Белый бульдог

Зал суда округа Сан-Франциско пахнет плесенью и печалью. Деревянные панели, которые помнят ещё золотую лихорадку, и стекло в окнах такое мутное, что, кажется, даже солнце не хочет смотреть на то, что творится внутри.
Я сидел за столом защиты и устало смотрел на своего подзащитного.
Полли – а его полное имя было Пол Эдвард Лоури, но никто, включая собственную мать, не называл его иначе – сидел рядом и ковырял пальцем дырку в собственном свитере. Свитер был грязно-серым, с катышками, и выглядел так, будто его носили ещё до войны. Может, так оно и было.
– Полли, – прошептал я. – Слушай меня внимательно. Сейчас прокурор спросит, чем ты занимался до ареста. Скажи ему про бейсбол.
Полли поднял на меня мутные глаза с такими расширенными зрачками, что в них можно было утонуть.
– Какой бейсбол, Майк?
– Которым ты занимался. Вспомни. Всю старшую школу. Грамоты, кубки, вся эта хрень.
– А, это, – он зевнул. – Так я бросил.
– Мне плевать, что ты бросил. Ты занимался. Имел достижения. Это показывает дисциплину. И старика своего вспомни. Как ты за ним ухаживал.
– Он умер.
– Я знаю, что он умер, Полли. Но ты за ним ухаживал. Два года. Это показывает... – я запнулся, подыскивая слово, которое не звучало бы как полное дерьмо, – ответственность.
Полли посмотрел на меня с таким выражением, будто я предложил ему прочитать лекцию по квантовой физике на китайском.
– Майк, я ему пиво покупал и сидел с ним, когда «Силверс» играли. Это уход?
Господь свидетель, я пытался. Судья Уиттакер – старый хрыч с лицом, которое могло остановить часы, явно терял терпение. Прокурор, молодой выскочка по фамилии Фарбер, строил из себя Бэтмена, хотя сам наверняка нюхал кокс в колледже.
Дело было простым, как удар тупым предметом. Полли остановили за бродяжничество, нашли в кармане три пакетика с метом. Чистое хранение. Ни сбыта, ни намерений. По закону можно было выторговать года два, может, условно, если бы Полли не был таким...
– Идиотом? – закончил за меня Полли, когда я снова попытался объяснить ему важность хорошего впечатления в зале суда.
– Я этого не говорил.
– Я тупой, Майк. Я знаю. Матушка говорила, что я родился с пустой головой, и за всю жизнь туда ничего не залетело.
– В твоей голове залетело достаточно, чтобы ты оказался здесь, – огрызнулся я. – Теперь помолчи и дай мне работать.
Фарбер огласил заключения эксперта. Это метамфетамин. Вряд ли у кого-нибудь в этом зале было сомнение, что это не пыльца грёбаной феи. Затем допросили полицейского. Полицейский сказал, что Полли вёл себя подозрительно. Дальше вызвали понятых. Понятые подтвердили, что пакетики были, и они их видели.
Защита, в смысле я, задал каждому по паре вопросов, больше для порядка, чем для дела. Эксперт не знал из одной ли партии был мет. Полицейский признал, что Полли не сопротивлялся. Понятые согласились, что пакетики были маленькие.
А потом выступил сам Полли.
Я предупреждал его. Я просил. Я умолял. Я сказал: «Сиди тихо, как мышь, и дай мне самому участвовать в прениях».
Полли кивнул. И через минуту уже стоял у трибуны и вещал судье:
– Ваша честь, эти наркотики мне подбросили!
Я закрыл лицо рукой.
– Кто подбросил?
– Не знаю.
– То есть вы не знаете, кто вам подбросил наркотики, но утверждаете, что их подбросили?
– Ну да.
– На каком основании?
– Потому что я бы не стал таскать их в левом кармане.
– А в каком бы вы стали?
– В правом. Я всегда ношу вещи в правом кармане.
