Несколько историй с участием Глеба - 3

ИСТОРИЯ ТРЕТЬЯ. НА НОЖАХ


11

В следующий раз мы пересеклись с Глебом в городе. События, переполняющие эту главу, пройдут в урбанистическом пейзаже. Однако бросим не прощальный взгляд на оставляемые пригороды и на обстоятельства нашего проживания в них.
 Меня, к великой моей радости, не отправляли более в пионерский лагерь. Я проводил летние каникулы на базе отдыха, на золотом песочке волжского бережка. Частично предоставленный сам себе. Дыша свободой, вдали от лагерных распорядков. Сам собой командуя и самого себя контролируя. Получалось замечательно. Себе я подчинялся беспрекословно. Что приказывал, то и исполнял. Родители приезжали лишь на выходные. Однако абсолютной свободы не было. Её и так невозможно достичь, в принципе. (Об этом вам любой здравомыслящий философ скажет. За исключением тошнотворного Сартра и его слабоумных поклонников с бумажными книжками-пакетиками в руках). А надо мной был поставлен наблюдательный совет в лице строгого коменданта дяди Серёжи и его жены - доброй кастелянши тёти Аси. Родители оставляли им продукты и деньги. У этих уважаемых людей я столовался и получал из специального фонда мелочь на мороженое и кино. Я должен был ежедневно, выстаивая очередь к телефону-автомату, звонить маме на работу, с отчётом о своём полезном времяпрепровождении. Посещать пионерский лагерь самостоятельно больше не было желания. К тому же я помнил серьёзный разговор с дядей Серёжей по поводу моего предыдущего посещения. Пионеры купаться на Волгу больше не приходили, ограничившись, видимо, открытым лагерным бассейном - лягушатником. 

Глеб же ещё пару летних сезонов провёл в пионерлагере. По три смены за лето – от звонка до звонка. От председателя совета отряда он дорос до члена совета дружины. Проще говоря, до одного из главных лагерных пионеров. Ему удавалось то, что ни за что не получилось бы у меня – балансировать между расположением лагерного начальства и уважением пионеров - сверстников.
О вершинах своей пионерской карьеры Глеб поведал мне, когда мы столкнулись с ним нос к носу на новогодней ёлке в вестибюле городского Дворца пионеров. Сделал он это в своей неповторимой манере, не изменившейся за несколько прошедших лет и зим. Саркастически улыбаясь, как будто не о себе рассказывал, а о ком-то другом. Ёлка с ватно-бородатым Дедом Морозом и напудренной Снегурочкой нас уже мало интересовала. Я приехал только затем, чтобы обменять приглашение на новогодний подарок. Со свойственной мне щедростью, я угостил Глеба из полученного подарочного набора. Мы съели на двоих конфетку «Ну-ка, отними!», располовинили мандарин, а затем максимально точно разломили пополам длинную сосательную конфету «Палочка-стукалочка». Свой пакет Глеб не распечатывал, так как обещал матери донести его в сохранности.
Глеб в очередной раз продиктовал мне номер своего городского телефона. На этот раз я записал его, и надолго потерянная связь была наконец восстановлена!
У нас домашнего телефона не было. Хотя нам в квартиру могли его поставить за день, в отличии от стоящих годами в очереди граждан. Но мама категорически отказывалась от такой привилегии, дабы ей не звонили в неурочное время с работы, где она занимала ответственную должность. Поэтому я позвонил Глебу из расписанной неприличными словами телефонной будки, зияющей выбитыми стёклами на углу дома, напротив. 

Трубку взяла мама Глеба. Она так и назвалась,

- Мама Глеба слушает!

Голос был молод и задорен, и, если бы мама Глеба не представилась, я решил бы, что говорю с его старшей сестрой.

В тот день я впервые и увидел её, приехав по продиктованному адресу на двух трамваях с пересадкой на другой конец города. Благо, шли новогодние каникулы, и свободного времени было выше крыши!

Лично мне большинство взрослых людей представлялись безынтересной серой массой, в силу возраста поставленной над нами -  юными бунтарями. Слушаться их считалось для меня величайшей несправедливостью, выносить которую приходилось из-за малых лет и материальной зависимости. Родителей своих я любил, и оттого терпел. К другим же взрослым был я беспощаден, при первой оплошности с их стороны объявляя им партизанскую войну.

