2. Слова и образы. Траектория текста

Главные образы

Душа.
В начале стихотворения ещё ищет чудесное. В середине — «с такой душой ты бог или злодей». В конце — «сумерки души». Нет покою.

Вода.
Она не течёт. Она «шипит», «гнётся», «ревёт». К истоку не вернутся, впадать и сливаться с чем-то большим — некуда и не с чем. Раздумья и переживания сменяют друг друга в потоке бесконечной петли.

Берёза в трещине развалин. 
Развалины — прошлое, распад, смерть. Берёза — жизнь, радость, красота, надежда. Она вырастает из трещины, «взоры веселит, украшает сумрачный гранит». Но она «беззащитна» и «увянет преждевременно». И одновременно — «с корнем не исторгнет никогда мою берёзу вихрь». Её «твердость» даёт поэту уверенность в силе собственных духовных оснований и убеждений.

Крест. 
«Могила без молитв и без креста». Христианская память, обряд, с церковью и священником — отсутствует. Духовность есть, церкви нет. Возможно, это и объясняет появление кургана.

Курган.
Он появляется в финале. «Мой курган». Кто его насыплет? Не он сам. Другие. Неизвестные. Может быть, чужеземцы. Курган — это древняя, языческая форма памяти. Она сохраняется дольше, чем могила с крестом.

Берёзовый крест сгниёт через десяток-другой лет. Курган простоит тысячу.
Лермонтов выбирает курган, потому что хочет быть памятью физической, материальной, почти вечной. Пусть и безымянной. Память земли сохраняет надежней стихов, людей, могильных крестов и берез.

Чужестранец. 
Осмысление и передача наследия должно по замыслу поэта случится рано или поздно. Пусть не при его жизни и не через современников.
Цитата(строфы 30–31):
/ «Лишь чужестранец молодой,
/ Невольным сожаленьем, и молвой,
/ И любопытством приведен сюда,
/ Сидеть на камне станет иногда».

Траектория текста
Начало:
заряженная пустота, как при сотворении мира. «Жажда бытия», «чудесного искала». Активное, почти агрессивное желание жить, творить, прорваться в неизведанное. Наполнять бытие словом и делом.

Середина:
откровение о невозможности доверительного диалога. «Нет звуков у людей». Он понимает, что не может выразить то, что чувствует. Не может поделиться этим с другими.

Кульминация:
тоска. Беспредметная, тягучая, всепроникающая. Она не конкретна. Она — способ существования.

Финал:
«Жизнь ненавистна, но и смерть страшна». Выбирать между жизнью и смертью в 16 лет и рано, и страшно. Оттого из «сумерек души» поэт прорывается в пророчество. Скорая смерть, могила без креста, камень, чужестранец... Образы, как действие, как устремление.

Строфы 1–2
Воспоминание о детском искании «чудесного», «таинственные сны», «ад и небо» — вакуум, заряженный предельным напряжением
3–4
Откровение о невозможности выразить себя: «нет звуков у людей», «не нахожу слов» — но при этом вера в пророчество о бессмертии
5–7
Размышления о вечности, о смерти, о душе, о «пустынном шуме» реки, рассеивающем «толпу глубоких дум». Ответов нет.
8–11
Переход к тупику: «никто не дорожит мной», «тоска блуждает на моём челе», «грядущее тревожит грудь»
12–15
Размышления о любви как страсти, о душе как «боге или злодее», о невозможности любить иначе
16–17
Пустыня, степь, вечность — обращение к заряженному началу как источнику вдохновения, свободному и готовому принять что-то новое. 
18–21
Горы как символ вечности, степи как символ скуки жизни без борьбы — чередование тоски и деятельного начала
22–23
«Мне нужно действовать», «всё кипит и зреет что-нибудь в моём уме», «жажда бытия сильней страданий»
24–27
Сумерки души, состояние «ни радости, ни горя», невозможность вернуться — тупик как норма
28–32
Пророчество о своей смерти, о могиле без креста, о чужестранце, который придёт и скажет: «отчего не понял свет великого». Канонизация собственной трагедии.
***

Каркас текста: строфы 3, 15, 28-32
Строфа 3.
 Пылкость и неопределённость намерений.
Поэт говорит о невозможности разговора о важном — и самим стихом доказывает эту возможность. Каждую строчку можно прочитать как открытие вопросы без ясных ответов.