Судья Уиттакер так долго смотрел на Полли, что я испугался – старик решил спустить на него всех собак. Но вместо этого он медленно выдохнул, повернулся ко мне и сказал:
– Мистер Лозье, может быть, вам нужен небольшой перерыв для согласования позиции с клиентом? – Было видно, что он уже всё решил.
– Ваша честь, – начал я, – мистер Лоури...
– Четыре года, – перебил судья. – Мистер Лоури отправляется в распоряжение системы исправительных учреждений штата Калифорния. Следующий.
Я не поверил своим ушам. За хранение? Четыре года? Это же грабёж средь бела дня! Но Уиттакер уже стучал молотком, и Полли уводили судебные приставы, а он обернулся и крикнул мне с таким довольным лицом, будто только что выиграл в лотерею:
– Майк! Я же говорил, что они ничего не докажут!
Занавес.

Я вышел из здания суда. Дождь кончился, но небо всё равно было серым, как мой костюм. Как моя жизнь. Как моё будущее.
Машина завелась с третьей попытки. Я доехал до дома, как в тумане. Мысли в голове крутились, как стиральная машина, в которую засунули пригоршню гаек. Твою мать, Полли! Четыре года! Безобидный торчок, который был чуть теплей говна. Он не выдержит и месяца. Его жопу разорвут на британский флаг в первую же ночь. Всё-таки некоторые люди делают всё, чтобы не дать себя защищать.
Иногда мне казалось, что с такой фамилией, как Лозье, не выигрывают дела. Только проигрывают. Loser. Лузер. Сраный неудачник. Слово, которое преследует тебя от рождения до самой глубокой могилы.
Я припарковался. Вылез. Надо было купить выпить, дома оставалась только пол бутылки бурбона, а этого на сегодня явно не хватит. Но сначала – в квартиру. Переодеться. Смыть с себя запах суда и собственного бессилия.
И тут я его увидел.
Белый бульдог сидел у подъезда, под козырьком, и смотрел на мир с такой вселенской печалью, что я на секунду замедлил шаг. Он был не просто белым. Он был когда-то белым, а теперь – цветом кофе с большим количеством сливок, которые уже начали сворачиваться. Грязь. Шрамы. Ссадина над левым глазом, ещё свежая, розовая, как у старого боксёра после неудачного матча.
Пёс был худым. Ребра проступали сквозь короткую шерсть, как клавиши расстроенного пианино. Шея – слишком тонкая для такой большой головы. Но в нём было что-то. Какая-то стать. Он сидел прямо, не скуля, не попрошайничая, а просто ждал. Будто знал, что кто-то должен прийти. Или будто уже понял, что никто не придёт, но слишком горд, чтобы это показывать.
Я прошёл мимо.
Через пару шагов остановился.
– У меня нет ничего для тебя, – сказал я, не оборачиваясь. – Ни еды. Ни сил. Ни желания.
Пёс молчал. Что ему ещё оставалось?
Я пошёл дальше. Поднялся на третий этаж. Открыл дверь своей квартиры и сразу почувствовал тот самый запах – застоявшегося воздуха, старого табака и одиночества. В прихожей валялись газеты трёхдневной давности. Грязные стаканы в кухонной раковине. В гостиной – потёртое кресло, в котором я спал чаще, чем в кровати.
Квартира была старой. Дорогой когда-то, но теперь просто запущенной. Паркет, который давно не видел мастики. Стенные панели, покрытые слоем краски в четыре оттенка белого. Камин, который не топили уже несколько лет. Но среди этого упадка стояли вещи, которые стоили целого состояния: антикварный письменный стол красного дерева, бронзовые канделябры на каминной полке, французские чаши восемнадцатого века в серванте. Всё это принадлежало матери. И всё это я когда-нибудь продам, чтобы пропить последние штаны. Но пока – стояло. Как в музее. Как память о человеке, который верил, что из меня выйдет толк.
Я налил себе бурбона. Выпил. Потом ещё.
В холодильнике была только початая банка сардин и бутылка молока, которое прокисло ещё вчера. Сигареты кончились. Чёрт.
