Андре Шенье в русской поэзии

ПРОБЛЕМЫ РЕЦЕПЦИИ: АМЕБЕЙНЫЙ ДИСКУРС, ЭФФЕКТ ЗЕРКАЛЬНОГО ОТРАЖЕНИЯ, ВОПРОСЫ ПЕРЕВОДА.

Введение.

В центре этой статьи находятся элегические стихотворения Андре Шенье в русских переводах. При этом здесь не упоминается хорошо изученный литературоведами и историками литературуры материал, например, отношение А.С. Пушкина к судьбе и поэзии Шенье, который был среди его любимцев из новых французских писателей наряду с Сент-Бёвом, Мериме и Мюссе (Богословский), а выделены менее изученные вопросы русской переводной буколики с античным трагедийным и пасторальным сюжетом, лирико-драматическими элементами, характерными для греческой амебейной песни. Приечательно то, что в русских переводах поэтических диалогов и монологов А. Шенье на античные сюжеты греческие мифологические мотивы своеобразно перекликаются с русскими реалиями и интонациями.

На особую структурно-смысловую и жанровую специфику лирики Шенье, ее близость к античной композиции мимоходом обращали внимание многие литературоведы, но до сих пор амебейный дискурс и амебейная строфика в стиле Шенье не становились предметом специального изучения. Однако уже на этом этапе можно выделить несколько важных аспектов влияния античной амебейи на творчество Шенье, с характерной для нее строфикой и композицией, чередованием реплик и антифоническим параллелизмом, «эллинистическим» способом стихосложения, вопросо-ответной агонной системой и параллельными ритмико-синтаксическими рядами с использованием анафор и эпифор. В лирике Шенье амебейность перешла в категорию лирико-драматического и жанрового приема главным образом в буколическом диалоге со строгой структурой и повторяющимися мифологическими сюжетами и мотивами, часто в свернутом виде, в виде аналогий и сравнений, образно-смысловых параллелей, обусловленных представлением о циклическом развитии природы и внутреннего мира человека.
 
І
Русскому читателю 20-х-40-х гг. ХІХ в., потрясенному судьбой казненного поэта, был не менее интересен этот «другой Шенье» – любитель античности, лирик и нимфоман, «любовник Камилы»:

Partout,  reine ou berg;re, elle est toujours Camille.
Et moi toujours l'amant trop prompt ; s'enflammer,
Qu'elle outrage, qui l'aime et veut toujours l'aimer (;L;GIE XI).

В любовной лирике Шенье Камилла доминирует. Камилла – возлюбленная поэта, к которой он постоянно обращается, но прототип Камиллы не установлен. Возможно, за этим поэтическим именем стоит вымышленный образ-идеал.

Этот «другой Шенье», весьма далекий от политических сюжетов, был автором изысканных буколик и идиллий, певец прелестей деревенской жизни, естественных чувств нимф и пастухов. В амебейных стихотворениях Шенье с «феокритовой силой» оживала природа, возрождались образы «естественных» людей, поэтов и землепашцев, козопасов и пастухов, философствующих, спорящих на самые разные темы. Девушки-пастушки у Шенье своими действиями и словами напоминали светских дам или образованных греческих гетер, были наделены аристократическим достоинством и другими светскими добродетелями, ученостью, поэтичностью и здравым смыслом. В «греческих» стихах Шенье позиционировал себя как последователь философии Гермеса и почитатель «праздников у Гликерии», потому его героини были обучены музыке, пению и танцам, плетению венков и составлению букетов из «цветов любви».

