Девочки-целочки, Брежнев умер!

Накануне распада. Часть 1: Эстония, Ниновка и азарт выживания.


Мой Таллинн начал отсчет в 1978 году, когда я переехала туда из родной Ниновки с годовалым сыном Сережей на руках.
Жизнь моя сложилась так, что создать полноценную, классическую семью мне не удалось — я просто не могла мириться со многими вещами, которые тогда происходили вокруг.  Позже, в 1984 году, у меня родилась дочь Анастасия.  Я приняла твердое решение: буду воспитывать детей сама. Чтобы поднять их на ноги, мне приходилось постоянно трудиться на двух работах.

Денег катастрофически не хватало, но материнская сила вела меня вперед.За годы, прожитые в Эстонии, мне довелось увидеть и почувствовать очень многое.

Эта маленькая, ухоженная республика была знакома мне еще с самого детства.  Я помню, как мы с бабушкой Пашей ездили туда в гости к ее дочери — моей тете Валентине.  Для меня это был совсем другой, удивительно чистый, аккуратный мир с совершенно иным менталитетом.
Но у этой безупречной красоты была и обратная, ранящая сторона.  Мою душу не раз больно обжигали брошенные в лицо публичные выкрики: «Куда лезешь, русская свинья?».   Одно такое короткое, злое мгновение способно было враз перечеркнуть всю чистоту и очарование ухоженной Эстонии.

 Я приспосабливалась.

Старалась не обращать внимания, успокаивая себя простой мыслью:

«Это их республика, они дома». 

 А еще мне помогали держаться воспоминания о тех горьких оскорблениях, которые мне доводилось слышать на родине, в родной Ниновке.   Понимание того, что человеческая жестокость не имеет национальности, наверное, и удерживало меня на плаву, помогало не копить обиду. 

И именно там, в Таллинне, на моих глазах некогда сытая, благополучная и достаточная Эстония начала стремительно погружаться в распад...

В моей памяти день смерти Леонида Ильича Брежнева в ноябре 1982 года остался серым, окутанным зыбким, прохладным страхом: «Что же теперь будет?  Господи?!».   На душе было такое чувство, словно оборвалось что-то огромное, фундаментальное — то, без чего мы просто не сможем жить дальше.

 В тот ноябрьский день я была на смене.   Рабочий день в кондитерском цеху знаменитого таллиннского хлебозавода «Leibur» начинался рано — в полседьмого утра.   Тот день поначалу казался самым обычным.   Заводская раздевалка, как всегда, встретила нас уютным теплом и до боли знакомым, сладким кондитерским запахом ванили и свежего бисквита. 

Утром разговаривать было особо некогда: кто-то еще не выспался, кто-то только раскачивался.   Но главное — у каждого из нас с утра до обеда в голове крутилась одна и та же стратегическая задача: что бы сегодня эдакое «сбондить»?   А уже после обеда начинался второй этап этой мысленной викторины — как всё это богатство незаметно вынести через проходную.

Я работала в рулетном цеху. Бригада у нас была — просто «Ух!», невероятно дружная.   На самом приготовлении бисквита стояли три человека, затем шла печь, у которой мы дежурили строго по очереди.   Горячие, ровные бисквитные пласты укладывали в специальные тележки-доги для отстройки. 

 А дальше стояли четыре стола, за которыми мы по двое крутили рулеты.   Каких только не было: из фруктового варенья с пектином, из белоснежного творожного крема со сливочным маслом, развесной ореховый торт... Но моим любимым всегда оставался рулет с нежным кремом и ароматным клубничным вареньем.  Подготовка к смене шла загодя. Огромные емкости еще с вечера наполняли вареньем, причем каждую полулитровую банку нужно было открыть вручную.   Затем туда добавляли пектин для набухания, чтобы уже утром вовсю крутить рулеты.  И вот в этом нашем дружном коллективе уже с утра, за традиционной чашкой кофе, можно было безошибочно прочитать, кто и с какой ноги сегодня встал.   

Наш утренний кофе с густой сгущенкой и свежайшими, еще теплыми эклерами — это была своего рода священная утренняя молитва перед боем.   После нее день стремительно набирал обороты, и работа закипала.

— Тоня! Посмотри, сколько варенья осталось? — обратилась к своей напарнице раскрасневшаяся от жара печи Галина, с трудом вытаскивая бадью из укромного места. 

Тоня по характеру была настоящий «огонь».   Властный голос, резкие, рубящие жесты, а уж умения жестко отстоять свои позиции ей было не занимать.   Она обвела своим колючим, пронзительным взглядом цех, и затылком почувствовали этот взгляд даже те, кто стоял спиной к сборке рулетов.