Я набросил плащ и снова вышел на улицу. Спустился по лестнице и вышел, стараясь не смотреть на пса. Но, проходя мимо, всё равно скосил глаза.
Бульдог был на том же месте. В той же позе. Он даже не повернул голову. Только глаза проводили меня. Тёмные влажные бульдожьи глаза, которые видели слишком много дерьма, чтобы удивляться очередному мудаку, проходящему мимо.

На углу, в двадцати шагах от моего подъезда, находилась лавка старого мистера Чена. Мистер Чен был китайцем из тех, что в Сан-Франциско приехали ещё в прошлом веке. Лет ему было под девяносто, но он каждый день открывал свою лавку в семь утра и закрывал в одиннадцать вечера, семь дней в неделю. На вопрос, зачем ему это, он отвечал всегда одинаково:
– Если перестать работать, дух уходит из тела. А я пока не готов испустить дух.
Когда я вошёл, мистер Чен сидел за прилавком и читал газету на китайском. Поднял глаза, увидел меня, и его лицо расплылось в беззубой улыбке.
– А, мистер Лоуз-и-ер! – сказал он. Буква «р» у него не получалась, и моя фамилия превращалась в нечто среднее между «лузером» и «лоузи». Что, впрочем, было близко к истине. – Опять ночью не спали? Лицо красный, как вобла.
– Вобла не красная, мистер Чен. Вобла серая.
– Тогда как свёкла, – поправился он. – Свёклу вы будете?
– Нет, мистер Чен, спасибо. Две пачки «Кэмэла» без фильтра.
Он зашуршал за спиной, достал сигареты, положил на прилавок. Посмотрев на меня внимательно, добавил:
– И сосисок? У меня есть хороший сосиски.
– Я не голоден.
– Не для вас, – мистер Чен кивнул куда-то в сторону улицы. – Для вашего новый друг. Я видел у подъезда. Скучно сидит. Ждать кого-то.
Я хотел сказать, что это не мой друг. Что у меня нет друзей. Что я даже врагов почти не нажил, потому что для этого нужно как-то взаимодействовать с миром, а я предпочитаю сидеть в своей квартире и пить бурбон, пока не отключусь, но вместо этого я сказал:
– Дайте пару пачек. И сосиски.
Мистер Чен улыбнулся. – Три доллара шестьдесят центов.
Я расплатился, взял пакет и вышел.
На улице уже темнело. Фонари ещё не зажгли, и тени сгущались между домами, как чернила, расплывающиеся по мокрой бумаге. Бульдог всё ещё был на том же месте. Теперь он лежал, положив голову на лапы, и, казалось, спал. Но когда я подошёл, его уши дрогнули. Глаза открылись. Он посмотрел на меня и медленно, очень медленно, вильнул хвостом. Один раз. Будто из вежливости. Будто помнил, что так положено, когда кто-то подходит.
Я сел на корточки в двух шагах от него. Достал пачку сосисок. Открыл.
– Не знаю, можно ли тебе это, – сказал я. – Но больше у меня ничего нет. А судя по твоим рёбрам, ты не в том положении, чтобы привередничать.
Я положил одну сосиску на асфальт и отодвинулся.
Бульдог посмотрел на сосиску. Потом на меня. И снова на сосиску. И только после этого, с достоинством, которому позавидовал бы британский лорд, он медленно поднялся, подошёл к угощению, взял его аккуратно, почти нежно, и съел в три жевка. После чего отступил на шаг и снова посмотрел на меня. Не попрошайничал. Не скулил. Просто ждал.
Я выложил вторую сосиску. Третью. На четвёртой он уже жевал не так торопливо, а на пятой замедлился, будто вспомнил, что это неприлично – есть быстро, когда кто-то смотрит.
– Ты кто такой? – спросил я. – Бродяга? Или сбежал от хозяев?
Бульдог моргнул.
Я присмотрелся к его ошейнику. Кожаный, недешевый, хоть и потрёпанный. На ошейнике висела медная бирка. Я протянул руку. Пёс позволил. Я прочитал гравировку: «Бутч».