В школе я не успевал по всем предметам, за исключением литературы и истории. Обвиняя в своём отставании нерадивых преподавателей, не умеющих толково разъяснить законы физики и привести доступно примеры из алгебры и геометрии. Сидя на задней парте, склонивши лохматую голову, читал я увлечённо разложенную на коленях художественную книгу в спекторе от Апулея до Ямамото.  Когда меня поднимали для ответа, или вызывали к доске, то я, не скрывая досады, честно отвечал, что ничего в предмете их бессмысленном не смыслю. Иксы, игреки, и закорючки. Хрень какая-то! Как их местами не меняй, в итоге всё к нулю сведётся, к этой пустой и круглой дырке! Как-то я изобразил на доске в кабинете математики своё представление о квадратном трёхчлене. Взбешённая математичка потащила меня к директору школы. В запале ревности к предмету, а также решив, видимо, порисоваться перед директором, молодая училка заявила, что, из-за ошибок в расчётах, ракета, вместо Марса, может улететь в бесконечные глубины космоса. На что я заметил дерзко, что неплохо было бы в эту ракету посадить преподавателей алгебры и геометрии, для изучения траектории полёта.   
Директор школы, седовласый добродушный мужчина, ветеран войны, с орденскими планками на пиджаке, пожурил меня. Но не исключил из школы. Тут присутствовал нюанс – я писал лучшие сочинения. Эти литературные опусы отправлялись на районные и городские конкурсы, где побеждали, или становились лауреатами различных степеней.
 Классная руководительница у нас была «историчкой», и во мне души не чаяла. Потому как я мог без остановок, по пол-урока, рассуждать, раскрывая заданную тему. Приводя надёрганные по памяти примеры из прочитанных исторических книжек. «Классная» за это время успевала и тетрадки проверить и в буфет сгонять за сардельками. То, что в её отсутствие, в лучшем случае класс шумно занимался своими делами, не слушая писклявого оратора, а, в худшем, кидал в меня скомканными бумажками, классную не интересовало. Кроме директора школы, учительницы литературы и «классной», с остальными учителями я находился в состоянии «холодной войны».  Преподаватели выставляли мне компромиссные тройки за четверть и за год. Двойки ставить запрещалось во избежание нанесения ущерба престижу школы!

Вне школы нас, детей розовощёких, затем подростков вытянувшихся, подурневших внутренне и внешне, окружал ужасный мир, построенный взрослыми. Мир, который, конечно, надо было изменить! Разрушить всё до основания, а затем….
Для этого требовалось лишь одно – повзрослеть! Но нескончаемое детство всё тянулось и тянулось!

12

Маму Глеба звали Ритой. Когда я впервые оказался у них дома Глеб так и представил её,

- Это моя мама Рита.
 
Я попытался узнать мамино отчество, но она потребовала, чтобы я звал её просто Рита.

- Не терплю я этого официоза! – улыбаясь заявила мама Рита. – Как на приёме у следователя.

- А что, вы были на таком приёме? – удивился я.

Мама Рита, неопределённо махнув рукой, ответила,

- Я на разных приёмах бывала! И на премьерах!

- Мама у меня музыкант. Скрипачка, - пояснил Глеб, кивнув на разбросанные повсюду нотные тетради и листы.

Мама Глеба меня впечатлила. Выделяясь на блеклом фоне стандартных совковых родителей яркой внешностью, и раскованным поведением. Всё в ней располагало – манера говорить, манера слушать, дружеское без назидания обращение. 
Рита была невысокого роста, стройная, быстрая в движениях, с густыми всклокоченными каштановыми волосами, голубыми глазами, и приятными чертами лица. Глеб унаследовал от матери глаза, да улыбку. Всё остальное получил он от отца. Загадочного всегда отсутствующего отца. Про родителя своего Глеб рассказывал мне прежде, что он то дипломат, то лётчик, то моряк. В любом случае тот, кто уехал, улетел, уплыл за семь морей и, по уважительным причинам, не возвращается.
Мы сидели на кухне в их маленькой, заставленной вещами, и оттого кажущейся ещё меньше, квартирке. Мама Рита, достала пачку «Тройки», и подойдя к форточке, закурила. Я глядел на неё во все глаза.

- Ты не куришь? –поинтересовалась она у меня.

- Не курю, - помотал я головой.

- А Глеб курит! – посмотрела мать на сына.

- Не курю, - отнекивался Глеб.

- Куришь иногда тайком, закрывшись в туалете. Я же слышу запахи.

- Ты что будешь – чай или кофе? – спросила Рита у меня.

- Кофе, - ответил я.

- У нас только растворимый, извини.
 
- А разве бывает нерастворимый кофе? – удивился я.

Глеб с Ритой рассмеялись.

