Репертуарная комиссия

— 1 –

Руководитель Отдела художественной самодеятельности при городском Управлении областного Министерства культуры Лидия Тимофеевна Ёрж, — немолодая уже дама в строгом плечистом костюме и с высокой «обкомовской» прической, наползающей на густо нарисованные брови, окинув беглым, властным взглядом членов комиссии одесную и ошую себя, грузно встала, опираясь руками о длинный, застеленный зеленым сукном стол.
— Уважаемые товарищи, — протрубил в наступившей тишине ее поставленный начальственный баритон, — мы собрались с вами сегодня для того, чтобы ознакомиться с э-э… авторской стороной творчества представленного здесь коллектива художественной самодеятельности Дома культуры «Энергетик», вокально-инструментального ансамбля э-э-э…, — Лидия Тимофеевна поднесла к глазам лежавшую на столе бумажку, — Глос… э-э-э…  Глос… как? Ари… ум. Так?
Глаза чиновницы вперились в лицо сидящего рядом с ней, похожего на неуклюжего черноморского крабика, человечка — Виктора Ивановича Зукова, директора вышеозначенного учреждения народной культуры.
— Глоссариум! — охотно отозвался он. Его маленькие добрые глазки беспокойно бегали на круглом, румяном лице, слегка обрамленном реденькой седеющей водорослью.
— Осспади, что за названия такие попридумывают! — прошипела себе под нос похожая на высохший мухомор пожилая леди, расположившаяся слева от Виктора Ивановича.
— Узна;ем, Ангелина Потаповна, всё узна;ем, — успокоила ее председатель Ёрж. — Давайте, чтобы разговор сразу стал предметным, Виктор Иванович представит нам коллектив, расскажет о его участниках, а затем мы перейдем непосредственно к прослушиванию. Согласны?
— Согласны, — ответствовала комиссия четырьмя голосами из шести: за вычетом председательского и еще одного, о котором мы упомянем позже.
— Ребята, вы не возражаете? — вдруг вспомнила чиновница о виновниках события, терпеливо ожидающих своего звездного часа (или своей скорбной участи) посреди расставленной на невысокой сцене и настроенной еще со вчерашнего вечера аппаратуры.
— Не возражаем, — донесся со сцены юношеский голосок.
— Ну и чудненько! — обрадовалась Лидия Тимофеевна.
В истории городского Дома культуры «Энергетик» подобное мероприятие проводилось впервые. До сих пор авторство вяло практиковалось здесь лишь в клубе самодеятельной песни «Орфей», и никак надзорные инстанции не интересовало. А тут как снег на голову этот приказ Министерства культуры СССР № 361 от 12.07.1984 «О мерах по упорядочению деятельности вокально-инструментальных ансамблей, повышению идейно-художественного уровня их репертуара», и это вдогонку вышедшему парой месяцев ранее Постановлению Совета министров РСФСР «О работе Министерства культуры  РСФСР по выполнению постановлений Совета министров РСФСР об улучшении концертной работы». Черт ногу сломит в этих постановлениях и их формулировках! Программный минкультовский документ сетовал на то, что самодеятельное песенное творчество в стране пущено на самотек, что постановления июньского 1983 года Пленума ЦК КПСС игнорируются, что «в программах вокально-инструментальных ансамблей, ...мало произведений высокого гражданского звучания», и что собственные их произведения слабы «в идейно-художественном отношении». Министерство пеняло своим подразделениям, что воспитательная и учебно-творческая работа в них поставлена «на низком уровне», и что выступления любительских коллективов «характеризуются нарочитым примитивизмом и вульгарностью, содействуют распространению чуждых нашему обществу идей и жизненных принципов». Приказ строго приказывал: «рассмотреть состояние и тенденции развития»… «принять более действенные меры»… «установить строгий контроль»… «обеспечить квалифицированную творческую помощь» и т. д. и т. п. Органам культуры на местах предписывалось организовать регистрацию и утверждение концертных программ с выдачей разрешительных удостоверений на право публичных выступлений. Министерский циркуляр требовал «создать во всех клубных учреждениях художественные советы, а при районных и городских отделах культуры — общественные репертуарные комиссии»… «из числа представителей советских, профсоюзных и комсомольских органов, органов просвещения, высшей школы и профтехобразования, творческих союзов, учебных заведений искусств».
