1. Исповедь. Самоисповедание. Не такой как все

Исповедь наедине с собой

Таинство исповеди  – испытание для души.
Душа исцеляется и получает силы.
Главное, чтобы исповедь была искренней и правдивой.

Откровенный и честный разговор поэта с самим собой состоялся 11 июня 1831 года. Каждое слово было зафиксировано в дневнике в подробностях и без утайки, выстраиваясь от первого «я» к последнему.

Уже в первой строфе поэт фиксирует рождение внутреннего мира: «Моя душа, я помню, с детских лет чудесного искала».
Он признаётся: / «Любил все обольщения света…», вспоминает «… таинственные сны...», однако добавляет: «Но сон, как мир, не мог быть ими омрачен».
Комментарий: Заявляется о себе первое «я» – искатель небывалого. Его внутренний мир изначально замкнут и непроницаем для внешнего; душа становится сугубо личным, защищённым пространством, не пересекающимся с реальностью.

Этот разрыв между внешним и внутренним только углубляется в строфах 1–2: «Я любил все обольщенья света, но не свет...», «… встревоженный мечтой, Я плакал». Поэт осознаёт, что его восприятие лишено полутонов: «О нет! всё было ад иль небо в них».
Комментарий: Признание глубокого раскола. Мир поэта существует без оттенков и компромиссов, только в крайностях, где эмоциональные пики сменяются падением без промежуточных состояний.

В третьей строфе звучит мучительная жажда взаимности: «Нет звуков у людей довольно сильных... чтоб изобразить желание блаженства», «Готов пожертвовать собой, чтоб хоть тень их перелить в другую грудь».
Комментарий: Откровенная жажда любить и быть любимым. Поэт остро переживает отсутствие любого отклика, мечтая передать хотя бы «тень» своих чувств, что подчёркивает глубокую эмоциональную изоляцию.

Строфы 4–5 вскрывают тему тщеславия и самонадеянности. Поэт пишет: «Известность, слава... имеют надо мной власть...», «…влачу мучительные дни без цели…», но тут же противопоставляет этому вере в высшее предназначение: «Но верю им! - Неведомый пророк мне обещал бессмертье», «Я смерти отдал всё».
Комментарий: Признание тщеславия и самонадеянности, веры в своё предназначение и посмертное признание. Жизнь ощущается бесцельной, а готовность «отдать всё смерти» ставит вопрос: чем именно он готов расплатиться за бессмертие? Славой, известностью, одиночеством?

В строфах 8–11 поэт спускается с высот метафизики к обыденным человеческим переживаниям: «Другой владеет ею…», «Никто не дорожит мной на земле... Тоска блуждает на моем челе... Грядущее тревожит грудь мою», «… я слабей любить не мог.».
Комментарий: Обнажаются обычные человеческие чувства: одиночество, тоска, безответная любовь, страх перед будущим. Поэт признаёт свою эмоциональную уязвимость и неспособность «любить слабее», то есть умерить интенсивность чувств.

При этом в строфе 9 он отмечает: «Я холоден и горд; и даже злым толпе кажуся…».
Комментарий: Это признание провоцирует вопрос о самомнении или самолюбовании: внешняя холодность и гордость могут быть защитной маской, скрывающей внутреннюю ранимость.

А в строфе 11 следует провокационное признание: «…любить, как я, – порок…».
Комментарий: Любовь здесь осознаётся как греховная, возможно запретная, безоглядная и всепоглощающая страсть, выходящая за рамки общепринятой нормы и несущая в себе элемент саморазрушения. Особенно на фоне увлечен Байроном, личностью с весьма неоднозначной нравственностью.

В строфах 12–14 любовь окончательно превращается в рок: «Любить — необходимость мне...», «Слабей любить не мог...».
Комментарий: Любовь воспринимается как проклятие и неотвратимая потребность, сопровождающаяся надеждой, которой не суждено сбыться.

В строфе 15 поэт заглядывает в тёмные глубины собственной природы: «С такой душой ты бог или злодей... Много зла она свершить готова, хоть могла составить счастье тысячи людей».
Комментарий: Осознаётся не только страдающая натура творца, но и скрытая готовность к разрушению. Душа амбивалентна: способна на великое благо, но таит в себе импульс к злу.

Строфа 19 даёт повод задуматься о будущем самовосприятии: «И в нем почти всё та же красота. так любим мы глядеть на свой портрет, хоть с нами в нем уж сходства больше нет…».
Комментарий: Размышление можно прочесть как предвестие нарциссизма – болезненной привязанности к образу себя прошлого, который уже не соответствует настоящему, но продолжает очаровывать.

Кульминация внутреннего разлада звучит в строфах 24–25: «Сумерки души... Душа сама собою стеснена... Находишь корень мук в себе самом и Небо обвинить нельзя ни в чем… Лишь в человеке встретиться могло священное с порочным…»
Комментарий: Поэт оправдывает Небо (Создателя). Страдание не есть знак божественного отвержения; его корень — во внутреннем расколе личности.

Это не отрицание веры, а её углубление через принятие личной ответственности. Высокое и порочное сплетены в нём неразрывно. Метания, подверженность страстям и разочарование признаются неотъемлемой частью как его собственной, так и общечеловеческой природы.