Рита приготовила невиданный мною прежде кулинарный изыск - горячие бутерброды с толстыми рижскими шпротами под расплавленным колбасным сыром. Мы пили кофе, уминали хрустящие бутерброды и вели непринуждённую дружескую беседу.
Я рассказывал мама Рите, по её просьбе, о себе. На ходу сочиняя прибавления к биографии. Ездить по ушам новым знакомым приноровился я с детства. Глеб, ухмыляясь, качал головой и наступал мне под столом на ногу. Мама Рита, с интересом слушая, кивала, принимая фантазии за чистую монету.
Зазвонил телефон. Рита, подняв трубку, приветствовала кого-то, а затем настойчиво зазвала зайти.

 Глеб, слушая её, напрягся, отодвинув чашку.

- Опять этот, что ли? – спросил он у матери.

- Глеб, прекрати, - ответила Рита. – Леонид - мой коллега и друг. К тому же он помогает мне устроиться в театральный оркестр. Это очень важно для нас сейчас, ты знаешь.

- На нравится он мне. Высокомерный он какой-то, мутный. Несёт чушь о высоких материях. А сам от тебя взгляда не отрывает.

- Так он артист, музыкант. Артисты все со спесью. А то что смотрит, то, пожалуйста, пусть смотрит, - подошла Рита к зеркалу, поправляя причёску. - За просмотр, ведь, денег не берут.

- А я бы взял! Десять рублей в минуту с него, - выдал Глеб.

- Спасибо, сынок! Высоко ты ценишь свою мать, - рассмеялась мама Рита, не отрывая от себя в зеркале взгляда.

Раздался звонок. На этот раз в дверь.

- Глебушка, прошу, веди себя прилично! Обещаешь?

- Открывай, - буркнул Глеб. - Артист твой заждался уже.

- О, у вас гости, - войдя на кухню, произнёс Леонид сиплым диссонирующим с его внешностью голосом.

Это был импозантный худощавый мужчина с зачёсанными назад длинными чёрными волосами и нервическим выражением бледного лица. Впалые щёки его были изрезаны продолговатыми вертикальными морщинами. На длинной шее ходил вверх-вниз острый кадык. Глаза смотрели словно из колодцев, со дна глазниц глубоких. Мне он напомнил Пьеро, постаревшего в поисках Мальвины.

- Познакомься, Лёня – это друг Глеба, Радмир. Они вместе отдыхали в пионерском лагере, - представила меня Рита.

- А это Леонид Рудольфович, - главный администратор оперного театра.
 
- Да не надо так официально, - пригладил вошедший мужчина волосы. Я вообще-то музыкант-мультиинструменталист в первую очередь. Администратор – во вторую.
«А в третью - мудак!» - произнёс я про себя, солидарно с Глебом, враждебно настроенный к пришедшему.

Хозяйка налила администратору-мультиинструменталисту кофе. Тот напомнил ей, что им уже через час надо быть в театре на прослушивании.

- Ох, разве час всего остался? – всполошилась Рита.

Пока мама Глеба собиралась, Леонид Рудольфович не обмолвился с нами ни словом, глядя то в чашку, то перед собой. В тоже время он не был совершенно отречён от реальности, как мне показалось сначала. Мы с Глебом беседовали вполголоса о том, кто победит в гипотетическом бою – индейцы или викинги? Я краем глаза поглядывал за мужчиной. Заприметив на скатерти хлебную крошку, тот, поддев её длинным ногтем, аккуратно переместил на блюдце. Мне захотелось плюнуть в чашку этому чистюле.

Наконец облачённая в красивый костюм надушенная Рита появилась из комнаты. Леонид Рудольфович, поднявшись, словно циркуль из готовальни, вышел в прихожую, ожидая её с пальто в руках.

- Дождёшься меня? – обратилась ко мне Рита дружески.

- Через сколько вы вернётесь? – уточнил я. – Мне через полгорода назад пилить.
 
Рита вопрошающе посмотрела на Леонида.

- Не знаю сколько это может продлится. Лучше не загадывать, - ответил тот, не отводя от Риты взгляда.

- Тогда пожелай нам ни пуха, ни пера!

Я, как и просили, пожелал ни того, ни другого. Мама Рита, никуда меня ответно ни послав, но мило улыбнувшись, вместе с сосредоточенным Леонидом покинула квартиру. 

Глеб, подтащив стул к окну, и встав на него, стал смотреть на занесённый снегом двор. Я, взобравшись на подоконник, увидел, как внизу мужчина с женщиной сели в припаркованный на обочине автомобиль и укатили, оставив за собой два параллельных следа на заснеженной дороге.

