Мрачная тоска

В уездном городе Г., затерянном между дремучими мхами и бесконечными казёнными лесами, вечер тянулся медленно, как патока.
Небо над собором окрасилось в цвет переспелой клубники.
На веранде дома коллежского регистратора А. Н. П. пахло липовым цветом, самоваром и сыростью от недалекого пруда.

А. Н., человек с лицом выстиранным и благонамеренным, сидел в халате, разглядывал муху, увязшую в ежевичном варенье.
Напротив него, подперев щёку пухлым кулачком, сидела его супруга, М. Ф. — женщина чувств возвышенных, воспитанная на французских романах и домашних настойках.

Вдруг А. Н. отставил стакан, благоговейно вытер усы платком и, устремив взор куда-то поверх забора, в сторону темнеющего леса, тихо спросил:
— Дорогая… А ты когда-нибудь видела худого слона или бегемота?
М. Ф. вздрогнула. В её карих глазах отразилось лёгкое беспокойство — не перегрелся ли супруг на дневном заседании комитета.
— Помилуй, — вздохнула она, крестя рот. — Что за фантазии на ночь глядя? Откуда в наших краях слоны? Разве что у покойного князя в зверинце, да и тот, сказывают, объелся казённого овса и околел. И к чему им быть худыми?
Зверь диковинный, ему по чину положено быть тучным, для пущего почтения.
— Вот и я так мыслил, — меланхолично продолжал П., барабаня пальцами по скатерти. — Природа, создавая сии колоссы, положила им предел в весах и мерах. Но человек, душенька моя, есть существо, способное упразднить даже законы природы ради личной выгоды.

А дело, между тем, имело подоплёку самую фантастическую.
За неделю до этого разговора через городские заставы Г., скрипя несмазанными колёсами, въехал бродячий балаган.
Возглавлял его некий Herr Клосс — немец с длинным, как у цапли, носом, в полинялом фраке и цилиндре, из-под которого выбивались клочья седых, словно мох, волос.
Herr Клосс не улыбался. Он вёз с собой огромную фуру, обтянутую чёрными рогожами, из-под которых доносилось тяжёлое, утробное сопение.

В фуре обретался слон по имени Ганс. Но это был не тот слон, о котором пишут на вывесках местных лавок.
«Зверь сей, — как доносил позже квартальный надзиратель О. начальству, — имеет вид изнурённый и к бунту не склонный.
Рёбра его явственны, словно обручи на пустой бочке, а кожа висит складками, наподобие старого судейского сюртука».

Herr Клосс, явившись в городскую управу за разрешением на показ, предстал перед городничим.
— Мой слон, — сказал немец с глухим, замогильным акцентом, — есть жертва страшного заклятия. В Чёрном лесу, под Берлином, мы перешли дорогу старой ведьме. Она прокляла Ганса. С тех пор он не может насытиться земной пищей.
Ест золото, но худеет. Ест сено, и оно превращается в пепел в его утробе.
Он тает, как свеча!

Городничий, человек тёртый, про заклятие слушал вежливо, но в карман немца заглянул. Золота там не оказалось. Тогда городничий рассудил по-местному:
— Проклятие — это по духовной части, нам не ведомо.
А вот за нахождение крупного скота на площадях платить извольте.
И кормить зверя предписываю строго по смете — как арестанта.

Балаган встал на рыночной площади. Жители Г., отложив сплетни, повалили смотреть на худого слона.
Зрелище было поистине не для слабонервных. Ганс стоял посреди загона.
Его серые, костлявые бока ходили ходуном. Огромные уши, похожие на увядшие лопухи, бессильно свисали. Но страшнее всего были его глаза — человеческие, полные тихой грусти и какого-то древнего, лесного всезнания.

Судейский чиновник, глядя на слона, вдруг умилился и вспомнил, как в прошлом году утаил двести рублей из дорожного фонда. Глядя на пустые рёбра Ганса, он устыдился, пришёл домой, заперся, и горько плакал.
Подьячий из земского суда, посмотрев на хобот, напоминавший высохшую змею, вдруг осознал тщетность бытия, выпил штоф водки и записался в монахи.
Слон действовал на обывателей как живая, ходячая совесть, истощённая местным климатом.

А Herr Клосс ходил вокруг с медной тарелкой и кричал:
— О, почтенные господа! Пожертвуйте на пропитание духа! Слон тает!
Скоро останется одна тень!

Но горожане, хоть и плакали от умиления, копейки бросали неохотно.
«Ежели он от проклятия худеет, — резонно мыслили, — так зачем же переводить овёс? Против ведьмы не попрёшь, а копейка рубль бережёт».

И вот, в ночь после чаепития на веранде, А. Н. не спалось.
В саду кричала выпь, луна светила так ярко и бело, словно её вымыли с мылом.
Вдруг забор сада жалобно хрустнул. Послышался глухой, тяжёлый шаг, от которого зазвенели рюмки в серванте. А. Н. накинул халат и вышел на крыльцо.
На его ухоженной клумбе с цветами стоял слон Ганс.
Лунный свет прорезал его насквозь — П. поклялся бы, что видел сквозь слоновье брюхо соседскую баню. Зверь был тощ до прозрачности. На его спине, скрестив ноги, сидел Herr Клосс в своём вечном цилиндре.
— Guten Abend, господин чиновник, — тихо сказал немец. — Мой Ганс пришёл прощаться. В вашем городе слишком много канцелярии и слишком мало чёрного хлеба. Наше проклятие завершается.
— Как же это… — пролепетал П., поправляя очки. — Без паспорта?
Позвольте, а как же сбор в пользу пожарной команды? Вы же не уплатили за неделю постоя!

Слон Ганс повернул к нему свою огромную, исхудавшую голову.
Он посмотрел на А. Н. с такой невыразимой тоской, с какой мелкий клерк смотрит на начальника департамента, отказывающего в прибавке к пенсии. В этом взгляде была вся скорбь мира, вся нелепость провинциальной жизни, где даже экзотическое чудовище обречено на чахотку и диету из крапивы.
Слон тихо вздохнул. Звук был похож на шелест старых бумаг в архиве.

Затем произошло странное: Ганс сделал шаг назад, прямо в тень старой яблони. И… не вышел с другой стороны. Он словно растворился в воздухе, оставив после себя лишь лёгкий запах болота и увядших роз. Herr Клосс исчез вместе с ним, растаяв в лунном сиянии.

Утром на рыночной площади нашли только пустую фуру и старый цилиндр, в котором сидела зелёная жаба. Городничий долго ругался, подозревая, что немец уклонился от налогов посредством колдовства, и приказал объявить слона в розыск по всей губернии.
А. Н. с тех пор переменился. Он не пил больше ежевичного варенья, а по вечерам всё смотрел на забор.
— Что ты там ищешь? — спрашивала М. Ф., кутаясь в шаль.
— Ничего, — отвечал он грустно. — Всё думаю… Ежели даже слоны у нас от здешней жизни становятся прозрачными и уходят в леса, то что же с нашей-то душой со временем станется? Измельчает, усохнет до размеров гербовой марки… и поминай как звали.
И они долго сидели в темноте, слушая, как в дремучем бору за городом воют волки, а может быть — чем чёрт не шутит, пока спит полиция, — тихо и голодно трубит невидимый, свободный слон.