/ Холодной буквой трудно объяснить
/ Боренье дум. Нет звуков у людей
/ Довольно сильных, чтоб изобразить
/ Желание блаженства. Пыл страстей
/ Возвышенных я чувствую, но слов
/ Не нахожу и в этот миг готов
/ Пожертвовать собой, чтоб как-нибудь
/ Хоть тень их перелить в другую грудь.

• Есть что сказать, но язык слишком беден, люди слишком глухи, а мир слишком равнодушен. Или же нет языка, чтобы внятно сформулировать свои устремления?
• Нет «другой груди», готовой услышать, понять, принять. Любовь никак не обозначена. Удивительно ли, что «пыл страстей возвышенных…» оказывается никому не нужным?
• Чтобы преодолеть отчуждение молодой Лермонтов готов жертвовать собой. Но нет того, кто примет жертву. Или такая жертва в 16 лет только пугает?
• Говорит, что готов отдать жизнь, чтобы передать хоть тень своих переживаний другому. Или это уже ожидание будущего креста, камня, кургана?

Откровение оборачивается своей противоположностью. Озарение, после которого мир становится еще темнее, поэт еще менее понятным и нужным.
Только слова. Нет действия.

Строфа 15.
Человек в его предельной самости.
Его душа не подчиняется — она бунтует, готова на зло, на мщение, но при этом могла бы составить счастье тысяч.

/ Под ношей бытия не устает
/ И не хладеет гордая душа;
/ Судьба ее так скоро не убьет,
/ А лишь взбунтует; мщением дыша
/ Против непобедимой, много зла
/ Она свершить готова, хоть могла
/ Составить счастье тысячи людей:
/ С такой душой ты бог или злодей...

Воля поэта несгибаема. В этом его сила, и его беда. Судьба и бытие не убивают душу, только взбунтуют. Но бунт без цели — беспощадно ко всем и бессмысленно для себя.

Бог или злодей?
Выбор не сделан, и не может быть выбора. Нет понимания, как удержать гордые порывы и справиться с холодной логикой бытия. И душа выбирает месть. Не потому, что зла. А потому, что местью можно жить долго.

Строфы 28–32.
Смерть вписана в текст жизни.

/ Кровавая меня могила ждет,
/ Могила без молитв и без креста,
/ На диком берегу ревущих вод
/ И под туманным небом; пустота
/ Кругом...

Лишь чужестранец молодой скажет:
/...отчего не понял свет
/ Великого, и как он не нашел
/ Себе друзей, и как любви привет
/ К нему надежду снова не привел?
/ Он был ее достоин.

Лермонтов предвидит свою скорую смерть, свою непризнанность, своё посмертное признание и вписывает их в текст как пророчество, которое будет жить и после его гибели. Это уже не «я страдаю» — это «моё страдание станет легендой».

Христианской памяти не будет.
Будет только дикий берег, ревущая вода и камень. И чужой человек, который когда-нибудь придёт, сядет и подумает: «отчего не поняли великого?». Это не преемник, не наследник, не ученик. Он пришёл не за смыслами и не за словом. Взглянуть на развалины, раз уж оказался рядом.

***
#Михаил_Лермонтов #1831_го_июня_11_дня #анализ #поэзия #тоска #Чужеземец #сын_боготворит_что_проклинал_отец #могила_без_креста #курган #исповедь #обольщенья_света #слабей_любить_не_мог #с_такой_душой_ты_бог_или_злодей