- Две параллельных прямых никогда не пересекутся, - заявил я Глебу.
 
- Это всё что ты знаешь из геометрии?

- Нет не всё. Ещё стишок про биссектрису – крысу, которая бегает по углам и делит угол пополам.

- К сожалению, параллельные прямые иногда могут пересечься, как бы мы этому не сопротивлялись. Поспорить не желаешь?

- На компот?

Мы рассмеялись.

- Вижу, не нравится тебе этот Рудольфович? – вопросил я Глеба.

- Терпеть его не могу.  Весь прилизанный, высокомерный. И отчество у него какое-то фашистское.

- Да не, нормальное отчество, рыцарское. Был рыцарь Рудольф в одной саге.
 
- Может и был. Но этот точно не рыцарь. Но отчество-то ладно. А знаешь какая у него фамилия?

- Какая?

- Грен!

- Не может быть!!! – воскликнул я, в волнении спрыгнув с подоконника.

Глеб удивился моей слишком бурной реакции.

- Ты чему так сильно удивляешься?

- Тому, что Казань –  большая деревня, как любит говорить отец.

- Причём здесь Казань? – спросил Глеб, слезая со стула.

- При том, что, когда я искал тебя пару лет назад, наугад набирая номера, то нарвался на этого самого Грена.

- Это точно был он? Не однофамилец?

- Сто пудов! Такая же манера говорить. Голос этот сиплый.  Я, правда, представлял его карликом.

- Почему карликом?

- Это такая фантазия у меня была, что Грен – это карлик.

- Видишь, ты уже тогда ничего хорошего про него не мог подумать! – ухмыльнулся Глеб.

- Карлик – это не обязательно плохо. Много и хороших карликов, - собрался я начать дискуссию.

 Но Глеб проигнорировал, сосредоточенный на чём-то своём.

- Ещё я вижу, что Рудольфович неравнодушен к твоей матери.

- Я тоже не слепой, - сухо ответил Глеб.

- А если отец узнает? Надо сообщить отцу, когда он вернётся, и дело с концами, - не удержался я от совета.

- Дело в том, что отец не вернётся, - произнёс Глеб внезапно упавшим голосом.

Он вытащил сигарету из оставленной на холодильнике пачки, и чиркнув спичкой, затянулся.

- Закуришь? – спросил он, выпустив дым вниз.

- Давай, - согласился я, растерявшись.

Зажав сигарету губами, я, следуя примеру Глеба, прикурил от спички, и излишне глубоко затянулся. Заслезившиеся глаза полезли у меня на лоб, а тело сотряс приступ кашля.

Глеб рассмеялся, глядя на меня.

- Продолжать будешь?

Я замотал головой, вытирая рукавом слёзы.
 
- Вот возьми, - передал мне Глеб салфетку, а сам, затушив сигарету в пепельнице, достал из холодильника початую бутылку белого вина с позолоченной пробкой. Если не изменяет память – это был румынский мускат.

- Компота нет, извини, - съёрничал Глеб. – Вина лишь по глоточку, а то мать увидит. На сигареты она сквозь пальцы смотрит, а вот за выпивку ругает сильно.
Я вслед за Глебом приложился к горлышку, стараясь сделать как можно меньший глоток. Заткнув пробку, Глеб убрал бутылку в холодильник. Все эти манипуляции он проделывал, не выпуская сигарету из зубов, подобно Жану-Полю Бельмондо в одном из недавно вышедших на советские экраны фильмов.

- Почему отец не вернётся? – спросил я.

- Хочешь узнать? – посмотрел Глеб на меня пристально.
 
- Расскажи, если ничего не мешает.

Глеб, приоткрыв форточку, выкинул в неё оба окурка, и, сев напротив, стал рассказывать.


- Отец с мамой познакомились в Москве. Она училась в консерватории, а он в институте международных отношений.

- Отличная у тебя родословная!

- Не перебивай. Когда отец окончил институт, они с мамой поженились. Отец был отличник, экономист-международник и отправлен в Штаты в торговое представительство в Сан-Франциско. А мама доучивалась. Когда мама закончила консерваторию, она родила меня попутно. В Америку мы не поехали. У мамы хорошо пошла карьера в одном из симфонических оркестров Москвы. Она сама частенько на гастроли ездила за бугор.  Отец приезжал в отпуск. Мы почти каждые летние каникулы ездили к отцу в Америку. Вспомни, ещё недавно, до начала Афгана, у нас с Америкой были отличные отношения. И в Союз отец приезжал, не так часто, правда, как хотелось. Я всегда его так ждал! Он привозил столько подарков. Да он сам был лучшим подарком! И вот однажды нам объявили, что отец попросил в Америке политическое убежище. А это значит, что он не вернётся никогда. Вот тебе ответ на твой вопрос!