Знакомство Пушкина с лирикой Шенье относят к периоду его пребывания на юге России. В его библиотеке сохранилось первое собрание сочинений Шенье, подготовленное А. де Латушем, которое вышло в 1819 г. В письме к князю Петру Андреевичу Вяземскому от 5 июля 1824 года Пушкин писал из Одессы: «Никто более меня не любит прелестного Andre Chenier. Но он из классиков классик – от него так и несет древней греческой поэзией» (Богословский, с. 41). А в письме к А. А. Бестужеву от 8 февраля 1824 года из Одессы он цитировал строки из стихотворения Шенье «Юная пленница» (La Jeune Captive): «Aux douces loix des vers je pliais les accents / De sa bouche aimable et naive» / «К нежным законам стиха я приноровлял звуки ее милых и невинных уст» (Богословский, с. 45). В послании к П. А. Вяземскому от 13 июля 1825 г. уже из своего имения Михайловское Александр Сергеевич, сообщая о тайной работе над трагедией «Борис Годунов», просит друга, облекая просьбу в шутливую форму, прочитать его стихотворение «Андрей Шенье», намекая на его вольнолюбивый, антитиранический подтекст: «Читал ты моего А. Шенье в темнице? Суди об нем, как езуит – по намерению...» (Богословский, с. 78). — Заглавие стихотворения «А. Шенье в темнице» в собрании стихотворений 1826 г. было
изменено цензурой на «Андрей Шенье». Кроме того из этого стихотворения был изъят  большой отрывок — гимн свободе, который начинался словами: «Приветствую тебя, мое светило!...». Из-за распространения в списках запрещенного цензурой отрывка за Пушкиным был установлен секретный надзор (см. П. Щеголев: «Из жизни и творчества Пушкина», ГИХЛ, 1931, с. 95–126). В этом элегическом стихотворении Александр Сергеевич описал последние дни Шенье, которые приговоренный к смерти поэт провел в заточении в доме св. Лазаря, превращенного якобинцами в тюрьму. Пушкин пишет заметку «Об А. Шенье» (1825), которая является примечанием к стихотворению «Андрей Шенье». Он сочиняет под влиянием любимого французского поэта «Подражания древним» (1820–1821): «Виноград», «Дориде», «Нереида», «Муза»; делает переводы: «Дионея», «Дева», «Приметы», «Близ мест...», «Покров упитанный...» и др.

Под влиянием буколики Шенье в стихах не только А. С. Пушкина, но также Е.А. Баратынского, И.И. Козлова, Д.П. Ознобишина, В.Г. Бенедиктова появляются идиллические, пасторальные темы, оживают образы античных богов и богинь, лесных и речных духов, нимф и дриад. Отсюда сходные мотивы в русской и французской поэзии, мифопоэтические параллели человеческой жизни и природы, многочисленные образы нимф и пастушек, влюбленных пастухов и одухотворенной природы, метафорические сравнения человеческого бытия с опавшим цветком, уносимым ветром листом, увядающим лесом (рощей). Изучение этого аспекта делает полнее и разностороннее не только представление о французском поэте, но и объясняет некоторые особенности в творчестве русских поэтов, в частности А.С. Пушкина, уточняет природу некоторых его женских образов, Татьяны Лариной из «Евгения Онегина» и Маши Троекуровой из повести «Дубровский» (Маркович, с. 45–47).

«Античные» стихотворения Шенье рождались в то время, когда жанр «подражания» был обычным явлением во французской литературе. Примерно в течение пятнадцати лет в моде был аббат Делиль, положивший своими «Георгиками» (1770) начало «опасной тенденции» (Guitton). Причем к подражаниям относили и «переводы», которые в ту пору не были точны текстуально и писались в соответствии с правилами классицизма. Большим успехом пользовались переводы Шабанона из Пиндара и Феокрита (1772: Пиндар – 1775: Феокрит). А в 1776 г. Французская академия впервые предложила в качестве темы для ежегодного традиционного конкурса поэтов «перевод» отрывка из Гомера. Грюэ, ученик Делиля, и Андре де Мюрвиль разделили первый приз за перевод эпизода «Прощание Андромахи и Гектора», а Дуаньи дю Понсо получил второе место за «Молитву у ног Ахиллеса». В обществе возникло опасение, что такие «чисто академические упражнения создадут конкуренцию, вредную для подлинного творчества, и в конечном итоге подавят его. Перевод в лучшем случае воспринимался как творчество второго уровня: но «расстояние от второго уровня до нулевого уровня невелико» (Guitton, с. 331–332). «Если подражать странице Гомера, – восклицает Сен-Жиль,

– Pour еchauffer nos c;urs de son bouillant d;lire,
Te verrons-nous contraint ; d;rober sa lyre,
Nous redire ses vers par les temps respect;s,
Ces vers, toujours plus beaux, en tous lieux r;p;t;s ?
Toi satisfait des mots! toi, c;der la pens;e!
D'un partage honteux ta gloire est offens;e» (Guitton, с. 331–332).