– Бутч, – повторил я. – Звучит как имя мордоворота. Или циркового борца. Ты, конечно, похож на того и на другого, но в тебе есть... как бы это сказать...
Бутч вздохнул. Полной грудью, как человек. И в этом вздохе было столько усталости и покорности судьбе, что я вдруг почувствовал себя понятым. Может, потому что сам так вздыхал каждое утро, когда открывал глаза и понимал, что придётся прожить ещё один день.
Я погладил его по голове. Шерсть была жёсткой, под ней – горячая кожа, а под кожей – кость, которая чувствовалась слишком отчётливо. Бутч закрыл глаза и наклонил голову. Совсем чуть-чуть. Будто хотел показать, что ему приятно, но не более того – не хватать же руку, не лизать её, как какой-нибудь дворовый пёс.
– Знаешь, – сказал я, – Моя мама порой говорила: "Les miserables doivent rester ensemble". Несчастные должны держаться вместе. Я думал, это всё французская чушь. Но, чёрт возьми, Бутч... ты выглядишь как самый несчастный пёс в Сан-Франциско. А я – как самый несчастный адвокат. Может, нам есть что друг другу сказать.
Бутч открыл глаза и посмотрел на меня. И в его взгляде не было ни благодарности, ни надежды. Было что-то другое. Тихое. Усталое. Какое-то «да, я согласен, но давай без сантиментов, ладно?».
– Пошли, – сказал я. – У нас есть бурбон и есть диван. Диван старый и продавленный, но если ты аристократ, то должен уметь спать везде. Я, например, умею.
Я пошёл к подъезду. Через три шага я услышал цоканье когтей по асфальту. Бутч шёл за мной, держась на шаг позади. Не рядом. Как полагается в свите.

В квартире я постелил ему в углу гостиной старую фланелевую простыню, которую нашёл в шкафу. Положил сверху подушку, которую когда-то стибрил из мотеля. Бутч обошёл лежанку по кругу, принюхался и улёгся с такой грацией, будто это был не угол в пропахшей табаком комнате, а президентский люкс в «Фэрмонте».
Я налил себе бурбон. Закурил. Посмотрел на пса.
– Может, и тебе плеснуть? – спросил я.
Бутч не ответил. Я взял миску, нацедил туда немного бурбона и поставил рядом с его мордой.
Пёс принюхался. Чихнул. Осторожно, кончиком языка, попробовал.
– Горько? – спросил я. – Это жизнь, Бутч. Она горькая. Но если пить её каждый день, привыкаешь.
Я упал в кресло. Затянулся. Выдохнул дым в потолок, где лепнина изображала ангелов, которые давно уже сбежали от такого жильца.
– Мать меня воспитывала, как аристократа, Бутч. Ты бы видел. Французский с пелёнок. Этикет. Шахматы. Латынь. Я в восьмом классе Вергилия в оригинале читал. Представляешь? А другие пацаны в это время травку курили и девок щупали. Я тоже хотел. Но мать... Она была железная. "Мишель, – говорила она, – ты Лозье. Твой прапрапрадед пересек Атлантику на шхуне, когда это было сродни полёту на Луну. И стал губернатором Маврикия. Губернатором, слышишь? Et pas de la merde sur un baton".
Я затянулся. Бутч положил голову на лапы. Слушал. Может, из вежливости. Может, правда было интересно.
– Я верил ей, – сказал я. – Закончил Стэнфорд c отличием. Работал в хорошей фирме, Корпоративное право. У меня были клиенты в роллс-ройсах. А я был молодой, красивый, умный. Мать говорила: "Теперь ты на коне, Мишель. Не слезай".
Я допил бурбон. Налил ещё. Рука дрожала уже с утра, но сейчас дрожь усилилась. Не от похмелья. От воспоминаний.