Ничего не поделаешь. Госчиновник — птица подневольная, должна петь строго по нотам, спущенным начальством сверху, и петь с воодушевлением. Наспех сколоченная из того, что подвернулось под руку репертуарная комиссия, расположившаяся в малой гостиной ДК «Энергетик», помимо уже представленных ответственных товарищей — Лидии Тимофеевны из Отдела культуры, директора ДК Виктора Ивановича и завлита местного драмтеатра имени Станиславского Ангелины Потаповны Мухиной, включала в себя также заведующего Отделением народных инструментов в местном музыкально-педагогическом училище Ивана Моисеевича Запоты;ка — цветущего пышнотелого мужчину, композитора и педагога, за глаза дразнимого в студенческой среде то Самотыком, то Зуботыком.
Украшением комиссии, а заодно и наглядным примером едва наметившейся либерализации партийной политики в отношении подрастающего поколения являлась Регина Виловна Святская.  Огненно-рыжая, зеленоглазая бестия с комсомольским значком на широченном лацкане пижонски приталенного пиджака из красного бархата, она была известна в узких Горкомовских кругах под прозвищем Резина Мыловна, а также дразнима в кругах еще более узких — Рыжая-бесстыжая. Некоторые грубияны и вовсе обзывали девушку — стыдно сказать — Вагиной Рыловной.
И наконец, у самого края стола, на санитарной дистанции от бедовой комсомолки примостилось антропоморфное существо, напоминающее таракана мутанта-альбиноса, из галактики ZOAG G135.74-04.53, облаченное в светло-серый костюм. Существо называлось Платон Николаевич Малютин из пятого Управления КГБ СССР, ответственного за идеологию и культуру в стране. Но об этом никому из присутствующих знать было совсем не нужно, хотя, разумеется, все всё знали и побаивались.
Тут вдруг обратило на себя внимание еще одно светло-серое, почти незаметное существо, пристроившееся бедным родственником с противоположного от Платона Николаевича длинного как взлётно-посадочная полоса стола. Мышка в кримпленовом костюмчике звалась Людочкой. Она состояла секретаршей при начальнице отдела художественной самодеятельности Лидии Тимофеевне, и в её задачи входило документальное оформление происходящего. Никакое событие не считалось свершившимся и никакое решение принятым без надлежащей фиксации на бумаге. Бумага отвечает за всё!
—  Лидия Тимофеевна, — тихонько пропищала Людочка, — протокольчик тоже?
— Ну что ты спрашиваешь!
— Угу. – Секретарша вырвала из толстого блокнота несколько разлинованных листов и положила их рядом на стол.
— Виктор Иванович, пожалуйста! — пригласила хозяйка мероприятия встрепенувшегося от этих слов хозяина заведения к почину.
Ангелина Мухомор-Потаповна нацелила окуляры своих круглых очков на соседа; Иван Моисеевич, перестав что-то писать, сцепил музыкальные пальцы-колбаски в замок и приготовился слушать; томная кошка, тряхнув пожаром огненной шевелюры, подперла правую щеку правой же рукою и вздохнула, а председатель вернула грузное тело в исходное положение — на стул. Один Платон Николаевич остался недвижим как статуя основателя ВЧК Феликса Дзержинского на одноименной площади в столице нашей Родины городе-герое Москве.
Виктор Иванович, как послушный ученик, отвечающий урок, встал. Впрочем, от этого директор ДК не сделался выше ни на сантиметр, как если бы он продолжал сидеть.
— Ну, — начал он немного заикаясь от волнения, — ребята х-хорошие. Многих мы с детства знаем. Вот, э… Володя Голощекин… да вы его помните, Лидия Тимофеевн… вна. Он же у нас музыкально-хоровую студию по классу гитары закончил. В детском хоре солистом был это… пока голос не стал ломаться. Вот.
Председатель Ёрж благосклонно кивнула высокой прической, и чуть улыбнулась самым уголком ярко накрашенного рта. Разумеется, она всех их знала как облупленных.
— Друг его, Максим Кривошеев, — продолжал директор Дома культуры и, судя по всему отец-покровитель ансамблистов. — Мотор! Генератор идей! Он тоже из наших… из студийцев. По классу фортепьяно. Хор у него не пошел тогда, правда. Так он и в народном оркестре, на гуслях… Универсал!
