разглядели – образовалось два противоположных лагеря. Мама плакала, винила себя, а молодой папаша светился от счастья. Он вскидывал вверх руки и орал: «Вай! Бог услышал меня! Это же прекрасное имя! Это наша судьба!» Обрусевший отец имел далёкие восточные корни. После этого доверительного рассказа Черногузиха стала относиться к «стрыженой» более теплее и снисходительнее. Обе учительницы развернули в школе культурно-просветительную работу. Был организован театральный кружок, руководила которым Дина Ивановна и в который сразу же записалась Наташка. Учительница почему-то с самого начала выделила её и во время репетиций обращалась к ней как к помощнице. Наташка была выше своей маленькой наставницы, и ей хотелось съёжиться-скукожиться, чтобы быть поменьше ростом и смотреть на Дину Ивановну не сверху вниз, а наоборот. Дина Ивановна давала Наташке главные роли, восхищаясь её талантом, прихлопывала своими ладошками, когда её «главная актриса» исполняла музыкальные номера в постановках-пьесах. Всё шло замечательно, и Наташка даже жалела, что скоро окончит школу и уедет из села, покинув интересное школьное театральное занятие. Это увлечение на какое-то время даже затмило образ Толика Малашина. И вдруг, как гром среди ясного неба! Три Толика перестали ходить в клуб. Теперь Толики проторили дорожку к кособокой хатке бабки Черногузихи. Бабка смеялась беззубым ртом:
- Ето ж надо, бабы! Их – три Толика, а у мине – две Динки. Две Динки – картинки! Ето ж, што получаетца, шту одному Толику пары нету! И хто жа ето будить третьим лишним?
Бабы тоже удивлялись:
- Надо жа, усе утроём (втроём) туда повадились! Ты, баб, высмотри-ка своим опытным глазом, хто там с кем, а потом нам и расскажешь!
- Тама дело будить видно. Тама уже как кому повезеть! – бормоча на ходу, Черногузиха ковыляла к своей хате.
Три Толика определились в колхоз, хотя, по слухам, раньше собирались в город. Два Толика «шоферили», а третий, именно, Малашин сел на трактор. Убедившись в справедливости слухов насчёт «трёх Толиков – двух Дин», Наташка с новой силой принялась страдать, переживать. «Ну, зачем, зачем ты ходишь туда? Ты ведь наверняка третий лишний! Ты ведь мой и только мой!» - горевала она ночами, увещевала ничего не подозревающего Толика Малашина. Теперь она ненавидела учительниц. Обеих Дин. Хотя и не знала об их отношении к объекту её воздыхания.
Пришла зима. Такого снега деревня не видывала давно. За ночь сугробы наметало до самых крыш. Откапываясь по утрам, глядя на переметённую дорогу, по которой бежал один из Толиков, мужики шутили: «Што, парень, сегодня твоя очередь спасать бабкиных постояльцев?»  На этот раз к заметённой хате Черногузихи мчался Толик Сажин. Зимние каникулы совпадали со Святками. До самого Крещения молодёжь в клубе играла в «Баню»: дурачились, смеялись, целовались... Но напрасно на весёлые игрища  деревенские девки ждали трёх Толиков. Две новые, две чужие девушки, две Дины как будто приковали их к себе. Как-то Наташка услышала разговор матери с тётей Нюрой, соседкой Яцковых. Та поведала, что Антонида, мать Толика поделилась с нею новостью -  сын надумал поступать учиться!
- Ну уж, Дунь, конешно, ето не яго задумка! Ни Толика! – тараторила соседка, - Тут известное дело. Черногузиха говорить, шту одна пара уже готова! Та, шту «стрыженая», Диной Максимовной зовуть – вот Толик с ею. Сама вучёная и малого подбиваить! Хотя, конечно, ето дело неплохое, хорошее. Чем бензином вонять, лучче быть культурным,  – довольная своим сообщением тётя Нюра вышла из хаты, а Наташку обожгло радостью: «Слава богу! Только не Малашин! Только не он!» Наташка с жадностью ловила всякие слухи и сплетни, надеясь, что и вторая учительница определится с женихом и, конечно, это будет другой Толик. Толик Сажин. А самый красивый, самый умный, самый горячий Толик Малашин будет её, только её и ничей больше. Три Толика по-прежнему торили дорожку к двум Динам, и неизвестно было, кого же из Толиков предпочитает Дина Ивановна. Она же никак не торопилась с определением.