Я был ошарашен этим ответом.
Сразу вспомнилось, как иногда у Глеба что-то проскакивало про Америку. Какие-то словечки, названия.

- У нас начались неприятности. У мамы на работе. У меня в школе. Нам пришлось переехать из Москвы в Казань. Мама ведь отсюда родом.

Я молчал, переваривая информацию. Сейчас бы я закурил, а тогда взял кусок сахара из вазочки и засунул под язык.

- Что молчишь? Когда ты молчишь, то на себя не похож.  Спроси что-нибудь.

- Зачем твой отец так поступил? – спросил я, проглотив сахар.

- Я постоянно об этом думаю. Но не могу найти ответа.

Глеб в волнении походил по кухне. Затем, остановившись, спросил у меня в упор,

- Как ты считаешь, мой отец предатель?

Я не знал, как ответить. Воспитание наше было таковым, что любой предпочетший Советский Союз – лучшую страну на земле, какой-нибудь другой стране, автоматически зачислялся в предатели.

- Правду сказать? – спросил я.

- Только правду. И ничего, кроме правды!

- Извини, конечно, но, если всё было, как ты рассказал, - ответил я, тщательно подбирая слова, - то, скорее всего, он предатель!

- А я выходит сын предателя?

- Ну, это ты загнул. «Сын за отца не ответчик», - произнёс я где-то прочитанную фразу.

- Ясно, - ответил Глеб. – Не надо юлить. Давай прощаться.

- Да что ты, Глеб! Ты же ни в чём не виноват! – начал было я, примирительно.
 
- И отец мой не виноват! Понял?! – произнёс Глеб с металлом в голосе.

Я понял одно, что мне не охота ссориться с Глебом, и что пора скорее уходить.  Наскоро оделся и, застёгиваясь на ходу, вышел в подъезд. Глеб захлопнул за мной дверь. Такого поворота событий я, признаться, не ожидал. Мне было бесконечно жаль, что всё закончилось так скоро.

13

У меня было достаточно дружков-приятелей и кроме Глеба. Ребят по-своему замечательных.  О некоторых мы, может быть, ещё напишем. Казалось, одним меньше, что такого? Но даже и своим умишком детским понимал я, что Глеб: «птичка редкая», «экспонат в единственном экземпляре», «товар штучный». Какие тут ещё эпитеты добавить? Такими друзьями не разбрасываются.

Произошёл редчайший случай, когда я очень постарался и, - надо же! - восстановил, казалось бы, безвозвратно испорченные отношения.

Не откладывая дела в долгий ящик, на следующее утро, сдерживая волнение, позвонил я Глебу. Он взял трубку и был крайне удивлён, судя по интонациям, моему звонку. Я, к своему удивлению, достаточно легко убедил его в том, что нам необходимо встретиться. Что я ошибся, кое в чём. Переосмыслил, и, теперь, расскажу ему, как есть, как вижу, ну, короче, при встрече всё, а не по телефону.  Таким образом, удивив друг друга, мы договорились назавтра пересечься возле магазина ЦУМ. В центре города, естественно, где и положено находиться центральному магазину. Глебу надо было, по его словам, что-то в нём приобрести.
 
Я ожидал возле входа, притоптывая на морозце. Глеб высунул голову без шапки меж входных дверей.

- Чего мёрзнешь? Не догадался внутрь войти? – крикнул он, не выходя на улицу.

Глеб ожидал меня между дверей, греясь возле нагоняющих тёплый воздух калориферов.
Войдя в огромный магазин, мы увидели перед собой чудо техники – эскалатор. Единственный в Казани.
 
- Прокатимся? - предложил я.

- Давай, - согласился Глеб.

Встав на ступеньку движущейся лестницы, мы стали подниматься на верхний из двух этажей магазина. Затем опустились на нижний, и снова поднялись. Довольно скоро это надоело.

- Если хочешь, покатайся ещё. Я подожду, - предложил Глеб. – Я в Москве, в метро, на эскалаторах, вот так наездился! А они там знаешь какие длинные.
               
- Да ладно, накатался, хватит, - ответил я. – Давай-ка присядем.
 
Мы сели на одну из обтянутых дерматином скамеек. Оба внутренне напряжённые.

- Я всю ночь не спал, - соврал я для начала. – Всё думал о твоём отце. И вот со мной случилось озарение.