– Она умерла. Рак. Сгорела за четыре месяца. Я сидел с ней в больнице и каждый день смотрел, как она становится всё меньше. А после смерти я узнал, что она всё состояние просадила на мою учёбу и на это лечение. Ни цента не осталось. Клиенты ушли, потому что без капитала матери я уже был не мистер Лозье из «Берковиц, Крамб и партнёры», а просто Мишель с пустыми карманами. Жена – да, была и жена – ушла через полгода. Сказала, что не хочет жить с неудачником. С loser.
Я усмехнулся. – Losier. Понимаешь? L-o-s-i-e-r. Фамилия, которая звучит как проклятие. Как приговор. Ни один жирный клиент не наберёт номер в справочнике рядом с такой фамилией. Я хотел сменить её. На Моретти. Или Смит. Но перед смертью мать заставила пообещать... Ты понимаешь? Заставила. Своими слабыми, больными руками взяла меня за щёки, посмотрела в глаза и сказала: "Ты Лозье, Мишель. Твои предки не прятались от своих имён. И ты не прячься. Будь мужчиной". И я пообещал. Вот так. Пообещал умирающей женщине, что всю жизнь буду ходить со своей неудачливой фамилией.
Я докурил. Потушил бычок в пепельнице, которая была переполнена.
– А теперь... Теперь я государственный защитник. Защищаю Полли с метом, которые получают четыре лет за хранение, потому что я мудак, не умеющий говорить с судьями. Защищаю Чарли Брауна, которого жарят как поросёнка, и даже если он убил тех двоих... чёрт, Бутч, не в этом дело. Дело в том, что я мог бы сделать больше. Должен был. Но я только пью и смотрю, как люди, которых я должен спасать, сгорают в аду по моей вине.
Бутч зевнул. Не от скуки. Скорее – от сочувствия, которое не знало, как себя выразить.
– Ладно, – сказал я. – Хватит этих соплей. Спать.
Я встал. Но пошатнулся и рухнул обратно в кресло. Здесь и так было нормально. Здесь я спал уже полгода.
Перед тем как закрыть глаза, я посмотрел на Бутча. Он уже устроился на своей лежанке, свернувшись калачиком, но не спал – следил за мной одним открытым глазом.
– Я завтра же найду твоих хозяев, – сказал я. – Обещаю.
Пёс моргнул. Я провалился в сон.

Проснулся я от того, что кто-то дышал мне в лицо.
Я открыл глаза и увидел нос Бутча в двух дюймах от своего носа. Пёс стоял на задних лапах, положив передние мне на колени, и тяжело, с присвистом, вдыхал воздух. В его глазах было что-то, что я сначала принял за голод. Но нет. Он не просил есть. Он смотрел на меня так, будто ждал чего-то. Будто знал, что я должен что-то сделать. Что-то важное.
– Чего тебе? – прохрипел я. Голос с похмелья был как наждак. Горло саднило.
Бутч тявкнул. Один раз. Тихо, но настойчиво. Спрыгнул с меня, подошёл к двери и снова посмотрел на меня.
– Гулять? – спросил я. – Сейчас. Дай прийти в себя.
Я кое-как поднялся. В голове гудело, будто там поселилась целая пасека. Сходил в туалет, плеснул в лицо ледяной воды – водопроводная в этом доме всегда была холодной, даже летом. Посмотрел в зеркало. Из зеркала на меня смотрел мужик лет сорока, с небритым лицом, опухшими веками и вчерашним галстуком, который сполз набок. Я был похож на труп, который забыли похоронить.
– Хорош, – сказал я себе. – Картинка для журнала "Успешный адвокат".
Бутч снова тявкнул. Требовательнее.
– Иду, иду.
Я хотел смастерить по-быстрому поводок, но бросил это дело. Бутч не выглядел псом, который сбежит. Он выглядел как существо, которое само решает, куда идти.
Мы вышли на улицу. Утро было серым. Влажным. Небо висело низко, будто собиралось упасть на голову. Бутч шёл рядом. Только один раз остановился, чтобы принюхаться к старому пятну масла на асфальте, и сразу пошёл дальше.