Почернели, завлажнели мартовские дороги, усыпанные сенной, соломенной трухой с последних стогов, привезённых на волокушах к хатам с дальних лугов. Синие густые сумерки пахли талым снегом. Наташка до позднего часа не торопилась в хату, ей хотелось вдыхать и вдыхать этот необъяснимо-волнующий весенний запах. Теперь даже уроки она делала на улице. Толик Яцков перешёл работать в школу, занимался её хозяйством, но машину не бросал. Дина Максимовна готовила его к заочному поступлению в институт. Парочка отделилась от компании. Везде и всюду они были только вдвоём. Все поговаривали о предстоящей свадьбе. Бабка Черногузиха докладывала деревенским бабам:
- Молодец Динка «стрыженая!» А ета, «две головы», Ивановна - ни мычить, ни телитца! Обоим ребятам мозги запудрила. Надо ж, Толик Малашин по ней сохнить,  прямо с ума сходить!  Ить, ён даже толком не пообедаить – лётом лятить к ней, к этой «двухголовой»! – тут Черногузиха делала паузу, вытирала концом платка рот и уже тихонько договаривала: - А я, бабы, усё ж-таки нутром чую, шту ей больше нравитца Толик Сажин. Ох, бабы, што будеть, што толькя будеть…
И всё же, наконец, Дина Ивановна сделала выбор. Наверное, бурное весеннее половодье с витающими вокруг невидимыми любовными флюидами подхлестнуло её на этот решающий шаг. Избранником оказался действительно Толик Сажин. «Бесплатное кино», по словам бабки Черногузихи,  с любовным пятиугольником закончилось, и теперь вся деревня переживала, открыто жалея отвергнутого Толика Малашина. Бабка же Черногузиха радовалась:
- Вот и я богатая стала! Сразу при двух машинах!
- Угомонись, старая! Неужель ты думаешь, шту молодые будуть жить у твоей гнилушке?! Да оны рады без памяти скорее съехать от тибе! – досадливо махали руками бабы. Черногузиха сразу мрачнела лицом и тихо произносила себе под нос: - Вот, завидущий народ! Нет, штуба поддержать старуху… А то я сама не знаю, не понимаю, шту оны уйдуть от мене…
Толик Малашин сходил с ума от своего горя; Наташка же прыгала от радости. Ей казалось, всё должно быть именно так, всё справедливо. Это её судьба! В один из поздних вечеров, когда вся улица монотонно звенела  от весеннего пения майских жуков, в хату вместе с матерью вошла Надежда  Малашина, мать Толика. Она села на краешек лавки, опустив вниз натруженные, в синих венах руки.
- Ох, Дунюшка, не знаю, што и делать теперь… Пропадаить мой Толик,  – жаловалась она Евдокии. - И мне самой так-то томно, шту сил никакых нетути. Усё позакинул, позабросил: и трактор и дом. С лица весь спал, - мать Толика заплакала: - И чаго ён нашёл у етой мелочи?! Толькя шту учительница! Дробненькая, как мышка! Вон, твоя Наташка и то интереснее!
Наташка, как раз, выходила из зала с крылом в руке – (крылья гусей издавна использовались в здешней местности вместо обычных веников). Она засмущалась, покраснела, что не ушло из вида Малашихи:
 - Ты что, девка, застеснялась? Успыхнула уся, как маков цвет! – уже улыбалась мать Толика.
- Надь! А то ты не видишь! Улюбилась она у твоего артиста! С вума (ума) по нём сходить! Страдаеть и день и ночь…  А ён, видишь, по другой…
Наклонив голову, Наташка выскочила в сенцы. А затем убежала в сад.