Чтобы воспламенить наши сердца его буйным безумством,
Не увидим ли мы тебя, покусившимся на его лиру,
Повторяющим нам его стихи в соответствии с правилами нашей эпохи,
Стихи, прекрасные во все времена, которые повторяют повсюду?
Ты удовлетворен! Ты уступаешь мысли!
Твоя слава оскорблена этим постыдным поступком.

Как бы то ни было лирические стихотворения Шенье на античные сюжеты не сразу  были замечены в общем потоке поэзии, восхваляющей древние песни. И только после издания Латуша в 1819 г. к лирике Шенье присмотрелись внимательнее и по достоинству оценили ее новизну. Многие стихотворения Шенье, не имевшие названия, получали их в более поздних изданиях по имени мифических героинь: Euphrosine, Mеdеe, Nеere, Pasiphaе.
 
Открыв для себя поэзию Шенье на античные сюжеты, все вдруг заметили ее свежесть, увидели оригинальность экфрастической техники, лирической описательности через призму итальянских воспоминаний. Завершая своё развитие как поэт, Шенье необычно, но естественно выражал принцип аналогии, который стал краеугольным камнем исторических исследований его времени: «подражать античности» стало означать  создавать свое, ревностно дистанцируясь от античных авторов, – «то, что они сами бы сделали, если бы жили среди нас» [Guitton, с. 334].

В полемических по тону стихах Шенье констатирует общеизвестный тезис поэзии того периода:

Природа всегда есть природа, источник и образец…
…Огромная истина, сама природа…

Речь идет о природе, но не той, что у Буало, а той, что у Ньютона, Бюффона,  Дидро. Затем следуют заключительные слова: «О новых мыслях сотворим античные стихи». У Шенье находим, во-первых, благоговейное поклонение грекам и римлянам – не для перевода, а для равнения на них, чтобы быть «новым Гомером», «новым Вергилием»; во-вторых, покорение и описание вселенной посредством поэзии. Эти идеи молодой поэт встречает во время чтения; он соединяют заметки, воспоминания, уже написанные отрывки и получает синтез [Guitton, с. 335].

«Естественный человек» Шенье – здравомыслящий и бесстрашный, наделенный любознательностью, питаемой эстетическим чувством прекрасного. Но в естественном мире, мире природы у Андре Ненье господствуют боги и духи леса и полей. В стихах о богах, античный герой – язычник, мист, хотя и не идолопоклонник, но его представления об устройстве мира вполне соответствуют религиозным убеждениям людей античного времени. Для миста боги – живые, не абстрактные, но всемогущие, и он всегда помнит об угрозах олимпийского порядка и нависшей над ним опасности, о страхе наказания за соглядатайство и проникновение в тайны божественной жизни.

В буколиках Шенье, посвященных богам, доминируют одические интонации. Они призваны подчеркнуть мистериальные смыслы и визионерский дух мимических сцен, в которых реконструируется чувствительная атмосфера религиозной инициации, звучат голоса последователей культа Диониса («Бахус») и богини-охотницы Дианы («Диана») или «царицы мертвых» Персефоны-Прозерпины. В самом начале одических стихотворений с мифологической проекцией следует перечисление имен божеств. В именах, эпитетах (эпиклесах) и эвфемизмах греческого бога землепашества и виноделия: Bacchus, jeune Thyonеe, Dionyse, Еvan, Iacchus, Lеnеe, отражаются его разные ипостаси, запечатленные в мифологии. Но для нас главная из них – слыть родоначальником и вседержителем триумфальных праздничных шествий, веселых народных гуляний по случаю весенних и осенних сельскохозяйственных работ, из которых, как считается, произошли комедии.

С одическим пафосом перечисляя имена и статусы многоликих божеств, рассказчик описывает праздничные шествия или сошествие под землю как воспоминание или наивысшее переживание в романтическом ореоле. Любопытствующий наблюдатель своеобразно воссоздает театр священнодействия с участием ликующих божеств земли и воды, разнообразных природных сущностей, за которыми он тайком наблюдает из густых зарослей леса. В буколическом цикле о греческих богах лирический герой Шенье – не совсем обычный человек, то ли мист, то ли охотник, то ли поэт, случайно оказавшийся зрителем мистериального события. Значительность этому персонажу придают повторяемость поэтических приемов и перекличка некоторых деталей на смысловом, структурном и функциональном уровнях.
 