Я хотел свернуть в парк, но Бутч направился в другую сторону. К солнечной стороне улицы. К свету. Мы шли молча. Бутч обнюхивал столбы и кусты, иногда останавливался, чтобы посмотреть на пролетающую птицу или на машину, которая проезжала слишком шумно. Я курил одну за другой и думал о Полли. О Чарли. О матери.
На обратном пути, когда мы зашли в подъезд, я остановился на лестнице, чтобы поправить ботинок. Бутч терпеливо ждал, положив голову на мою ногу. И в этот момент я заметил.
Его ухо.
Левое. С внутренней стороны. Там, где кожа совсем голая, виднелась татуировка. Клеймо. Чёткие, аккуратные цифры, выбитые профессиональной машинкой. Я прищурился. Наклонился ближе.
3-12-17
У меня перехватило дыхание.
Я выпрямился, как ошпаренный. Посмотрел на Бутча. Пёс смотрел в ответ своими умными влажными глазами, и в них не было ни удивления, ни вины. Только спокойствие. Будто он знал всё это время.
Мои руки затряслись – не от похмелья. Я достал бумажник. Из потайного отделения, куда я засунул её в день казни Чарли, вынул мятую, пропахшую табаком бумажку.
3-12-17-2-2-10-2-7-7-11
Я провёл пальцем по цифрам на бумажке. Потом по клейму на ухе Бутча.
– Чёрт, – прошептал я. – Чёрт, чёрт, чёрт.
Бутч чихнул. И сел, продолжая смотреть на меня.
Я выскочил на улицу. Рванул к телефонной будке на углу. Залез в карман, нашарил мелочь. Руки дрожали так, что монетки падали на асфальт.
– Возьми себя в руки, Лозье, – сказал я вслух.
Собрал монеты. Залез в будку. Набрал номер.
Не номер. Пять цифр. Следующие пять цифр после тройки-двенадцати-семнадцати. Получился шестизначный номер Сан-Франциско.
2-2-1-0-2-7
Гудок. Ещё один. Затем щелчок.
– Алло? – женский голос. Молодой. Встревоженный.
– Мэм, – сказал я. – Извините за беспокойство. Вы не теряли собаку? Белого бульдога?
На том конце провода повисла тишина. Такая долгая, что я подумал – отключились.
– Алло?

– Вы нашли Бутча? – голос дрожал. Дрожал так, как дрожит, когда что-то теряешь, а потом находишь. – Вы нашли моего Бутча?
– Да, мэм. Я нашёл его. Он... он у меня. С ним всё в порядке. Немного худой, пара царапин, но в целом...
– Где вы? Я приеду. Я сейчас же приеду.
Я продиктовал адрес. Спросил на автомате:
– Мэм, а где вы живёте? Чтобы я понимал, как вас найти, если что...
– Вермонт-стрит, – сказала она. – Дом семь. Квартира одиннадцать.
Я закрыл глаза.
Семь. Одиннадцать.
Цифры сошлись. Все до единой.
– Я привезу его, – сказал я. – Через час.

Я положил трубку и вышел из будки. Бутч сидел на тротуаре и ждал меня. Его морда была спокойной. Только в глазах, в этих глубоких влажных бульдожьих глазах, светилось что-то, что я мог назвать только одним словом.
Надежда.
– Пошли, Бутч, – сказал я. – У нас есть адрес.
Пёс встал. Вильнул хвостом. И пошёл за мной к машине, которая, впервые за несколько лет, завелась с пол-оборота.
Я сел за руль. Бутч устроился на пассажирском сиденье и положил голову мне на колено, пока я выруливал со стоянки.
– Чарли, – сказал я, обращаясь в пустоту. – Что ты натворил? Откуда ты знал эту женщину? И зачем всё это мне?
Никто не ответил.
Начался дождь. Мелкий, противный, как совесть. Дворники скрипели по стеклу, размазывая капли в серые полосы. Бутч зевнул и закрыл глаза.
Я нажал на газ и повёз пса по адресу, который, как я начинал подозревать, должен был либо всё объяснить, либо окончательно меня уничтожить.
В Сан-Франциско, как и в жизни, третьего не дано.

...to be continued...