«Идёт-гудёт зелёный шум,
Зелёный шум, весенний шум…»
Гудел не только зелёный шум-сад – гудела голова Наташки:  «Какая мамка! Ничего не соображает! Ну, зачем она это ляпнула?!» Вышедшие из хаты мать с Малашихой остановились у загородки сада, и Наташка услышала, как тётя Надя опять жаловалась матери:
- Пить, Дуня, Толик стал. Вот игде горюшко-то! Я уж грешным делом думую, штоба ён уехал. У город. Можа, там быстрее очухаетца, мозги проветрютца и забудить про свою любов…
У Наташки сжалось сердце: «А вдруг и вправду уедет?! Но ведь и мне скоро придётся выпорхнуть из родного гнездышка! – рассуждала Наташка. - Но пока он один – он мой! И он придёт ко мне!»
И Толик пришёл. Через неделю. Пришёл изрядно выпивший. Перед этим его всюду искала мать, в слезах прибегала сестра Томка, плакала за брата и за свою несостоявшуюся любовь с Ванькой Колесиным:
- Проходили мы с ним, Ташка, всего-ничего, а ён уже и давай распускать свои ручищи. Ну, я его и отшила! А теперь мене Ванькя и в упор видеть не хочеть! – ревела бедная подружка.
Наташка была счастлива: он пришёл! Пусть даже выпивши. Он пришёл именно к ней после целой недели отсутствия! От счастья Наташка не задавала никаких вопросов: где он был это время, с кем был. Она ничего не хотела знать. Главное, Толик был с ней! Они сидели в вечернем саду, скрытые кустами благоухающей ароматом раскрывающихся почек смородины. Оттого, что Толик был немного пьян, Наташку охватила смелость. Откуда что и взялось?! Сейчас она была старше его, всё понимающая и любящая как женщина и мудрая, всё прощающая как одна единственная мать. Толик, обнимая, тыкался своей чернокудрой головушкой в плечо Наташки, повторяя одно и то же: «Прости, я дурак. Прости, Наташка, я такой дурак!» Наташка, самая счастливая в этот миг оттого, что он обращается к ней по-взрослому, называя полным именем, всё гладила и гладила его волосы, лицо, мускулистую грудь в распахнутой белой рубашке. Толик ловил её руки, целовал ладошки. Несколько раз кликала, звала мать, но они молчали, затаившись. Потом Наташка стала его уговаривать пойти домой, показаться, чтоб там успокоились, мол, жив-здоров, но Толик вдруг предложил: - А что, Наташуль, дай-ка я тебя покатаю на тракторе! Хочешь? А потом подкатимся прямо к нашей хате…
Наташку не пугало ничто: ни то, что Толик садился за руль нетрезвым, ни возможные пересуды. Она ждала его на большаке. Трактор ослепил включенными фарами её одиноко стоявшую фигурку. На какой-то миг Наташка было усомнилась в нужности всего происходящего, а Толик уже распахивал перед ней дверцу кабины: залезай! Наташка подтянулась, влезла в кабину трактора, села на промасленную фуфайку, брошенную на сидение. Она вдыхала специфический запах горячего железа, солярки и для неё он был сейчас приятнее всех духов на земле. Трактор рванул в поле. Он врезался в плотно-осязаемую темноту наступившей ночи, разрезая её светом фар. Через дорогу проносились застигнутые врасплох суслики. Наташке стало весело. Она подпрыгивала на сидении и хохотала от души, завидев очередного зверька, давшего стрекача из-под колёс трактора. Технику Толик Малашин любил и знал как свои «пять пальцев», потому трактор вёл твёрдо и уверенно, даже как-то сразу отрезвев. Они уехали далеко от деревни. Погасив фары, остановились у небольшого перелеска. Наташка выпрыгнула из кабины и стояла, не зная, что делать. Толик, невидимый в кромешной тьме и определяемый лишь по белеющей на нём рубахе, подошёл к ней, повернул к себе лицом. Стояли молча. Протрезвевший Толик стал задумчивым и серьёзным. Тогда Наташка сама предложила прогуляться. ..
«И куда делись звёзды? Ведь на небе совсем не было туч! Но так даже и лучше!» - мелькнуло в мыслях Наташки. В этой ласковой обволакивающей темноте не было видно её растерянности и сковавшего, вдруг, смущения. Они шли рядом, чуть касаясь друг друга. Наташка почувствовала  какую-то непонятную усталость. У неё дрожали ноги, а затем этот мандраж передался всему телу.
