5. Любовь. Эволюция творца

Любовь
В этом стихотворении любовь растворена: в тоске, одиночестве, в невозможности выразить себя, в терзаниях души, в пророчестве о смерти.

Она везде и нигде одновременно. Она не образует сюжета — она его состояние. Блуждающий нервный тик — в стихотворении нет ни одной строфы о счастливой любви. Вообще.
Любовь «1831 года июня 11дня» — всегда страдание, невозможность, необходимость, проклятие, дар, пророчество. Она не соединяет и не тешит любящих.

«Любить — необходимость мне».
Строфа 5
/ Ты, мой ангел, ты со мною не умрёшь:
/ моя любовь тебя отдаст бессмертной жизни вновь;
/ с моим названьем станут повторять твоё:
/ на что им мёртвых разлучать?

Любовь дарует бессмертие другому. Смерть не разлучает — имена срастаются в памяти. Сюжет «Ромео и Джульетты»: любовь сильнее смерти, но здесь — без самоубийства, только посмертная слава.

Строфа 8
/ Другой владеет ею с давных пор,
/ И я другую с нежностью люблю,
/ Хочу любить, — и небеса молю
/ О новых муках; но в груди моей
/ Всё жив печальный призрак прежних дней.


Любовь не лечится любовью.
Одна женщина потеряна («другой владеет»), другая — без имени, без лица. Он молит не о счастье, а о «новых муках». Рана остаётся.

Строфа 11
«Я вижу, что любить, как я, — порок, и вижу, я слабей любить не мог.»
Его любовь — не норма. В мире, где любят «слабее» (с мерой, с дистанцией), его любовь избыточна, пугает, оказывается пороком. Но он не может себя переделать.

Строфа 12
/ Я не могу любовь определить,
/ но это страсть сильнейшая!
/ — любить необходимость мне;
/ и я любил всем напряжением душевных сил.

Любовь — не чувство, не выбор, не удовольствие. Это необходимость, как дыхание. Она требует всей души, без остатка. Определить её нельзя — только пережить.
Но это и требование к миру, небесам, объекту желания: дайте мне любви!

Строфы 13–14
/ Так в трещине развалин иногда
/ Береза вырастает молода
/ И зелена, и взоры веселит,
/ И украшает сумрачный гранит.

/ Увянет преждевременно она;
/ Но с корнем не исторгнет никогда
/ Мою березу вихрь: она тверда;
/ Так лишь в разбитом сердце может страсть
/ Иметь неограниченную власть.

Образ любви-берёзы. Она растёт из разрушения (разбитое сердце). Красивая, живая — но беззащитная, увянет рано. Но неискоренимая: корни не вырвать. Любовь властвует только там, где сердце уже разбито.

Строфа 29
/ Все. Нет, не все: созданье есть одно,
/ способное любить — хоть не меня…
/ моё пророчество припомнит ум её,
/ и взор, / теперь весёлый и живой,
/ напрасной отуманится слезой.

Последняя надежда на любовь — не при жизни, не сейчас. Когда-нибудь, после смерти, кто-то вспомнит его пророчество и, может быть, заплачет. Любовь как память. Любовь как слеза, которой, возможно, не будет.

Ромео и Джульетта
В 5-ой строфе Лермонтов разворачивает сюжет, который любой читатель XIX века узнавал без подсказок: двое влюблённых умирают, даже смерть не может их разлучить, имена юных веронцев превращаются в символ любви, нераздельный и вечный.

Что Лермонтов меняет
1. У Шекспира: любовь проживает естественный цикл: жизнь-смерть. У Лермонтова: пророчество о смерти предшествует любви (или сопровождает её). Он ещё не встретил свою Джульетту (или уже потерял — строфа 8), но уже знает, что два имени будут звучать вместе.
2. У Шекспира: смерть — развязка трагедии. У Лермонтова: смерть — необходимое условие для обретения полноты любви — в памяти, в стихах, в связанности имён.
3. У Шекспира: движение влюблённых от пылкого к невозможности разлуки и единению в смерти звучат как вдох ; перехват дыхания ; выдох. Это вихрь согласованного дыхания. Печальные и светлый. Жизненная воля любить и умереть.
Лермонтов же пишет стихи-ожидание-желание-печаль-грусть, пророчество, эпитафию. Тем самым дарует себе бессмертие. Но силы живой любви в этом нет.