В завершающей сцене «Бахуса», оставшейся за пределами основного сюжета, подробнее очерчивается сам образ рассказчика. Манера, в которой воссоздан этот образ, не оставляет сомнения, что описанное празднество произошло если не во сне, то в его воображении, иначе говоря, в границах его поэтического мира и его чувственной реальности. Подтверждением этой догадки служат финальные сценки буколик о богах, в которых автор мягко иронизирует над повествователем: они свидетельствуют о том, что поэт пересказал мечту, поэтический «сон», «видение души» [Шевырев, с. 39], добавим, игру воображения в форме мифа, иносказания буколического содержания.

Собирательный образ «естественного человека» нового типа, отличного от руссоистского, – это бесспорная новация Шенье как автора буколики, высоко оцененная и радостно подхваченная романтиками. Особенно интересными для них в мифопоэтическом методе Шенье были приемы детализации картин и сценок, полных чувств и безудержного веселья, описания праздничного леса, звенящей веселыми голосами рощи или равнины, над которой разливается песня, локаций, где совершаются празднества и вакханалии с участием нимф и сатиров, подсмотренные и восстановленные по памяти неким праздным зрителем божественного бытия. Романтиков увлекают женские типажи, созданные французским лириком.
 
В стихотворениях Шенье преобладает два феминных типа: первый – женщины добродетельной, скромной, преданной, тонко чувствующей состояние природы и любимого человека; второй – «страшной женщины», коварной, мстительной, готовящейся совершить злодеяние. Шенье особо выделяет этот второй тип, воплощая его в образе язычницы, дикарки, обманутой возлюбленной, или в образе заколдованной смертной, униженной божественными силами и выступающей в их руках орудием отмщения и наказания. Таковы Медея и Пасифая – одновременно мученицы и фурии.

В «Медее» (M;d;e) Шенье разворачивает расиновские страсти, ведет рассказ от лица героини, обреченной на боль и страдания, создает ее психологический портрет. Медея рассказывает о своих преданных чувствах, поясняет причины, подтолкнувшие ее к жестокосердию и мести. Рассказ героини как бы призван вызвать сочувствие и сострадание. Для смягчения «жесткой» картины используется пасторальный прием – подчеркивается естественность состояния, природные чувства дикарки-язычницы. В том и заключается особенность психологической интриги этого стихотворения А. Шенье, в котором, казалось бы, все вело к оправданию жестокого поступка несчастной, оскорбленной предательством мужа. Но в финале происходит резкий поворот к здравому смыслу, к разуму, прямому морализаторскому осуждению злодейства Медеи, как того требовало добродетельное сердце критика и читателя XVIII в., в моральном кодексе которого не могло быть места для оправдания бесчеловечности и безумств.
 
В стихотворении «Пасифая» (Pasipha;), в основу которого положен миф о жене Миноса и мести Посейдона (по другой версии – Афродиты),  обрекшего Пасифаю на страстную любовь к жертвенному белому быку, Шенье подвергает древний миф моральной оценке, превращает его в своеобразное антропологическое исследование античного человека, соответствия его поведения просветительским идеям о добре и зле. Шенье возрождает в «Пасифае» фессалийские мотивы колдовства и мести, враждебного, непримиримого отношения к сопернице, но интерпретация мифологического сюжета в целом основана на представлениях о поступках людей, разделенных философами и писателями на добродетельных и злых.
 
Еще один женский тип: Хрисеида, Неэра – рано умершие девушки, не познавшие полноты любви и счастья материнства, жертвы рока, судьбы. На этих образах лежит печать сентиментализма.
 
В стихотворении «Arcas et Bacchylis» автор имитирует поэтический агон, мужское состязание, разговор о любви, в котором реализуются два противоположных взгляда и две модели мужского поведения. Тема жизни в любви философски решена на эллинском материале, вписана в рамку пантеистических представлений о круговращении в природе, о цветении юности и ее скоротечности, как и всей человеческой жизни, о неожиданном наступлении зрелости и увядании красоты. Шенье соединил в небольшом цикле разные представления о любви, спроецировал альтернативное поведение и противоположные ситуации, воплотил в мифопоэтической форме и элегическом вкусе философию красоты в пору ее расцвета.
 