- Ты что, замёрзла? – Толик коснулся её плеча, и Наташке захотелось тут же  опуститься на землю. От земли исходил, поднимался дурманящий, пьянящий аромат, настоянный на самых разных весенних цветах и травах. Толик снял свою рубаху, бросил вниз, усадил на неё Наташку, обнял, согревая.
– Ты что, сам застынешь! – Наташка попыталась встать, но горячий Толик плюхнул её на место, сел сзади, обхватив руками, и игриво пропел:
- В том саду было тихо и спокойно,
Сквозь деревья светила луна.
На зелёном ковре мы сидели,
Целовала Наташа меня… - помолчал минуту-другую и добавил: - Но нету сада – есть лес; нету луны – полная тьма, хоть глаз выколи, но есть, есть Наташка, которая меня совсем не целует… А Наташка гладила его руки, касаясь их щекой и хотела только одного, чтобы это счастливое мгновение не кончалось, длилось и длилось. Медленно-медленно, осторожненько Толик стал покачивать Наташку, всё больше и больше наклоняя назад. Она как завороженная, полностью подчинилась этой игре, этому сладкому расслабляющему движению. Вот уже голова её запрокинута и она над собой видит лохматого, кудрявого Толика, к которому с любовью и лаской тянутся её руки. Толик нежно касается губами её глаз, смешливо теребит своим носом её нос и когда его губы приближаются к Наташкиным, он почему-то обходит их, едва задев. Её же губы жадно ищут рот Толика, постоянно ускользающий от поцелуев. Наташка не понимает, почему он не хочет её целовать?! А руки Толика уже на груди Наташки. Она отпихивает их, но Толик вновь и вновь пытается дотронуться до небольших упругих бугорков. И Наташка отступает. Ей интересно, что будет дальше…
А дальше осмелевший Толик уже поглаживает чутко ловящий его движения плоский живот Наташки и она замирает, растворяется в доселе неведомой неге и томлении. Вдруг Толик резко вскакивает, выдёргивает из-под Наташки свою рубашку и совершенно другим, чужим голосом кричит:
- Всё! Хватит! Ты смотри, разлеглася! Ты ведь ещё «зелёная» совсем! Молоко на губах не обсохло, а туда же… И я тоже, хорош гусь! Но ты пойми меня, Таха! Неужели тебе ничего непонятно?!
От такого неожиданного поворота долгожданной встречи Наташка сначала просто обомлела, а потом заплакала. От невыносимого, жгучего стыда, обиды, унижения.
- И чего ревёшь, дурочка? – Толик подошёл к ней, стал вытирать слёзы. – Ты, наоборот, должна мне спасибо сказать, ведь я подарил тебе счастье! И ты мне взаимно… тоже… Когда-нибудь поймёшь… когда подрастёшь…
Наташка еле-еле добрела до трактора – не слушались ноги. Не поднимая глаз на Толика, кое-как забралась в кабину и попросила остановиться у околицы деревни.
- Сиди! – приказал Толик. – Довезу до самого дома. Мне нечего бояться и стыдиться. Слава богу, не натворили дел!  - и, чуть смягчаясь, улыбнувшись, добавил непонятное Наташке: - Эх ты, маленькая смоковница!
Толик привёз Наташку к самому крыльцу её хаты. Последнее, что она расслышала из-за тарахтения трактора, было: «Всё, амба! Завтра уеду к чёртовой матери!»
В эту бессонную ночь она в кровь искусала губы, мучаясь: «Как он грубо кричал на неё! Как он мог её так обидеть, унизить? За что?!» Наташке хотелось убежать далеко-далеко, как выразился Толик, к самой «чёртовой матери», чтобы никого не видеть, а особенно его. Она залезла на спасительную поветь (чердак), которой поверяла все свои тайны,  упала на старую ненужную одежду, и решила не спускаться вниз, насколько хватит её терпения.
Утром Евдокия, зная «похоронку» старшей, поднялась туда. Увидев опухшие, истерзанные губы дочери, испуганно спросила:
- Дочичка, скажи мине правду, не бойся! Он, што, можа тибе тронул? Я ж, доча, усё знаю. Я видела вас у тракторе. Признайся, доча, скажи матери!