Энергия для жизненного сценария
Лермонтову нужна любовь, которая не боится смерти. В его реальности такой любви нет: «другой владеет ею», «никто не дорожит мной на земле», «любить, как я, — порок». Лермонтов подхватывает шекспировскую энергию и делает её движителем сценария своей «смерти ; жизни». У него не было и не будет такой любови — он это знает. Но нужен сюжет, чтобы «заложить» его в память потомков.

Сюжет «Ромео и Джульетты» связывает две лермонтовских триады: 
Триада «Любовь (к Ивановой) ; невозможность её выразить ; поэзия».
Триада « Жизнь-страдание ; смерть-конец ; бессмертие-память».

Их наложение генерирует парадоксальную гипотезу:
истинная любовь Лермонтова — поэзия.

Всё, что живёт вовне поэтического мира, создаваемого его пылкой и страстной душой «не как у всех» лишь подделки, бледные копии «чудесного», которого он алкал «с детских лет»:
• Жизнь — «мучительные дни без цели».
• Любовь к женщине — «порок» или «печальный призрак».
• Смерть — конец без гарантий воссоединения с любимой (обретения любви в ином мире)

Только в поэзии Лермонтов:
• Свободен, может думать что хочет.
• Образы сильнее сказанных слов.
• Любит - не женщину, а образ - «чудесного» вечного ангела.
• Живёт мыслью,
• Не «влачит мучительные дни без цели».
• Дарует бессмертие себе, ей, своему имени, их именам

Эволюция Творца
Мистик, живущий в иллюзорном мире своих фантазий.
Смерть, неразделённая любовь, пророк, порок, пророчество о конце и всё остальное — не реальность, которую отражает поэт. Это формы, образы, поэтический материал.
Лермонтов не ждёт, пока жизнь подарит сюжеты. Много их ему и не нужно.

Он пишет главный сценарий «Как я стану бессмертным»:
• как будут помнить,
• как насыпят курган,
• как умру,
• как до конца дней,
• буду страдать,
• не буду любим,
• не буду понят,
• буду искать «чудесного», в душе,
• с «1831 года июня 11 дня».

А судьба подчинилась — покорно, почтительно
Это не магия. Это самореализация через текст. Поэт строит свою биографию по законам поэзии, а не по законам жизни. Любовь к поэзии оказывается сильнее свойств натуры, любви к женщине, желания жить. Потому что первая всегда с ним. В его власти. Остальное — нет.

Ранний Лермонтов: импульсивный, с наивными надеждами
В «1831-го июня 11 дня»: рефлексивный, прорывной через предсказание
Зрелый: страдающий, готовый к срыву через катастрофу
Поздний: волевой, готовый к неизбежному

11 июня 1831 года Лермонтов делает нечто странное.
Он описывает свою будущую смерть так, как будто она уже случилась. Это не просто предчувствие. Это конструирование будущего. Лермонтов не ждёт, пока судьба случится.
Для этого ему не нужно было заглядывать в будущее. Достаточно было заглянуть в себя. И увидеть там то, что другие не видят: что ты — не такой, как все, что твоя боль станет твоим даром, а твоё проклятие — пророчеством.
Он опишет всё сам. А жизнь лишь подтвердит написанное.

Что остаётся после прочтения
После этого стихотворения остаётся ощущение, что ты видел и слышал, где 16-летний мальчик разговаривает со своей смертью. И смерть слушает его. И согласно кивает строфам человека, который знает, зачем он пришёл в этот мир — и зачем из него уйдёт.

Остаётся образ берёзы, которая растёт в трещине развалин. Она не дорастёт до неба. Она увянет преждевременно. Но корни её не вырвет никакой вихрь. Там они и сгниют, дав жизнь новым росткам.

Остаётся курган. Без креста. Без молитв. На диком берегу.

И чужестранец, который сядет на придорожный камень и подумает: «Он был его достоин».  Но кто «он» – останется загадкой.

Остаётся главный урок: иногда самая сильная надежда — это надежда, которая знает, что не сбудется при жизни. Но оставляет след. На тысячи лет.
В стихах. В памяти. В нас.

В опыте читательского прочтения.


***
#Михаил_Лермонтов #1831_го_июня_11_дня #анализ #поэзия #тоска #Чужеземец #сын_боготворит_что_проклинал_отец #могила_без_креста #курган #исповедь #обольщенья_света #слабей_любить_не_мог #Ромео_и_Джульетта #с_такой_душой_ты_бог_или_злодей