Свежо...

Когда на худсовете директор «Мосфильма» выносит вердикт будущей картине Егора Мячина, он произносит всего одно слово: «Свежо». Для съемочной группы это триумф. Для зрителей, пересматривающих сериал из года в год, это — идеальный маркер самой «Оттепели» Валерия Тодоровского. Но если включить занудного историка и присмотреться к кадру, становится ясно: перед нами не хроника 1961 года, а изящный, глянцевый миф. Сказка о том, какими шестидесятые не были, но какими мы очень хотим их помнить.

Начнем с быта, в котором герои сериала чувствуют себя достаточно раскованно. Когда Хрусталёв буднично сообщает дочери, что снимает квартиру, просыпается внутренний скептик: В СССР не было рынка недвижимости. Но законный статус «поднайма» существовал, и элита «Мосфильма» вполне могла себе позволить отдавать 30–40 рублей в месяц за неофициальную аренду.

В чем Тодоровский точно дал шику, так это в свободе нравов. Герои сходятся, расходятся и изменяют с легкостью современных обитателей Патриарших прудов. Да и курит Виктор не банальную «Яву», а французские Gauloises. Смолить их пачками в Москве 1961 года, до расцвета магазинов «Березка», было так же реально, как слетать на Марс. Скептики могут возразить: но ведь в СССР уже выпускались свои сигареты с фильтром — например, знаменитая космическая «Лайка» или воспетая Деточкиным марка «Друг». Но советский фильтр 60-х часто представлял собой обычную бумажную «гармошку», которая моментально размокала от слюны, а сам табак в пачках отсыревал так, что его приходилось предварительно разминать пальцами или сушить.

Впрочем, само повальное курение в кадре — стопроцентная правда жизни. Начало шестидесятых — эпоха тотального табачного культа, когда сигарета была главным аксессуаром. Курили в купе, в кафе, на заседаниях худсоветов и в кабинетах директоров, не заботясь о Минздраве. Тодоровский лишь эстетизировал эту привычку.

Вслед за сигаретным дымом авторы расцвечивают и сам гардероб эпохи. Художники по костюмам одели героинь «Оттепели» в стильные платья с осиными талиями и пышными юбками. Актрисы выглядят так, будто сошли со страниц французского Vogue. Вот только в реальной Москве 1961 года этот силуэт был штучным, почти недосягаемым товаром для жен дипломатов и звезд первой величины. Советская легкая промышленность плелась позади европейской моды. Москвичка начала шестидесятых одевалась куда прозаичнее: ткани были плотными, тяжелыми и практичными, преобладали приглушенные, серо-коричневые тона, а крой пальто и летних ситцевых платьев смотрелся подчеркнуто типовым. 

Настоящие советские операторы той поры (вроде великого Сергея Урусевского) одевались достаточно практично, особенно в экспедициях. Хрусталёв же всегда при параде: накрахмаленная белая рубашка, обязательный галстук, даже когда снимает проезд поезда снизу.  Хотя и сам он существует в достаточно условном, выдуманном мире.

В кадре кинопрожекторов хватает: и в павильоне, и на натуре. Исторически это чистая правда: советская пленка «Свема» была настолько капризной, что без подсветки лица актеров под ярким солнцем превращались в черные пятна.  В 1961 году внутри этих прожекторов (киношники звали их «дигами» или «углями») горела настоящая сварочная дуга между двумя угольными стержнями. Эти угли сводили маховиками, пока прибор трещал, шипел и испускал едкий белый дым. 

Что касается мордобоя на съёмочной площадке, то эти эпизоды — чистые художественные условности и допущения. Для молодого дебютанта Мячина, подравшегося с оператором, драка означала бы конец режиссерской карьеры. А скрыть этот факт при присутствии большого количества свидетелей точно бы не получилось.

В глазах руководства студии и парткома режиссер — это прежде всего руководитель, «командир производства», отвечающий за дисциплину. Если он не умеет держать себя в руках и бросается с кулаками на ключевого сотрудника, значит, он профнепригоден как управленец.

Мячина с треском отстранили бы от руководства картиной в течение суток. Фильм передали бы другому, более опытному и психологически стабильному режиссеру, а самого Егора отправили в ассистенты или вовсе уволили со студии за хулиганство.
Удар же Хрусталёва по лицу следователю прокуратуры (даже если тот пьян, наговорил лишнего и глубоко вам отвратителен) — это не просто драка, а преступление против государственной власти. В Уголовном кодексе РСФСР (как раз обновленном в 1960 г.) за насилие в отношении представителя власти или работника милиции светило до 5 лет лишения свободы.

Тодоровский прекрасно понимал, что в реальности Хрусталёва за такое стёрли бы в порошок. Поэтому в рамках киномифа последствия драки показаны в «лайт-версии». Вместо реального уголовного дела герой получает удар по репутации — обличительную статью в газете, запрет на работу на студии и презрение коллег. С профессиональной точки зрения — обидно и неприятно, но для человека, ударившего прокурорского работника, это фантастическое, сказочное везение.

Могла ли в реальности жена члена Политбюро отправить фильм «Девушка и бригадир» на полку, как это случилось в 11 серии? И да, и нет. У номенклатурных жен не было должностей, но имелся доступ к уху высокопоставленного мужа. Но этот аргумент отпадает, так как прокат картина всё же дают.

И как реквием по призрачной свободе звучит заглавная песня Константина Меладзе в исполнении Паулины Андреевой. Хронологически босса-нова появилась в конце 50-х. Но «Девушка из Ипанемы», как мировой бренд этого стиля вышла только в 1962 году.  Что касаемо самого исполнения, то «Оттепель» записана — с мягким, жирным поп-джазовым басом и томным, интимным полушепотом — это изысканный анахронизм. Советские певицы тех лет пели открытым, академическим голосом «на опоре».
 
И все-таки, когда на экране бегут титры, мы прощаем сериалу все исторические ляпы.  Валерий Тодоровский снял кино не о деталях, а об ощущениях. О том коротком моменте в истории страны, когда казалось, что дышать стало легче, а впереди — только бесконечная счастливая жизнь и новые фильмы. И пусть этот 1961 год существовал только на экранах и в воспоминаниях наших родителей. Но снято действительно — свежо.