4. Небо и Вера. Чужестранец

Небо и Вера
В стихотворении «1831-го июня 11 дня» религиозная тема не является внешним декором или следованием конфессиональному канону. Это стержень, на котором держится вся система координат.

Уже в 1-ой строфе Лермонтов вспоминает: «Моя душа, я помню, с детских лет чудесного искала».
Это не романтическая тоска по неведомому и не игра воображения, а интуитивное обращение к вечным вопросам: «Кто я? Зачем я? Есть ли Бог? Что есть добро и зло? Где проходит граница между высоким и низким?»

К шестнадцати годам он не ищет ответы — он их для себя уже сформулировал. За детским исканием «чудесного» следует прямое искание божественного и соотнесения себя с замыслами Творца. Подростковые религиозные переживания и опыт трансформируются в позицию о небесном происхождении души и личной ответственности за свободу выбора.

«И Небо обвинить нельзя ни в чем».
Заглавная буква, конструкция с глаголом моральной оценки и контекст внутреннего разлада снимают всякие сомнения: «Небо» — не метеорологический объект и не абстрактный рок, а прямое именование Господа.

Поэт не перекладывает вину за страдания на провидение, судьбу или внешние обстоятельства. Корень мук — в самом человеке, в расколе между «священным и порочным». Вера здесь проявляется не в славословии, а в мужественном принятии ответственности. Бог (Небо) не только молчаливый свидетель человеческих деяний, но и требующий ответа за них.

«Лишь в человеке встретиться могло священное с порочным».
Двойственность восприятия, заявленная во 2-ой строфе «всё было ад иль небо в них» в строфах 24–25 лишь уточняется: «Лишь в человеке встретиться могло священное с порочным».

«Ад» и «небо» — не поэтические метафоры эмоциональных состояний, а констатация духовной реальности. В душе обращённой к Богу нет ничего «между»; каждый её порыв тяготеет к одному из полюсов нравственного выбора.

Лермонтов отвергает лицемерную праведность. Принимает людскую двойственность, когда высокое и низкое сплетены в человеке, и лишь вера учит различать их и нести ответ.

«Неведомый пророк».
«Моя душа, я помню, с детских лет / Чудесного искала» (строфа 1-2). Пророк не назван, есть только смутное ощущение, что пророческий дар - часть натуры.
Слова «неведомого пророка» о власти славы над поэтом и бессмертии в славе (строфа 4) льстят. Незрелое тщеславие от осознания дара и грядущей славы, требующей отказа от всего земного: «…и, живой, / Я смерти отдал всё, что дар земной».

Но слава преходяща, и рациональный ум поэта ставит вопросы о природе дара, его цене и нравственном выборе, стоящим за ним.
По мере его осмысления перед юношей открываются бездны богоборческих сомнений. Он обращается и к ангелам, и к демонам (строфа 25):
/ «Я к состоянью этому привык,
/ Но ясно выразить его б не мог
/ Ни ангельский, ни демонский язык:
/ Они таких не ведают тревог,
/ В одном всё чисто, а в другом всё зло.»

Поэт переживание духовный катарсис, понимая, что расплачиваться придётся одиночеством, непониманием, отчуждением. Наступает просветление. Душа преображается и принимает судьбу, вплоть до «могилы без молитв и без креста» (строфа 30), когда уповать можно лишь на Веру, сохраняя верность внутреннему голосу. Это не отречение от Бога, а упование на Его промысел, даже если путь лежит через земное забвение и страдание.

«Мне нужно действовать».
Вера поэта не созерцательна. Она требует действия: «всегда кипит и зреет что-нибудь в моём уме» (строфа 23). 
Пройдя к шестнадцати годам путь от детского искания «чудесного» к зрелому пониманию, что: Бог не виноват в человеческих страданиях, а душа человека противоречива по своей природе, Лермонтов более не ждёт чуда свыше.
Он заявляет о готовности стать Его проводником через слово и нести ответственность за свой выбор.

Так «Небо» становится для Лермонтова собеседником, судьёй и гарантом поэтического бессмертия, с которыми поэт будет сверяться и вести диалог на протяжении всей жизни и творчества.
Обещание бессмертия трансформируется в признание: истинное бессмертие — не в памяти потомков, а в способности остаться честным перед собой и перед Богом даже в «могиле без креста».

«Ум его, скептический, охлажденный, сомневающийся, — в разладе с сердцем, всегда горящим тоской по Богу и жаждой искупления темной и грешной земли. Душа его «по природе христианка», в ней живет видение потерянного рая, чувство вины и томление по иному, просветленному миру. Его романтическое мироощущение основано на чувстве грехопадения и стремлении к «небесной отчизне(1)».

Чужестранец
Нет пророка в своём отечестве.
Современники не понимают, не признают, вряд ли запомнят.  Лермонтов им не был и создаёт себе свидетеля из другой страны, из другого времени.
Человека из воображаемого будущего.
С неясными целями и смутными мотивами.
Не ученик, не друг, не потомок. Случайный прохожий. Сядет на камень, и глядя на убегающие в даль облака, парус, на курган, подумает: «Отчего не понял свет великого?»

Придорожный камень - не могильная плита и не курган.
В культурной традиции на могильный камень (плиту) не садятся. Это нарушение табу или проявление крайнего неуважения. Нарочитое оскорбление памяти.
Значит, чужестранец сидит на обычном придорожном камне, отдыхает, осматривается.
Сторонний наблюдатель, весьма далёкий и от этого безлюдного края, и самого поэта, и памяти о нём. И стихов-пророчеств которого не знает. Размышляет о чём-то своём… Смотрит вдаль на облака, волны, парус, челн, бегущие вдаль.

Так и жизнь, идёт своим чередом мимо безымянного кургана.
Курган – часть пейзажа, не более. Не то пригорок, не то рыбацкий баркас, погребенный песками ревущих вод.
- Что там? Курган, говорите? А когда и кому насыпан?
- Никто не помнит…

Ни креста, ни надгробного камня или плиты. Нет надписи, имени, нет памятного знака.
- Может это тот самый «великий», о котором слышал краем уха? Местная легенда о превратностях судьбы, достоинстве и безответной любви:
/ «…и как он не нашел
/ Себе друзей, и как любви привет
/ К нему надежду снова не привел…» (строфа 31)

Так никто и не понял.
Дать внятного объяснения, почему не поняли «великого», не смог никто.
Ни свет, ни друзья, ни женщины, ни потомки. Тем более – любопытствующий чужестранец.
Ответа не было и у самого поэта.
Возможно, что «1831 года июня 11 дня» ещё ни у кого не было ни слов, ни оснований.

Можно ли восстановить преемственность поколений через много лет? 
Через чужого?
Чуждое и культурно инородное?
Не в диалоге с современниками.
И не в обрядовой памяти.
?
P.S. Мой ответ - НЕТ!

(1) Мочульский, Константин Васильевич, Великие русские писатели XIX в., Париж. 1939 г.


***
#Михаил_Лермонтов #1831_го_июня_11_дня #анализ #поэзия #тоска #Чужеземец #сын_боготворит_что_проклинал_отец #могила_бе-_креста #курган #исповедь #обольщенья_света #слабей_любить_не_мог #с_такой_душой_ты_бог_или_злодей