Перед лицом смерти (строфы 28–31) тон меняется на пророческий: «Кровавая меня могила ждёт... Могила без молитв и без креста... Лишь чужестранец... сидеть на камне станет иногда».
Комментарий: Это завещание, в котором поэт, ничего не утаивая, принимает своё будущее забвение и одинокую могилу как закономерный итог пути.

Финал дневниковой исповеди (строфа 32) подводит философский итог: «Мысль сильна, когда размером слов не стеснена, когда свободна, как игра детей, как арфы звук в молчании ночей!».
Комментарий: Поэт оправдывает свои душевные и нравственные терзания, утверждая ценность абсолютной искренности перед самим собой. Свобода мысли и слова, лишённая условностей и прикрас, становится главным свидетельством внутренней правды.

Разумеется, это не исповедь в христианском понимании. Это строгий спрос с самого себя, мужественный поступок внутренне свободной личности. Вопросы и ответы задаются без оглядки на слушателя, потому что слушателя здесь нет. Есть только душа, оставшаяся наедине с собой.

Самоисповедание 
Не бывает исповеди без покаяния и молитвы.
Лермонтов спрашивает с себя — без священника, без надежды на прощение и отпущение грехов. Страстно, ревностно, горячо и искренне говорит о страхах и страданиях. О своей готовности идти навстречу собственному пророчеству.

Отважное самоисповедание. Самораскрытие, укрепляющее внутреннюю собранность вопреки слабостям души и соблазнам тела…

Грехи не признаются таковыми. Они не называются и не перечисляются. Они проступают сквозь образы: гордыня («я холоден и горд», «с такой душой ты бог»), тщеславие («известность имеет власть»), готовность к ненависти и мести («много зла свершить готова»), малодушие («жизнь ненавистна, но и смерть страшна»).

Лермонтов не кается. Не просит прощения ни у Бога, ни у семейных, ни у любимой. Ни у кого. Называет себя таким, какой есть.  Осознаёт и принимает неизбежные превратности судьбы. реальность своей человеческой природы и сложной личности.

«Мысль сильна, когда размером слов не стеснена». «…арфы звук в молчании ночей» — это и есть разговор наедине с собой: свободный и никому не адресованный.
Никакого озарения в понимании бытия. Ничего не изменилось в отношения к себе.  Никаких открытий и инициаций. Он уже родился таким, менять нечего и незачем.
Надо просто быть собой – не таким как все.

Не такой, как все
В первой строфе — всё как у всех: мечты, обольщения, надежды и страдания по несбывшемуся. Но ищет уже не только «чудесного», но и «счастья». Мир для поэта распадается на «свет» (где он живёт минутами) и «сон» (который реальность не может омрачить. Не подростковая мечтательность, а понимание противоречий между «как есть» и как хотелось бы, мечтается».

«Как у всех» (Строфы 1, 4, 8, 9, 23)
Обычный молодой человек.
Чувства и переживания свойственные этому возрасту. (тщеславие, влюбчивость, безответная любовь, надежды, одиночество, страх не успеть)

«Не как у всех» (Строфы 1–3, 11–12, 14–15, 24–25, 28–32)
Личность, свойства которой останутся с поэтом навсегда.
Сгусток неразрешимых противоречий и крайностей: внутренняя экспрессивность и энергичность, пылкость, жажда любви без меры, душа только в крайностях, эмоциональность, стойкость, несгибаемость, неприступность, твёрдость, главные страдания в себе самом, никаких претензий к Создателю, эпитафия самому себе в 16 лет, пророчество о своей смерти.

Внутренний мир поэта не знает полутонов. Жить на пределе — значит не уметь любить «слабее». Не молчать, когда из сердца рвётся крик. Не прощать, когда в крови вскипает месть. Только чёрное и белое, ад и рай. «Я царь, я раб, я червь, я бог». Множество граней одного целого.

Да, у него есть обычные человеческие слабости (тщеславие, страх неопределённости, влюбчивость). Но поверх них невозможность любить «слабее». Душа, которая не знает покоя и не умеет быть «как все». Энергия, требующая выхода.

Предъявление собственной инаковости, обращённое непонятно к кому — как понять такое поэтическое высказывание? Попытка договориться с собой и стать как все? Или порог, с которого бросается вызов: миру ангелов, демонов и пророков, свету, отцам и бытию?

Июня 11 дня 1831 года Михаил Лермонтов — обычный юноша, которого что-то выталкивает из общего ряда. И это «что-то» — его дар и его проклятие.
Душа, не знающая меры и обреченная на одиночество.

Две силы, два начала
Первая — это жажда прорыва. «Мне нужно действовать», «жажда бытия сильней страданий», «чудесного искала с детских лет». Это желание достичь истины, вырваться из повседневности, сказать то, что ещё не сказано. Это вертикаль. Это устремлённость вверх.
Вторая — это удержание структуры. Строгая форма восьмистиший, чёткий ритм, стройная композиция не дают тексту рассыпаться в хаос. Но и не дают опоры для взлёта.
Между ними нет ни гармонии, ни баланса энергий.

Чувства и устремления не находят выхода.
Мысль и логика повисают в пустоте.
Никого рядом. Не на что опереться.

***
#Михаил_Лермонтов #1831_го_июня_11_дня #анализ #поэзия #тоска #Чужеземец #сын_боготворит_что_проклинал_отец #могила_без_креста #курган #исповедь #обольщенья_света #слабей_любить_не_мог