Крабик осмелел и весело поглядывал на ребят, прячущихся среди колонок.
— На наших глазах хлопчики выросли! Вызрели, можно сказать.
— Ну, степень их зрелости определит комиссия, — пробурчала завлит Мухина.
Отец-покровитель от такого аванса малость подрастерялся.
— Э-э-э… на двенадцатиструнке у нас Лёша Плахотнюк. Гитарой самостоятельно овладел вот. Аккорды сам все выучил — толковый парень. Э-э-э… дворовую песню с детства полюбил, близка она ему…
— Не мудрено, — бурчал в сторону мухомор в очках, как будто разогреваясь перед серьезной битвой. — Отец с зоны не вылазил. Богатая наследственность.
Ну… — Виктор Иванович, вновь осмелев, встал в оборонительную позицию. — Хулиганил немножко, не без этого…  мальчишки! Ну, семья неблагополучная, да. На учете в инспекции по делам несовершеннолетних состоял. Ну так сняли же, сняли! Наше благотворное влияние! А как пел! Все девчонки на нем висли…
— Ближе к делу, Виктор Иванович, — перебила председательница.
— Вот, на басу Антон Гусаров, — продолжил Виктор Иванович. — Тоже самоучка. За два месяца, можно сказать, инструментом овладел, даже не верится! Математик, светлая голова! И бас сам себе купил! Чешский — нашел у кого-то в областной филармонии! — Виктор Иванович восхищенно смотрел на Антона по прозвищу Гусь. Не часто среди любителей встретишь такую инициативность.
— А вот Женя Баух, — продолжал рассказ Зуков, — у нас в ДК с десяти лет. В духовом оркестре играл на большом барабане. Это только кажется, что там играть нечего, бу;хай себе и бу;хай на сильную долю. А вот нет! Большой барабан, он как локомотив — весь оркестр за собой тащит. Он играть должен как часы. Не каждому дано…
— Нам в особенности исполнительской техники на большом барабане вникать не обязательно,  Виктор Иванович, — опять перебила председательница комиссии духовного отца коллектива с непонятным наименованием.
— Ну в общем, дорос наш Женька до барабанщика высшего уровня — на региональном смотре даже его отметили! — хвастался  Виктор Иванович. — Так что парни у нас хорошие, безотказные. В мероприятиях общедэковского уровня всегда участвуют. И в городских — да вы и сами знаете: на День Советской армии, День ветерана тоже… девятое мая. А уж летом на танцплощадке в парке... соотношение держим, держим! — директор ДК имел ввиду Инструкцию Министерства культуры РСФСР 1983 года, устанавливающую соотношение песен советских и зарубежных авторов в репертуарах ВИА как 5:1 соответственно.
— Ну, весь город помнит, что ваши паиньки учудили на день памяти пострадавших от прорыва плотины. В городе траур — пять поселков смыло, а они антисоветчину какую-то на весь парк заиграли! — Потаповна опять засверкала очками.
— Не антисоветчину никакую, — ввязался в полемику Виктор Иванович, — очень даже тематическая композиция! На злобу дня, как говорится!
— Играть в парке «Когда рушится дамба» в такой день, знаете ли… — Композитор и педагог Иван Моисеевич Запотык с ходу поразил всех своей информированностью и эрудицией.
— Дед Запиленный попутал, — чуть слышно букрнул Макс.
— Да кто там знал, вообще что это за музон такой? — густым томным голосом проговорила вдруг комсомольская вожачка Регина Виловна — и она, как оказалось, была в курсе той прошлогодней хулиганской выходки.
— Ну, кто знал, тот жалобу в исполком написал, и вам, Виктор Иванович, пришлось отдуваться, — напомнила Ёрж.
— Ну и отдулись, ничего, — парировал директор ДК «Энергетик», — и руководство станции ничего нам не предъявило. А чтобы впредь поменьше чужого играть, свои вот песни писать стали. А что, правильное решение! Больше песен хороших и разных, как говорится! И на родном языке, заметьте! — Виктор Иванович обвел членов комиссии повеселевшими глазками. — Мы ведь и на городское радио даже выходили, чтоб они, значит, записали ребят… несколько песен. Чтоб на радио крутили. Так Сергей Саныч сказал, что с радостью запишет, но только по разрешению, опять же, вас, Лидия Тимофевна… ну, Отдела культуры. Так что эта комиссия очень даже нам ко времени…
— Спасибо, Виктор Иванович, — решила прервать его доклад председательствующая мадам (как обозначил ее для себя руководитель коллектива Вова Голощекин), Лидия Тимофеевна Ёрж. — Посмотрим, послушаем. Так, теперь по текстам.
Чиновница устремила орлиный взор вглубь сцены:
— Кто у вас пишет слова?
— Мы с Максом пишем, — донесся голос откуда-то из-за колонки.
— То есть, ваши песни есть продукт коллективного творчества, я правильно поняла? — продолжала допрос председатель Ёрж.
— Да, — донесся от клавишной стойки другой молодой голос.
— Хорошо. Значит, авторы текстов, а иными словами, участники коллектива, ответственные за идейно-содержательную часть… — председательша взяла шариковую ручку, чтобы сделать себе пометку.
— Голощекин и Кривошеев! — охотно уточнил директор ДК.
— Как Леннон и Макартни, — подтвердил третий молодой голос из-за ударной установки.
— Кто это такие? — начальница комиссии воззрилась на сцену.
— Организаторы и участники группы Битлз, — отвечал тот же голос.
— Какой группы? — нарисованные председательские брови нахмурились.
— Битлз! — с виноватой улыбкой поспешил объясниться добрый крабик. — Английский вокально-инструментальный ансамбль. Простые грузчики из Ливерпуля — рабочая косточка! За мир выступают!
— Ах, Битлас! — сообразила Лидия Тимофеевна, вспомнив слышанное на совещании в Горисполкоме название. Вроде бы да, говорилось о том, что этот коллектив из Великобритании в Советском Союзе не запрещен и даже напротив: после того, как кто-то из них, в знак протеста против чего-то там, вернул английской королеве полученный им от нее за что-то там орден…  — короче все нормально, свои!
— Ну хорошо, — разгладились председательские брови и обратились к завлиту. — Тексты они предоставили, Ангелина Потаповна?
— Да, — заскрипел мухомор, вставая. — Я ознакомилась с содержанием представленных, так называемых текстов и должна сказать по существу…
— Хорошо-хорошо, — перебила докладчицу председатель Ёрж. — Мы вам первой дадим слово после прослушивания .
Ангелина Потаповна с ангельской покорностью села на место.
— Сколько песен вы нам приготовили? — вновь обратилась к сцене хозяйка бала.
— Все, — коротко ответил Владимир Голощекин, выходя из-за колонки с блестящей электрогитарой наперевес.
— Восемнадцать! — уточнил Максим Кривошеев, выныривая из-за громоздкой клавишной стойки, на которой покоились в ожидании предстоящей работы два электроорга;на.
—  Восемнадцать? — председатель Ёрж в замешательстве уставилась на завлита.
— Мне предоставлено, во всяком случае, восемнадцать стихотворных единиц, — подтвердила та, показывая тонкую пачку машинописных листов.
Композитор Запотык, оторвавшись от своей писанины, укоризненно покачал головой и посмотрел на часы. Рыжая комсомолка подперла теперь левой рукой левую  свою, слегка нарумяненную щеку и вздохнула.  Светло-серый пиджак из КГБ не подал никаких признаков жизни. Серая мышка проворно покрывала блокнот крючками, закорючками и палочками.
— Ну, — председательша перевела очи на директора ДК, — думаю, что весь репертуар нам заслушивать не потребуется. Для того, чтобы составить полное и объективное представление о творчестве коллектива, нам достаточно будет и нескольких, разных по стилю и содержанию, композиций. Верно, товарищи?
— Верно! — ответили товарищи хором и с энтузиазмом.
— Но, — попытался было возразить хозяин дома народного творчества, — каждая песня это ведь целая…
— Вселенная, я понимаю. Пусть пока начинают, а там посмотрим, — отрезала председатель Ёрж.
Потаповна кивнула и сняла очки. Виловна вздохнула. Композитор что-то записал и снова посмотрел на часы. Платон Николаич… впрочем с ним все понятно.
Леха по прозвищу Плохой (что делать — фамилия такая, а ее не выбирают) чесанул по своей красной, двенадцатиструнной полуакустической гитаре Рожен-12 — изделию Пловдивской фабрики «Орфеус», что в Народной Республике Болгарии — и подвесил в пространстве столь любимый всеми дворовыми гитаристами ля-минор. Макс откликнулся на синтезаторе короткой  меланхолической попевочкой, тембром похожей на загадочную космическую свистульку — не совсем то, чего хотел бы услышать здесь любой клавишник, но что поделать? Приходилось мириться с тем, что было, а именно с советским электромузыкальным инструментом Поливокс, переименованным музыкантами в «Плевок-с», и сконструированным, видимо, для синтезирования самых гадких звуков во Вселенной. В ответ Леха чесанул и подвесил второй аккорд — весьма ожидаемый ми-минор. Немедленно отозвалась свистулька новой попевочкой. И опять: ля-ми, ля-ми — вразбивку с Поливоксом. В восьмом такте Жека сделал наконец по то;мам свой фирменный бумс-дрюмс-дудумс и вошел в девятый вместе с Антохиным басом. Закачала, запульсировала синкопами ритм-секция, зашелестела ровным чесом двенадцатиструнка. Заполнил, залил звуковое пространство темным, тягучим вишневым сиропом восточногерманский двухмануальный орган Вермона Формейшн-2, и ворвалась в эту гармонию высших сфер Вовкина Музима де Люкс. Ворвалась, взлетела в пронзительную ля во второй октаве и виртуозным кубарем скатилась вниз по пентатоническому звукоряду.
Музима была, пожалуй, единственной приличной гитарой на весь ДК «Энергетик» (если считать Лехин рубиновый Рожен за инструмент вторичной приличности), с еще родными тонкими струнами, позволяющими тянуть бэнды аж на целый тон (!), о чем советским музыкантам не приходилось и мечтать, вымучивая мелодии из отечественных столярных изделий, так же именуемых, почему-то, электрогитарами. Виктор Иванович привез Музиму в прошлом году из поездки в дружественную социалистическую Германию, надежно отделенную высокой стеной с пулеметами от недружественной, капиталистической. Теперь гитара хранилась в стенном шкафу директорского кабинета, как вещь редкая и очень ценная, и никто на всем белом свете, кроме Вовы Голощекина, не имел к ней доступа.
Звук Вовкиной гитары для вящей сочности и тягучести был пропущен через самодельную овердрайв-приставку — примочку по-музыкантски, — спаянную по фирменной схеме, но на отечественной элементной базе Вовкиным другом-радиолюбителем Степой. Все советские провинциальные лабухи дружили с «паяльниками»  (радиолюбителями), поскольку о том, чтобы купить фирменную Боссовскую педальку, лучше было даже не начинать мечтать. Такая роскошь была доступна лишь столичным госконцертовским крутышам. Да и то не всем.
Поначалу Степино изделие не радовало ни заказчика, ни исполнителя. Коэффициент усиления был низкий — так объяснял Степа, — поэтому сустейн ни о чем. А еще эта холера выдавала такие шумы, что использовать её на сколько-нибудь приличных мероприятиях было просто невозможно. Разве что только в качестве спецэффекта. Но таковые спецэффекты в область творческих задач коллектива не входили. Отечественные радиодетали, продаваемые в магазине, ни к черту не годились. Только когда Степе посчастливилось прикупить на радиотолкучке микросхему «пятой» приемки, украденную с оборонного предприятия (таковые элементы маркируются звездочкой или ромбиком), вот тогда и тебе сустейн, откуда ни возьмись, появился, и тембр стал сочный, и звук тягучий, и шумы сами собой куда-то ушли и не вернулись. Окрыленный успехом радиогений немедленно позаменял все транзисторы с конденсаторами на такие же, военные с ромбиком, и устройство, наконец, единодушным решением коллектива и при поддержке духовного отца, было допущено до концертной деятельности. Все для фронта, все для победы!
Вован чистенько отыграл свое соло и чистенько запел высоким тенорком в динамический микрофон 82А-5М. Макс подстроился в октаву снизу — тихо, почти речитативом. Выходило красиво, романтично и немного печально.
Это была песня, написанная Максом и Вованом прошлой зимой в гостинице областного центра, куда их носило по причине межрегионального отраслевого слета руководителей самодеятельных творческих коллективов, учиненного как раз-таки во исполнение исторических решений июньского 1983 года Пленума ЦК КПСС по «воспитанию деятелей культуры в духе ответственности перед народом и укреплению в их среде обстановки идейной, нравственной и эстетической взыскательности». Поздний вечер, друзья сидят перед распахнутым настежь окном, не спеша потягивая армянский коньяк, лениво обмениваясь короткими репликами «о тщете всего сущего», о чужих городах и всяких непонятных вещах, которые случаются в жизни.