Типичным образцом композиционного приёма амебейи и чередующегося драматического  пения в творчестве Шенье является мимическая сценка «Мназил и Хлоя» (Mnazile et Chlo;), выполненная в стиле классической амебейи, с сохранением композиционного членения стиха на двустишия, на что указывал В.М. Жирмунский. «Композиционное движение при амебейном построении, – писал В.М. Жирмунский, – как бы распространяется двумя последовательными волнами, создает два анафорических ряда,  почленно параллельных друг другу...» [Жирмунский, с. 38]. В чередующихся репликах пастуха и пастушки в эллинистическом стиле стилизован буколический диалог, который воссоздает идиллическую картинку с помощью обязательного декора – тенистого берега и тихо плещущихся волн, цветущей рощи и примятой зеленой травы.

В целом чередующиеся реплики-двустишия в форме амебейного пения или поэтического агона между пастухом и пастушкой в феокритовой традиции «любовной болтовни» представляют собой вечный спор влюбленных пар. Влияние Феокрита, Мосха и Биона, а также Горация и Вергилия на амебейный дискурс и стройную композицию идиллии Шенье подтверждают формальные жанровые признаки – незавершенность диалога, отсутствие эпической рамки, логического финала, авторского комментария и эпилога.
Стихотворения Шенье в самом прямом смысле намекают на измененное состояние сознания, видение или сон, особое душевное состояние – самоуглубление,  зачарованность красотой, выход мысли за пределы обычного бытия. В этом смысле Шенье отошел от принципа идеализации пасторальной жизни в традиции XVIII в. и отрешился от его атеизма, но в ряде стихотворений несомненно в целом сохранил просветительское представление о мифологии, о чем в частности свидетельствует  ономастикон, в котором переплелись греческие и римские мифы и имена, а также идея превосходства разума над аффектацией, вакхическим безумством и бесконтрольными страстями.

ІІ

Русские поэты подхватили дух, атмосферу и мотивы буколик, идиллий и элегий Шенье на архаические и эллинистические сюжеты, успешно сочетая гротеск и иронию с лиризмом в новой русской традиции, с «самым искренним чувством», воодушевлением и пылкостью романтического воображения, не чуждого чувства реальности. Дух мистицизма соединился с пейзажной метафорой, буколическая аллегорика античной мелической мифологии в позднейшей трактовке с анакреоническим эротизмом. Отсюда распространенность вакхической тематики в русской анакреонтике романтического периода, воплощенной не без влияния лирики Андре Шенье, стилизованной под мистериальную поэзию в духе «Бахуса» («Bacchus»). Сюда же отнесем фрагменты из хора сатиров, монологов оскорбленных и жаждущих отмщения Медеи и Пасифаи; амебейные диалоги – Аркаса и Бакхилида, Мназила и Хлои; восторженные одические песни, обращенные к красавицам Хрисеиде и Амимоне; прощальную песнь ионийской нимфы Неэры и историю похищения нимфы полей Европы. Примечательно, что в русском пантеистическом описании отсутствуют характерные для архаических мифов и для буколики Шенье приемы и мотивы противоположения верха и низа, патриархального и матриархального, как мужского и женского, описания витального характера леса и эмоций мистериального происхождения – особого смешанного чувства радости и страха, свойственного идолопоклонникам. Зато русские поэты охотно подхватывают темы и мотивы поэзии Шенье, дышащие эпикурейством или совпадающие с анакреонтическим лиризмом – старости и молодости, расцвета и увядания, здоровья и немощи, счастья и несчастья, жизни и смерти. В них бьет сильной струей философическая рефлексия, довлеет символика противоположных начал человеческого бытия, господствует дух природы круговращения и циклического движения времени.