— Ворюги! — смачно выпалила Тоня, обнаружив полупустую бадью.  Не теряя секунды, она набрала ведро воды прямо из-под крана, бахнула туда еще пектина для набухания, чтобы восстановить объём, и с особой, яростной злостью принялась за работу.   Примерно так, весело и с характером, начинался каждый наш рабочий день.  Тогда на Ленинградском шоссе в Таллинне сформировался целый узел из заводов-кормильцев.   Между рабочими беспрерывно курсировал живой, отлаженный бартер. 

 Конечно, всё было в пределах разумного — столько, сколько обычный рабочий мог унести для своей семьи.   Ведь на заводе была строгая проходная, нас проверяли, а начальство и вовсе частенько устраивало нам «шмоны» с привлечением ОБХСС.

  Может, начальство и вывозило продукцию тоннами — об этом мне не известно, но мы, простые рабочие, действовали аккуратно.

Прямо на развозках мы понемногу обменивались продукцией с соседним рыбокомбинатом: к нам шла свежая рыба, а от нас — пышный хлеб и сладкие рулеты. Чуть дальше располагался завод-холодильник, и в жаркое лето мы умудрялись менять наши пирожные на прохладное мороженое для детей.   Жизнь кипела, этот народный конвейер взаимовыручки работал как часы.  Но именно в эту смену привычный ритм нашего рулетного королевства оборвался...
При нашем цехе работали две посудомойки:
Лена — женщина крупного телосложения с неописуемым, тяжелым взглядом, и баба Маня — щупленькая, юркая, невероятно юморная, с маленькими бегающими глазками.

Баба Маня успевала везде и знала всё обо всех.  Где-то около десяти часов утра в цех буквально влетела баба Маня. Взгляд её обычно хитрых глаз был рассеянным и испуганным.

— Всё! Всё! Господи, что же теперь будет-то? — запричитала она с порога.

Бригада тут же отложила работу.   Все замерли, сконцентрировав бдительные взгляды на вестнице. 

— Девочки-целочки! Брежнев умер! — на одном дыхании выпалила баба Маня. 

Это известие в один момент парализовало цех.   Люди застыли, и только огромная печь не переставала дышать своим горячим паром, раскаляя и без того наэлектризованную до предела атмосферу.   

«Что будет? Что нас ждет впереди?» — немым вопросом читалось в глазах каждого кондитера.   Руки у девчат заметно задрожали.

— Как жили — так жить больше не будем, это точно, — непривычно тихо успокоила коллектив Тоня-«Огонь», мгновенно сменив свой утренний гнев на милость перед лицом общей беды. 

 В этот момент крупная баба Лена тяжелой походкой прошла мимо нас в сторону раздевалки. На ходу она как-то особенно бережно придерживала руками что-то объемное под своим передником.   Время-то уже плавно приближалось к обеду... Для нас это был отличный, понятный без слов знак: несмотря ни на какие исторические потрясения, жизнь и её негласные законы продолжаются!
Так мы и работали в тот день — горевали всем коллективом. Цех продолжал функционировать в привычном режиме: шумели печи, крутились мощные взбивальные машины, вот только люди непривычно молчали.

Эту общую трагедию и страх перед неизвестным будущим каждый переживал глубоко по-своему.
В конце тяжелого рабочего дня все снова потянулись в раздевалку.   Сюда стекались работники со всего завода: из тортового, пирожного, из кексового и щербетного цехов. Атмосфера была гнетущей. Кто-то уже сидел переодетый, так и не выпуская из рук свою сумку.   Кто-то, воровато оглядываясь, поспешно прятал на себе честно сбонженный кусок бисквита или пачку масла.   Страх перед будущим теперь смешивался с вполне приземленным, ежесменным страхом.   Главный вопрос:

 «Кто сегодня дежурит на проходной?» — невидимо висел в воздухе.

Но вот дверь с шумом распахнулась, и в проёме снова показалась баба Маня.   Она окинула притихших, напряженных кондитеров своим рассеянным, но понимающим взглядом и вдруг звонко выдала:

— Ну что, куда едем, девочки?! И это был тот самый великий момент, когда одна простая женщина своим юмором мгновенно вдохнула в испуганных людей веру в то, что всё будет хорошо.   Эта фраза была паролем: она означала, что на контроле стоят «все свои», шмона не будет и можно спокойно идти домой.

Выходили с территории завода группами, робко ступая по ноябрьской таллиннской грязи.   И вдруг кто-то тихонько запел, а остальные подхватили знакомые строки из старого кинофильма:

«И за-а-водская проходная, что в люди вывела меня...».

Уставшие и от страшных государственных новостей, и от тяжелой физической работы, люди проходили мимо контроля, и у каждого словно открывалось второе дыхание.

Мы выстояли эту смену.
Жизнь продолжалась.

 Продолжение тут: