Хроника пикируещего глянца. Эпизод девятый

Солипсизм.
У них была заметная разница в возрасте — девять лет. Впрочем, он выглядел хорошо для своих двадцати семи лет. А она была юна и считала себя выдающимся психологом. Не то чтобы много читала, скорее хорошо училась, нравилась парням, хоть и часто отталкивала их своей слегка сельской напористостью. Это у неё было от мамы — думал он.

Оля готовилась на первый курс, он готовился штурмовать аспирантуру, а вместе они готовились стать скороиспечённой ячейкой общества. Она важничала им перед подругами, с которыми воровала мелочёвку на крытом рынке — «для адреналина», как они говорили. Знакомила с роднёй и друзьями родительницы. Один бывший майор долго, профессионально рассматривал его и выдал: «Ну вот нах, тебе это…»

А ещё она имела сумеречное желание родить и назвать ребёнка как папу. На фоне всей этой социализации секс у них был не удовольствием, велением души или спонтанным актом страсти, нет — скорее это тоже было очередным щупальцем социализации, то есть как «у всех».

Знакомя их, друг — жмутянин, ведший у неё кружок психологии, констатировал: «Если она в какой-то момент выберет мороженое, а не тебя, не злись. По сути, эта красивая, накаченная молодая женщина — ещё ребёнок».

Как-то пыльным карагандинским утром она сказала ему:

«Я поняла наши отношения, я поняла тебя!»

«Расскажи мне об этом».

«Что же ты там поняла?»

«Ты слишком много думаешь…»

«Ты считаешь, что ты личность, ты вдохновитель, ты привык к обожанию».

«Нет, ты даже не нарцисс и не нацист. Ты скорее мизантроп, потому что даже нацисты любят свою нацию, а ты ко всему относишься через призму того, приятен тебе человек или нет, приятна ли тебе страна или нет, приятны ли тебе книги или нет».

«Ты видишь только то, что ты хочешь видеть: только золото и серебро, только красивых женщин, умных мужчин, а всё остальное ты не хочешь замечать».

«Ну а разве это плохо, если я научился отсекать неприятные мне вещи? Вот тебя, например, голую и красивую я с удовольствием вижу».

И вдруг, говоря это, он понял, что они абсолютно чужие люди. Он увидел, как с этим человеком предстоит просыпаться и засыпать ближайшие сорок лет. Посмотрел на распятие над её девичьей кроватью и подумал: а ведь она потащит тебя в церковь, вы будете крестить детей, потом пить за это. Потом она скажет, что секс — это что-то такое, что надо сначала утвердить у мамы и батюшки…

Всплыло, как в первую близость она, получая удовольствие, вдруг закричала:

«Нет, нет, нет, нет, стоп, стоп, стоп».

«Почему стоп? Тебе больно?»

«Нет, нет, нет. Я уже второй раз…»

«А мама говорила, что если всё очень хорошо, то ты будешь потом очень долго плакать».

«Но это же глупость».

«Ну, перестань. Никакое отношение старые сельские предрассудки твоей мамы не имеют к твоему удовольствию, которое ты уже получила два раза».

«Нет», — категорически сказала она и спросила:
«Ты чай или кофе?»

«Я тебя», — подтягивая её к себе, сказал он.

«Нет».

Пока он вспоминал эту историю, она что-то краснощёко щебетала. Из общего потока словесных партитур выпало крученое словечко «солипсизм».

«Что такое для тебя солипсизм?» — он как-то не совсем понял.

— Солипсизм — это прежде всего то, что я придумала тебя. Вот я открою дверь, и ты есть, закрою дверь — и тебя нет. Это я наделила тебя жизнью, я тебя создала, я тебя загадала и в койку уложила.

Он хмыкнул, поднялся, размял плечи, нашёл плавки, надел их, закинул джинсы и рубашку на плечи, взял носки, туфли, открыл дверь и вышел в парадную.

Она не поняла происходящего, продолжала свою лекцию человеку, уже сдавшему кандидатский минимум по философии. Она пока ещё не реагировала на его поступок, подумаешь — пошёл в ванную.

Сейчас ему больше всего хотелось никогда не находиться с ней в одной вселенной, одной квартире, одной койке…

Долгая секунда — и она выбежала голая на площадку и закричала:
«Вернись, зараза, вернись, я люблю тебя».

«Нет, нет, Оленька, ты любишь свой солипсизм», — громко сказал он, хлопнув дверью в парадную, и начал натягивать барахло. В пении птиц и робком аромате сирени в него вперся взгляд седой, грузной дворничихи.

«Шастают, ****ь…», — философски проворчала дама с метлой.

— Изыди, бабка, ты мой солипсизм, — улыбнулся он и пошёл вдоль не ломанной и не гнутой рукой человеков сирени.