Наташка не могла вымолвить и слова, обида с новой силой захлестнула её, она зарыдала.
- Ах ты, господи прости! – всплеснула руками Евдокия, - Ну я яго, заразу, выведу на чистую воду! Я яго сейчас благославлю! – мать быстро стала спускаться по лестнице. Наташкаа подбежала к краю повети, громко закричала вниз:
- Мам, не ходи туда! Не ходи к ним! Прошу тебя! Он ничего со мной не сделал! Он не трогал меня!
Спустившаяся Евдокия запрокинула голову вверх:
- Тогда слезай сюды! Не своди мине с вума! Ты должна об учёбе дальнейшей думать, табе поступать нужно дальше, а ты как сдурела! Ты ж должна понять, шту Толик твой любить ету Динку «двухголовую» и беситца от ревности. А ты ж ещё маленькая, дурочка ты моя! У тибе етых Толиков еще будить целая уйма!
Наташка слезла с чердака, но целый день не выходила из дома. Сестрёнки смотрели на неё удивлённо, а мать пояснила им, что «наша Таша чтой-то приболела». Жалея поникшую Наташку, всё понимая, Евдокия даже не загружала её семейными делами. Наташка, как тень, слонялась их хаты в сенцы, из сеней в хату и всё прокручивала и прокручивала  вчерашнюю встречу с Толиком. Ей не верилось, что всё так и закончится; ей этого не хотелось, ведь Толик раньше так хорошо к ней относился. Наташке вдруг нестерпимо захотелось увидеть его, поговорить с ним. По-доброму. И даже если расстаться, то тоже только по-доброму. Пересилив себя, зажав в комок трепещущее волнение и смущение, она пошла к Малашиным. Будто бы к подружке Томке. Голос Тихони раздавался во дворе, она кричала на поросят, мешающих ей чистить закутку. Робея, путаясь в словах, Наташка спросила, почему трактор Толика стоит у дома. Томка-Тихоня, не поняв намёка, с упрёком ответила:
- Таш, а то будто бы ты и не знаешь, шту етот трактор теперь усё время стоить дли хаты. Зачем Толику гонять яго туды-сюды… - и тут же подружка выложила так нужные сейчас Наташке новости: - Ну, слава богу, Таша, скоро наш Толик поставить свой трактор на якорь. Уехал сёдня у город. Насчёт работы. Правда, у колхозе ещё не рассчитался. А я, Наташ, даже буду очень рада, если ён определитца у городе. Он, беднай, и сам замучился и нас усех позамучил своей любовью!  - вздыхала Томка, - И надо ж было так яму улюбитца у ету Дину Ивановну?! Ведь, как говорять, ни рожи ни кожи, недоросток какой-то! А вот поди ж ты… - и тут подружка перескочила на другую тему: - Да! А ты слыхала, шту у Дины Максимовны с Толиком Яцковым послезавтра свадьба? И нашеготоже пригласили. Толькя я думаю, Толик не пойдеть! И зачем оны надумали в мае женитца?! Не могли чуть-чуть обождать:  ить, май – это усю жисть маятца! – рассуждала Тихоня как мудрая пожившая старушка. Последние  Томкины слова звучали уже вдогонку Наташке. Ей захотелось разобраться в услышанном, осмыслить происходящее. Она спряталась в саду и сидя на маленькой скамейке, думала: «Ну, вот скоро всё и закончится! Счастливые две Дины - два Толика поженятся, а несчастный Толик Малашин уедет в город. И разойдутся их пути-дорожки».
Видать, проболталась подружка Томка брату о приходе Наташки, которая только об этом и мечтала и специально придумала этот визит – сам Толик, вернувшись из города, вызвал её «поговорить». Они стояли за стеной старого сарая.
- Съездил я, Наташка, в город. Работы там – навалом! Иди, куда хочешь! Вот и не знаю, что и выбрать: то ли завод, то ли стройку… - Толик говорил, опустив голову. Наташке до щемящей тоски в груди стало жалко его. Такого потерянного и одинокого. Она прижалась к нему, Толик вскинул голову и горячечно-быстро заговорил:
- Ташка, ты знаешь, я ещё утром хотел перед тобой повиниться. Сам не понимаю, что со мной случилось! Что на меня нашло… Прямо всё, как в тумане… Прости меня… Только не обижайся на меня… Ты хорошая девка! А ведь я чуть не сорвался! – от его признаний у Наташки отлегло от сердца и даже засветились потухшие было глаза.
«Я же знала, что он не такой! Его тоже мучила совесть… И какой же он молодец, что, всё-таки, пришёл ко мне!» – Наташка притронулась к руке Толика, погладив, тихо произнесла: - Я, Толя, не обижаюсь. И всё понимаю. Ты только сам не переживай. У тебя всё будет прекрасно, вот увидишь! Ты только потерпи. И не срывайся!
Толик сорвался. В день свадьбы друга Толика Яцкова с Диной Максимовной он был пьян уже с утра. Ближе к вечеру приглашённые потянулись в клуб, где игралась свадьба. Пьяный Толик сидел на ступеньках, будто кого-то выжидая. Малашиха несколько раз уводила его домой, но мало чего соображавший Толик возвращался назад. Когда к клубу «под ручку» подошли Дина Ивановна со вторым другом Толика, Толиком Сажиным, Толик Малашин резко вскочил, отшвырнул в сторону маленькую учительницу, та ярким мячиком покатилась на землю во всём своём праздничном великолепии. Толик Сажин схватил Малашина за грудки. Завязалась драка. Перепуганная насмерть Дина Ивановна плакала в сторонке, не зная, что делать. Пьяный Толик Малашин обладал страшной силой. Подскочившие мужики еле-еле отодрали его от бывшего друга, отволокли на обочину дороги. Разъярённый Толик быстро встал-вскочил, отряхнувшись, пошёл от клуба, даже не покачиваясь. Потом побежал, споткнувшись несколько раз…
… А свадьба разгоралась, набирала свою мощь, кипела, веселилась. Приехавший отец Дины Максимовны, горячий, восточных кровей смуглый красавец-мужчина восхищённо обнимал всех подряд и кричал на всё застолье, какая молодец его дочка! Такого джигита покорила! Рядом с молодожёнами сидели успокоившиеся уже Дина Ивановна с Толиком Сажиным, твёрдо обнадежившие гостей и своей скорой свадьбой.
Потом рассказывали, что кто-то видел, как Толик Малашин сел в трактор и на предельной скорости рванул неизвестно куда.
Его искали три дня. Сначала нашли опрокинутый трактор. Сам Толик оказался далеко от него. В труднопролазной чаще близ соседнего села. Тонкая берёзка не сломилась, лишь согнулась, наклонилась, обречённая держать непонятную, страшную тяжесть.
Убивалась Малашиха, мать Толика, в беспамятстве голосила на всю округу, обвиняя всех: и друзей и учителей. Бабка Черногузиха увещевала её:
- Надя! Не гневи бога! Тут виноватых нету! Ты што жа, милая, забыла, как твой и дед, и папка поряшили свои жизни?! У вас, видно уся природь такая - удавленников не избягнуть! Вот и чичас  етот самай дьявол перетянул к сабе нашего красавца, нашего Толечку… - бабка Аксюта заплакала, сморкаясь в замызганный фартук.
- Замолчи, бабка! Иди ты со своим богом и с дьяволом знаешь куда?! – кричала в отчаянии Надежда Малашина, - Никому и ничему я теперь не верю! Никого и ничего не боюсь!
… Войдя в скорбную хату Малашиных, Наташка остановилась у порога. Дальше пройти она не могла: ноги её будто стянуло невидимыми путами; будто тяжёлые, неподъёмные гири висели на них. Она не хотела идти сюда, долго боролась с собой, но мать, Евдокия сказала ей: «Доча, усё ж попрощатца надо!» Она не хотела видеть его мёртвым, ей просто не верилось в это! Наташкино сознание не понимало, не принимало, не допускало эту страшную нелепость, эту несправедливость… Толик в её сознании так и оставался живым, горячим, красивым,..
И неужели это он лежит там, посреди большой комнаты и утопает в цветах черёмухи?! И не видать лица…
… И вновь черёмуха цвела,
Весна по улице плыла…