Высокая поэзия над Хибинами, или Рандеву с поэтами

Высокая поэзия над Хибинами, или Рандеву с поэтами. Реальная история.

Ноябрьский перелёт из Мурманска в Петербург — это всегда особое, почти медитативное состояние. Полярная ночь за иллюминатором в это время уже окончательно стирает земные очертания, укутывая мир в плотный, бархатистый сумрак. Я планировала провести эти полтора часа самым естественным образом — позволить себе поспать до самого снижения в Пулково. Утром - конференция и долгожданная встреча с коллегами и друзьями. Я уже начала грезить об утреннем кофе на Мойке…

Сон отступал плавно, нехотя высвобождая сознание из уютного забытья. В затихшем полумраке салона выделялся тонкий, сфокусированный луч: мой сосед включил лампочку индивидуального освещения, создав вокруг своего кресла подобие уединённого кабинета. Именно это мягкое свечение и едва уловимый ритмичный речитатив справа окончательно вернули меня в реальность. На высоте девяти тысяч метров, когда все вокруг спали, молодой человек пребывал в состоянии редкого читательского азарта. Он буквально впитывал глазами бумажные строки, едва слышно проговаривая текст и покачиваясь в такт невидимому поэтическому маятнику.

Любопытство взяло верх над остатками сна. Я присмотрелась: что же именно так увлекло моего соседа? В его руках был Пушкин. Причём не подарочное глянцевое издание, а старый, честный томик с характерно загнутыми страницами — из тех книг, что становятся верными спутниками жизни. Поборов застенчивость, не удержалась и спросила вполголоса:

— Надеюсь, у его героев Александра Сергеевича всё благополучно?

Мой сосед обернулся с видом человека, которого внезапно вернули из знойной пустыни в экономический класс авиалайнера. Его биография оказалась примечательным союзом противоположностей: передо мной сидел моряк, чья жизнь балансировала между солёными штормами и тишиной библиотечных залов, где он подрабатывал в перерывах между рейсами.

— Вы знаете, — ответил он, всё ещё находясь под глубоким впечатлением от прочитанного, — я совершенно не ожидал, что в произведениях Пушкина может быть столько страсти! Я и представить себе не мог, что здесь бушует такой настоящий, живой пожар. В школе его образ казался застывшим в хрестоматийном глянце, а тут — такой огонь, такие «восточные» метания… Я словно сам сейчас в Бахчисарае, а не в самолёте.

Изумление уступило место преподавательскому любопытству и мне захотелось деликатно прикоснуться к читательскому горизонту попутчика, и я поинтересовалась, заглядывает ли он в мир зарубежной литературы.

— О да, — с готовностью отозвался мой собеседник. — Недавно освоил Гюго, «Отверженных».

Мы перешли к обсуждению французской прозы, и беседа естественным образом вывела нас на средневековые рыцарские романы. И тут во мне взыграла профессиональная ревность! Как можно рассуждать о рыцарстве и идеалах, обходя вниманием великую германскую традицию? Со всей подобающей мягкостью и лёгкой иронией в глазах я решила, что пришло время открыть для моего спутника новые смыслы.

И мы полетели дальше, но уже сквозь историю. Пока самолет тихо гудел в полярной темноте, я рассказывала ему о немецких миннезингерах. О Вальтере фон дер Фогельвейде и его знаменитой песне «Под липой», где сокровенное человеческое счастье соткано из аромата цветов и шепота травы. О Гартмане фон Ауэ, в чьих стихах суровый рыцарский долг уступал место живому, трепетному чувству — предвестнику той самой искренности, которую мой собеседник только что заново разглядел в пушкинских строках.

Сонные пассажиры поглядывали на нас с вежливым недоумением. В их глазах читалось: «Люди, вы серьёзно спорите о лирике в три часа ночи?» Но в этом и заключалась прелесть момента. Было что-то бесконечно правильное в том, чтобы лететь над арктической бездной и сопоставлять рыцарские идеалы с русской страстью.

«Ай да Пушкин! Ай да … сын!» — думала я про себя с улыбкой, уже спускаясь по трапу. Ведь это именно он, этот вечный посредник между эпохами и странами, устроил нам импровизированный литературный салон на высоте десяти тысяч метров.

В Петербург я прибыла в состоянии приятной интеллектуальной бодрости. Заветный кофе на Мойке, совсем рядом с домом поэта, был выпит в то утро с особым чувством. Конференция прошла блестяще, но тот разговор с моряком-книгочеем под тонким лучом лампочки остался в памяти как лучшее доказательство того, что настоящая поэзия — это стихия, способная … Ну а дальше я предоставлю право любимому читателю закончить финальную фразу…
А пока:
С днём рождения, Александр Сергеевич!