В неомифах Шенье символические картины наполняются динамикой живой природы («la voix des rochers r;p;tait leurs chansons») и музыки, произведенной тамбуром, цимбалами, гобоя, кроталов («le rauque tambour, les sonores cymbales, / Les hautbois tortueux, et les doubles crotales»). Важная особенность такого мифа, видоизменяющая и обогащающая традиционный мифологический сюжет и его интригу, – внимание к внутреннему миру персонажей, психологические вкрапления в традиции XVIII в. Одни сцены – картинны, описательны, экфрастичны, пластичны, другие – сценичны, но в совокупности они запечатлевают героев в динамике и развитии. Психологизм усиливает поэтическую интригу, делает ее необычной, жизненной, даже если смотреть на нее с точки зрения мифологии. В русской поэзии на задний план уходят сакральный топос и мотив мистической тайны, но сохраняется особый вольный дух, пришедший в анакреонтику из древних дионисий, в которых главными героями, наряду с божествами природы и естественными стихиями, выступали пахари, пастухи и виноделы, устроители и участники великолепных торжеств в честь божеств после уборки полей и виноградников. Вся элегическая поэзия Шенье – это своеобразный амебейный дискурс, с диалогическими параллелями, в котором пастухи или хлеборобы прославляют праздник, поют гимн радости жизни и природе.
 
Романтики, восторженно восприняв эти поэтические мотивы, усмотрели в стихах и стиле Шенье правдивые черты. Правдивость «античной» поэзии Шенье видели прежде всего в преобладании правды чувства и воображения над аллегорией и «картинностью» изображения («Диана», «Бахус»). В ряде стихотворных переводов из Шенье  мифологические сюжеты уходят на задний план и главной движущей силой становятся чувства, не лишенные нимфической увлеченности. Нимфомания (а точнее, нимфофилия - Т.Ж.) – важная тема в элегическом творчестве французского поэта реконструируется в переводных стихах, написанных от лица пастуха, певца и поэта. В таких стихотворениях воспроизводится амебейная структура, диалог, чередующиеся реплики соревнующихся в мастерстве и силе любовного пыла певцов.

Приложения.

Toi-m;me, belle vierge ; la touchante voix,
Nymphe ail;e, aimable sir;ne,
Ta langue s'amollit dans les palais des rois,
Ta hauteur se rabaisse,et  d'enfantines lois
Oppriment ta marche incertaine;
Ton feu n'est que lueur, ta beaut; n'est que fard.
La libert; du g;nie et de l'art
T'ouvre tous les tr;sors. Ta gr;ce augusteet  fi;re
De nature et d';ternit;
 (LE JEU DE PAUME, A LOUIS DAVID, PEINTRE).

Нимфа – символ и поэтическая персонификация природы, в которой воплощались идеалы женской красоты, поэзии, искусств, гармонии, совершенства.

Nymphe au corps ondoyant, n;e de lumi;re et d'air,
Qui mieux que l'onde agile ou le rapide ;clair,
Ou la glace inqui;te au soleil pr;sent;e,
S'allume en un instant,  purpurine, argent;e;
Ou s'enflamme de rose ou p;tille d'azur,
Un vol la pr;cipite,  in;gal et peu. s;r.
La d;esse jamais ne connut d'autre guide
( SUR LA FRIVOLIT;).

В стихотворениях разбросаны мифологизмы и имена нимф, встречающиеся в греческих мифах – nymphes des for;ts; nymphes des bois, des sources, des montagnes; древнегреческих и римских топосов – la nymphe d'Ar;thus; (ELEGIE  II. TIR;E D'UNE IDYLLE DE BION), nymphes d'Arno, nymphes de Cr;te, nymphes du Lyris, nymphes du Permesse, но также нимфы, относящиеся к конкретным локусам Франции, Германии – la nymphe de Seine, d'Arve aux flots impurs la nymphe injurieuse; Луары, Гаронны, Роны, Рейна.

Sa lyre fait entendre aux nymphes de la Seine
Les sons audacieux de la lyre Th;baine
( ;PITRES. В классификации Латуша);

Des vallons de Zurich pure divinit;,
Qui du sage Gesner ; ses nymphes avides
Murmure les chansons sous leurs antres humides
(;PILOGUE).

Vous retiennent aux bords de Loire ou de Garonne;
Soit que parmi les choeurs de ces nymphes du Rh;ne…
(;L;GIE XIV).