- Какое озарение? – спросил Глеб настороженно.

- А вот какое: твой отец – разведчик! – сообщил я, понизив голос. - Ты этого не знал. Это и не удивительно. Об этом знают только те, кому надо.

- А кому это надо? – спросил Глеб словно по инерции.

- Управлению внешней разведки. Твоему отцу надо было стать своим в глазах американцев. И поэтому он разыграл эту комедию с политическим убежищем. Теперь он сможет вести двойную игру. Просёк?

На лице Глеба выразилось великое недоумение, а затем отразилась настоящая буря эмоций.

- Знай, что твой отец герой, - продолжал я без остановки гнуть выбранную линию. - Не каждый решится на такое. Ведь официально, ты сам согласишься, - только без эмоций, - он предатель. Но, со временем всё встанет на свои места. Не переживай! Те, кто плохо отзывался о нём – устанут извинятся.

Глеб посмотрел на меня с благодарностью.

- Да, ты прав! – произнёс он громко. – Как же ты прав! И как я сам до этого не догадался? – ударил он себя кулаком по лбу.

- Для этого надо иметь особенные свойства ума. Или друга, эти свойствами обладающего, - заметил я, скромно.

Поверил ли Глеб словам моим? Верил ли в них я? Мы оба в эту выдумку поверили мгновенно! Это тема специального психологического исследования. Но, нам копать совсем не нужно было! Всё в жизни встало на места.

С Глебом произошла невероятная перемена. Эффект был налицо! Он преобразился, словно выпрямился. Плечи его раздвинулись. Взгляд засверкал. Такое выражение внезапно озарившегося счастьем напряжённого лица я видел прежде только раз. Когда дядя Ринат выиграл на наших глазах в моментальную лотерею «Спринт» сто рублей. Не знаю, что произошло бы с Глебом дальше. Может быть он, оторвавшись от пола, взлетел бы под самый потолок универмага, выбивая головой пыль из раскачивающихся светильников? Но жизнь в подобных случаях довольно скоро опускает воспаривших счастливчиков с небес на землю. Дядя Ринат, например, по совету моего азартного папы приобрёл на весь выигрыш ещё сто билетов.

 С Глебом же, то есть с нами, приключилось вот что.

Над нами, вдруг, раздался голос грубый. Вернее, нарочито грубый, неокрепший, задавший популярный в молодёжной казанской среде вопрос,

- Откуда, пацаны?

Поднявши головы, мы лицезрели пред собой троицу гопников. Двое были нас постарше. Что в наши лета означало – посильнее. В лётных куртках, спортивных штанах с лампасами и шапках - фернандельках с помпонами. Одна фернанделька с козырьком, другая – без.  Третий помладше, да понаглее, был облачён в красную японскую болоньевую куртку и подбитую мехом кепку-восьмиклинку. Немного не по погоде, зато ярко. Он-то любитель выделится и задал вопрос, требующий взвешенного ответа.

Я хотел встать, но один из гопников, тот что был без козырька, придержав меня за плечо, усадил обратно,

- Сидеть. Бояться. Вставать разрешения не было.

- А нам насрать на твоё разрешение, - неожиданно произнёс Глеб отчаянно весело.
 
- Что ты сказал?! – безмерно удивился бескозырный.

- А ты глухой? – поднялся Глеб перед опешившим гопником. - Сейчас наши старшие пацаны из туалета вернуться. Тогда и поговорим.

- Какие пацаны? Откуда вы? – спросил пацан переменившимся голосом.

- Вот с этого бы и начал. Мы с Тёплого!

Гопники переглянулись. Им стала вдруг понятна наша дерзость.
Тёплый, он же Тяп-Ляп, названный так по располагавшемуся там заводу «Теплоконтроль», был районом с самой мощной, овеянной легендами уличной преступной группировкой.

- Давайте так поступим, - продолжил Глеб. - По-всему, замес у нас намечается. Чтобы народ ментов не вызвал, пойдём до туалета. Наши там старшие курят. С ними потолкуете. Или, если никуда не спешите, давай у входа встречаемся минут через десять. 

«Фернандельки» переглянулись.

- У входа встречаемся, - ответил бескозырный. 

- Идёт. Забились, пацаны! До скорой встречи!

Поднявшись со скамейки, мы спокойно прошли мимо посторонившейся троицы, и скрылись в толпе покупателей.


- А если они толпу соберут? – спросил я у Глеба, оглядываясь.

- Ты чего такой бледный? – посмотрел на меня Глеб насмешливо. – Расслабься. Они уже в километре отсюда.

У гопников была тактика «шакалить» в ЦУМе и других общественных местах несколькими мелкими группами, а в случае опасности объединяться.

- Тут два выхода. Давай рискнём прорваться через дальний, - предложил я.

Мы с опаской выглянули из дверей. Никаких гопников возле входа не было.

- Так я и предполагал, - рассмеялся Глеб. – Прорвались!

- Тогда пойдём отсюда, поскорее, - предложил я.

- Надо убедиться, что сработало на сто процентов. Будем спорить, что их нет и у другого выхода?

- Спорить не о чем. Пошли, - торопил я Глеба.

- Если боишься, то подожди меня здесь. Я скоро вернусь.

- Боюсь? – встрепенулся я. - Да, боюсь! Что ты не вернёшься.

И у другого выхода никто нас не ожидал.

- Ты понял, как с ними надо?! – воскликнул Глеб победно.

- Ты крут! Ты победитель гопников! – ответил я. – Мы в восхищении!

- Ты сейчас искренне говоришь? – спросил Глеб, прищурившись.

Моё внимание привлекло красное пятно на противоположной стороне улицы. Это был один из недавней троицы.

- Смотри. Вон, «Красный», идёт, - указал я «Победителю» с целью предупреждения об опасности.

- Вот это удача! – откликнулся Глеб, оживившись.

- Что ты задумал? – удивился я такой реакции.

- Жертвы и добыча меняются местами! – провозгласил Глеб. - Пойдём за ним, подловим где-нибудь.

- Ты с ума сошёл! – оторопел я.

- Боишься?

- С тобою ничего не боюсь! – проникся я настроением заведённого друга.

- Тогда за мной! Накажем этого ублюдка!

Мы шли за «Красным» в отдалении. Иногда притормаживая и прячась за столбами и киосками. Тот шёл вразвалочку, никуда не торопясь, по своему району. Наконец, настал подходящий момент. «Красный» поравнялся с приоткрытыми железными воротами, ведущими на «замороженную» стройку. Практически пустырь с торчащими из глубокого котлована сваями.  Такие «долгострои» повсеместно уродовали наш город. Это вам не сейчас, когда за год возводят небоскрёбы.
 
- Пора, - скомандовал Глеб, и бросился за жертвой.

 - Стоять! – оглушили мы криком опешившего пацана. Схватив его под ручки с двух сторон, мы, не встретив сопротивления, затащили его за ворота и прижали в угол.
 
 – Вы что сломились, кони? – спросил у «Красного» вошедший в роль «честного пацана» Глеб.

- Мы не ломились! – ответил тот, глядя на нас ошалело.

- Куда же вы подевались? Дело появилось срочное?

«Красный» молчал.

- Много денег нашакалили?
 
- Тебе-то что? – похоже «Красный» начал приходить в себя.

- Чего такой дерзкий? Делиться надо.

- Я пацан, а не чушпан. Денег от меня не получите.

Тут Глеб в очередной раз удивил меня. Быстрым движением он извлёк из кармана пальто свой швейцарский нож, и вытащил лезвие.

- Оставь свои понты, - криво ухмыльнулся тёртый дворовый пацан. (Действительно многолезвийный швейцарский нож смотрелся, как игрушка). - Что в самом деле зарезать меня хочешь?

- Нет, конечно! Зачем мне мокрые дела! А вот курточку твою красивою сейчас порежу.

- Ты что? Ты что? – заволновался «Красный». - Так пацаны не поступают!

- Да какой ты пацан-то? Сломился со своими дружками. Смотри, мы ведь можем твоим «цумовским» о вас, героях, рассказать. В общем так, гони трёшку и всё остаётся между нами.

Не знаю, то ли страх порчи дорогой куртки, за которую родители, наверное, отстегнули барыгам ползарплаты, то ли угроза быть опозоренным перед своими уличными пацанами подействовали на малого. Тот включил заднюю.

- Трёшки нет, конечно. Откуда такое богатство? Но рублём с мелочью могу помочь. Пацанам помочь не западло!

Гопник достал из нагрудного кармана смятый бумажный рубль и горстку мелочи.

- Мелочь оставь себе, - ответил Глеб благородно.

Взяв двумя пальцами рубль, он сунул его в карман. Щёлкнув лезвием, спрятал нож туда же.
Повернувшись, мы пошли своей дорогой. Когда я оглянулся, «Красного» уже не было. Будто сквозь землю провалился.

14


- Где ты научился так разговаривать? – спросил я у Глеба, приходя в себя.
 