Лесные нимфы м наяды, наделенные способностью слушать и исполнять песни и музыку, становятся аллегорико-символическим воплощением праздника, весны, цветения природы, легкости бытия:

La Nymphe et le Satyre ;coutant les chansons (;L;GIE PREMI;RE) [Шенье. Латуш];
«…trois f;tes brillantes
Font voler au printemps nos nymphes triomphantes…» (;L;GIE V);
Нимфа Сены (Nymphe de Seine) в девятой элегии (по классификации А. де Латуша):
«Teints de pourpre et d'azur, des tissus pr;cieux
Se forment sous les mains des na;ades sacr;es;
Et dans ses premiers voeux ces nymphes ador;es…» (ELEGIE IX);

O des fleuves fran;ais brillante souveraine,
Salut! ma longue course ; tes bords me ram;ne,
Moi que ta nymphe pure en son lit de roseaux
Fit errer tant de fois au doux bruit de ses eaux;
Moi qui la vis couler plus lente et plus facile,
Quand ma bouche animait la fl;te de Sicile…
(ELEGIE IX);

…cherchant dans le bois des nymphes ;gar;es,
Nous entendrons les ris, les chansons, les festins…
(ELEGIE X).

Таким образом в своих элегических стихотворениях Шенье часто использовал аллегорическую метафору в качестве основы для собственного мифа, в котором сам автор является актором персонифицированной природы и участником мифического действа, не лишенного черт автобиографизма:

L;s d;lices des arts ont nourri mon enfance
(;L;GIE XVI).

Его окружают мифические персонажи и все вместе они создают театр действия. Они  участвуют в формировании поэтического вкуса «сына любви и одиночества»:

Tant;t, quand d'un ruisseau, suivi d;s sa naissance,
La nymphe aux pieds d'argent a sous de longs berceaux
Fait serpenter ensemble et mes pas et ses eaux,
Ma main donne au papier, sans travail, sans ;tude,
Des vers fils de l'amour et de la solitude
 (;L;GIE XVI).

Нимфы – не просто аллегории, а непременные действующие лица в лирических драмах поэта:

Des Nymphes, dans mes vers, vous excitiez l'envie.
Que de fois sur vos traits, par ma muse polis,
Ils ont m;l; la rose au pur ;clat des lis!
(;L;GIE XXXVIII).

Амебейный дискурс в поэзии Шенье включает психологические параллелизмы, в которых душевные переживания людей изображены в сравнении с явлениями и движениями природы, персонифицированной в античном вкусе в образах нимф, нереид, дриад и других духов природы. В таком дискурсе преображается и само амебейное пение и видоизменяется амебейная композиция:

Aux chants du laboureur m;le son chant joyeux.
Ainsi, courant partout sous les nouveaux ombrages,
Je vais chantant Z;phir, les nymphes, les bocages;
Et les fleurs du printemps et leurs riches couleurs,
Et mes belles amours plus belles que les fleurs
(;L;GIE PREMI;RE)
[Шенье. Латуш].

Если в архаической поэзии доминировало хоровое исполнение, то в амебейном дискурсе Шенье лидирует лирическое «Я». Ведущим часто является запевала или сольный голос поэта, пастуха:

J'aime: je vais trouver des ardeurs mutuelles,
Une nymphe ador;e, et belle entre les belles
Comme parmi les feux que Diane conduit,
Brillent tes feux si purs, ornement de la nuit.
(;L;GIE XIII, TIR;E D'UNE IDYLLE. DE MOSCHUS).

Такое построение не требует авторских комментариев и экспликаций. Лирический голос, один из двух основных голосов в древнегреческой амебейе, в диалоге французского поэта с музой, нимфой, возлюбленной поэта, сводится к поэтической реплике, как в ;L;GIE XIV:

О Muses, accourez; solitaires divines,
Amantes des ruisseaux; des grottes, des collines.
Soit qu'en ses beaux vallons Nisme ;gare vos pas, 
Soit que de doux pensers, en de rians climats,
Vous retiennent aux bords de Loire ou de Garonne;
Soit que parmi les choeurs de ces nymphes du Rh;ne
La lune sur les pr;s o; son flambeau. vous luit,
Dansantes, vous admire au retour de la nuit.
Venez. J'ai fui la ville aux Muses si contraire,
Et l';cho fatigu; des clameurs du vulgaire.
Sur les pav;s poudreux d'un brulant carrefour
Les po;tiques fleurs n'ont jamais vu le jour.
Le tumulte et les cris font fuir avec la lyre
L'oisive r;verie au suave d;lire;
Et les rapides chars et leurs cercles d'airain
Effarouchent les vers qui se taisent soudain.
Venez. Que vos bont;s ne me soient point avares.
Mais, ; faisant de vous mes p;nates, mes lares,
Quand pourrai-je. habiter un champ qui soit ; moi!
Et villageois tranquille, ayant pour tout emploi
Dormir -et ne rien faire, inutile po;te,
Go;ter le doux oubli d'une vie inqui;te P
Vous savez si toujours d;s mes plus jeunes ans
Mes rustiques souhaits m'ont port; vers les champs;
Si mon coeur d;vorait vos champ;tres histoires;
Cet ;ge d'or si cher ; vos doctes m;moires;
Ces fleuves, ces vergers, ;den aim; des cieux,
Et du premier humain berceau d;licieux.

В репликах амебейных героев содержится вся необходимая идиллическая атрибутика, а пасторальные описания несут на себе эмоциональную нагрузку, хранят информацию о событии. Присутствие нимф в буколиках и элегиях Шенье становится важным условием амебейного дискурса, В основном присутствие нимфы обеспечивает атмосферу любви и лада, гармонии и красоты, покоя и равновесия, иногда с образом нимфы связаны мотивы томления и мечтаний, печали и тревоги:

Vous bosquets d'Anio, vous ombrages fleuris,
Dont l';paisseur fut ch;re aux nymphes du Lyris;
Toi surtout, ; Vaucluse, ; retraite charmante!
O! que j'aille y languir aux bras de mon amante;
De baisers, de rameaux, de guirlandes li;,
Oubliant tout le monde,et du monde oubli;.
Ah! que ceux qui, plaignant l'amoureuse souffrance,
N'ont connu qu'une oisive et morne indiff;rence,
En bonheur, en plaisir pensent m'avoir vaincu:
Ils n'ont fait qu'exister, l'amant seul a v;cu
(;L;GIE XXVI).

Другой менее освещенный аспект амебейной поэзии в стиле Шенье – отчетливо звучащие дидактические интонации с сильной просветительской интенцией к нравоописанию, морализаторству, педантическим поучениям. Этому способствуют антифоннические реплики, система вопроса и ответа, но по образцу не сократической майевтики, а амебейного пения.
 
В результате проведенного сравнительного исследования можно сделать следующие выводы. Изучение влияния эстетики «нимфомании» Шенье на русскую литературу не разрушает, а дополняет элегический образ «возвышенного Галла», созданный Пушкиным в стихотворении «Андрей Шенье»», и имеет целью полнее осветить еще одну грань русской романтической поэзии, менее других освещенную, рассмотреть романтические тексты во взаимодействии с буколической и элегической антикой, увидеть феномены прецедентности и интертекстуальности не только в ракурсе романтических подражаний идиллическим и анакреонтическим образцам, но и в самой сущности реализма.

Литература

1. Пушкин о литературе. Подбор текстов, коммент. и вступит. статья И. В. Богословского. АСАDЕМIА, 1934.
2. Пушкин А.С. Полн. собр. соч.: в 9 т.; под общ. ред. М. А. Цявловского. АCADEMIA, 1937 (Заметка к элегии «Андрей Шенье»).
3. Жирмунский В.М. Композиция лирических стихотворений. Петербург: ОПОЯЗ, 1921. 109 с.
4. Маркович  В. М. Сон Татьяны в поэтической структуре «Евгения Онегина»; ред.    коллегия: акад. М.П. Алексеев, Н. А. Борисова, В. А. Грехнев, Г.И. Золотухин,   Г. В. Краснов, Г. В. Москвичева, Н. М. Фортунатов. Болдинские чтения. Горький:   Волго-Вятское книжное изд.-во. 1980. С. 45–47.
5. Пропп В. Я. Исторические корни волшебной сказки. Л., 1946. С. 44–48; 316– 317.
6. Шевырев  С. О  значении  Жуковского в русской жизни и поэзии. М., 1853.
7. Якобсон Р. Работы по поэтике: переводы; сост. и общ. ред. М.Л. Гаспарова. М.: Прогресс, 1987.
8.Guitton, Edouard. Autour d'Andrе Chеnier. Dix-huitiеme Siеcle, n°1, 1969. pp. 329–336.