- В лагере. Где же ещё! Поездил бы с моё, и ты бы наблатыкался. Особенно спаситель твой Андрейка замечательный учитель.

- Спаситель? Ты о чём?

- Ты что забыл, как удирал от охранника на дискотеке? Так это Андрейка в ноги кинулся твоему преследователю. Если бы не он, поймали бы тебя.

Я вспомнил, как Артур с Маратом говорили мне в лесу об этом. Но, я так переволновался тогда, столько эмоций получил, что забыл, неблагодарный, напрочь.
 
- И что Андрейке за это было?

- Ничего не было! Он утверждал, что хотел тебя подсечь, но промахнулся.

- Куда сейчас? – спросил я Глеба.

- Давай в кино сходим, в «Татарстан», или в «Родину». Там на дневные сеансы билеты по сорок копеек. Ещё и на чай с коржиками останется.

- У меня ещё есть мелочь. Копеек шестьдесят.

- Отлично! Пошли.

- А что там показывают?

- Да какая разница.

В кинотеатре «Родина» шёл советский фильм «Тегеран 43» с участием Алена Делона, а в «Татарстане» - франко-итальянская «Игра в четыре руки» с Жан-Полем Бельмондо в главной роли. По случаю дневных сеансов билеты в кассах ещё оставались. Цены были одинаковы: по сорок копеек в обоих кинотеатрах. Сеансы начинались примерно в одно время. Осталось только выбрать фильм. И выбор этот был невероятно труден!

- Тебе кто больше нравится: Ален Делон или Бельмондо? – поинтересовался я у Глеба.

- Оба, - ответил он, подумав.

- Мне тоже, - подтвердил я паритет слона с китом.

Выбор был сделан в пользу Бельмондо. Перетянуло любопытство к зарубежным фильмам. Всё зарубежное для нас людей советских было притягательно и преступно желанно.

Только в буфете я обратил внимание на то, что у Глеба слегка подрагивают кончики пальцев.  В кино мы успокоились немного. А после фильма пришли в себя окончательно.

- Пошли в кафетерий, - предложил я.

На пересекающей центральную Баумана улице Чернышевского располагался уютный по советским меркам кафетерий. Уют его заключался в том, что за столиками можно было сидеть, а не стоять.
Мы взяли по молочному коктейлю и по сочню. Нет ничего вкусней молочного коктейля из мороженного и сока. Я тянул его, наслаждаясь, помаленьку, через трубочку. Глеб обошёлся без неё.

- Как ты решился напасть на гопника? – спросил я Глеба.

- Сам не пойму! Ты же видел, я совсем страх потерял.

- Да уж. Борзометр бы на тебе зашкаливал! 

Глеб отпил коктейля.

- К тому же, поодиночке они трусливы.

- Но, этот-то в красной куртке держался молодцом, пока ты не припугнул его порезанной курточкой.

- Он просто на тебя поглядывал и сомневался.

- На меня?

  - Конечно! Тебе надо было вести себя пожёстче. Сказать ему чего-нибудь, а не молчать.

- Что говорить-то?

- Тебе-то лезть в карман за словом? Тут главное, спокойствие, и напор. А говорить можно всё, что угодно.

- Тут нужен опыт, - ответил я.

- Как раз об этом я и думал, - сказал Глеб.
 
- О чём?

- Об опыте. Пойдём стрясём с кого-нибудь мелочь.

- Это очень опасно. Гопники редко ходят по одному.
 
- Я не про гопников.

- А про кого?

- Про лохов разных. Сейчас же каникулы. Все при деньгах. Подойдём, припугнём и денежки наши.

Я глядел на Глеба разинув рот.
Тот спокойно доедал кольцо.

- То есть ты предлагаешь нам тоже стать гопниками?

- Совсем нет! Мы будем благородными разбойниками. Грабить будем только негодяев.
- А награбленные деньги отдавать нищим?

- Да, - ответил Глеб.


- Тогда, какой в этом смысл?
- Какой был смысл у Робин Гуда?

- Ну ты сравнил! У Робин Гуда была банда.

- Вот я и предлагаю создать банду.

- Из двух человек?

  - Пока да. А дальше видно будет.
 
- Какова же наша цель?

- Деньги и слава!

- Лучше наоборот, - поправил я.

- Что наоборот?

- Слава и деньги! Это будет наш девиз!

- Девиз! Отлично, принимаю! – обрадовался Глеб.

- Ещё нам нужен герб.

- Я нарисую.

- Вместе будем рисовать.

- Итак, ты согласен? – обратился ко мне Глеб.

- Согласен, - ответил я, решительно.

Продолжение следует