Вечером в комнате темно.
Окно открыто настежь — там холод.
Какими судьбами занесло
Меня в этот город?

И еще о том, что скоро наступит ночь, и то, о чем ты никому не говоришь, вернется и останется с тобой, только с тобой — что-то сокровенное, очень личное… И мысли, обретая форму, ложатся на бумагу.

Город говорит мне: останься здесь,
И я знаю, он прав.
Но я не могу.

Вспомнили про Вальку-художницу, за которой Макс планировал было приударить — так, от балды. Но она, не дождавшись, пока он соберется с духом, первая замутила с Вованом.

То, что казалось моим,
Стать моим не успело…

Кто-то считал что Макс должен был разобидеться, но он не разобиделся, — Валька ему не так, чтобы очень нравилась. Да и мутила они с Вованом не долго — не ладилось у них. Потому, вскоре разбежались: она на Никитоса с цирковой студии запала, да и пожалуйста! Пусть ему мозг выедает. Так что ни мужская дружба, ни творческий союз Вована с Максом не пострадали. И вообще, все проходит, все суета сует и томление духа, как сказал один древний дядька. Сейчас кажется, что не повезло, а оно и к лучшему — в другой раз повезет, только верь. Вот об этом в целом песня.
Высокая комиссия, заинтригованная несколько необычным для советского ВИА звучанием и содержанием, слушала, не сводя с музыкантов шести пар глаз. Седьмая пара изучала ничем не примечательный пол в малой гостиной. Вероятно, у них там, в их галактике — по адресу проспект Ленина, 24 — совсем другие полы. Или вовсе полов нет, кто их знает?
Иван Моисеевич кривил углом рта скептическую ухмылку, Ангелина Потаповна недовольно жала дряблый старушечий рот в куриную жопку, председатель Ёрж хмурила нарисованные брови, Людочка, отложив пока шариковую ручку, изучала реакции своей начальницы, а директор заведения озабочено, украдкой  за всеми ними наблюдал. Одна лишь Регина Виловна, вспоминая под печальную мелодию свою еще совсем недавно отцветшую комсомольскую, прямо скажем, чокнутую юность, со всеми ее закидонами и ошибками, часто моргала густыми опахалами накладных ресниц, обрамляющих прекрасные зеленые глаза. Ей хотелось немножко поплакать.

Город такой чужой
Станет родным,
Но я не вернусь!

Последняя фраза в рефрене — крик души на три голоса. Крик трех душ: к Максу и Вовану добавился Леха высоким лирическим тенором. Микрофоны 82А-5М в количестве трех штук, прикрученные к тяжелым, как вся советская промышленность, хромированным стойкам, были редкостной дрянью, но они хотя бы работали и почти не фонили, в отличие от всего прочего звукового барахла, имеющегося в заведении. Выездной концертный комплект «Солист» помимо дрянных микрофонов  и неубиваемых стоек включал в себя такой же тяжеленный, микшерный пульт со встроенным стоваттным усилителем и пару больших широкополосных колонок. Виктор Иванович берег это сокровище как зеницу ока. Даже пользующийся его безграничным доверием Вова Голощекин не мог получить «Солиста» со склада без личного, письменного разрешения директора.
Песня смолкла.
— Продолжайте, — протрубило в наступившей тишине благосклонное председательское распоряжение.
Антоха Гусаров по прозвищу Гусь начал вступление следующей песни ровным, рокочущим басовым риффом. Его гибридно-композитный камнедробильный агрегат наглядно демонстрировал преимущества социалистической модели народного хозяйствования над любой другой. В комплект входили: упомянутый Виктором Ивановичем чехословацкий четырехструнный, черный как вороново крыло Диамант, беззастенчиво стибривший форму кузова у буржуазного Лесс Пола; затем венгерский ламповый усилитель Биг-250 (чего двести пятьдесят — никто не знает), нагревающийся в процессе работы так, что на нем вполне можно жарить яичницу; и, наконец, самодельный, объемом в один кубометр, сколоченный из толстенной фанеры и оклеенный черным дерматином вуфер, оснащенный здоровенным кинаповским динамиком от старой кинопроекционной установки. Посмотреть и послушать это самодельное чудо соцреализма приезжали не только лабухи из окрестных сельских клубов, но даже и носатые крутыши из области. Бас проминал организмы слушателей до самых печёнок.
Вован с третьего такта заунисонил на Музиме в октаву с басом, а с пятого Жентос стал отбивать на малом слабую долю.

В этом доме все сокрыто
от непосвященных глаз.
Здесь в созданьи жизни сытой
Преуспели и без нас.

В те времена уже можно было немножко покритиковывать отдельные «недостатки» и «перегибы на местах». Но только немножко. И именно отдельные «негативные явления», а ни в коем случае не системные — система непогрешима. Систему нужно хвалить, недостатки можно вскрывать, — но чтобы без особого энтузиазма. И уж конечно не зеленым юнцам, еще только пробующим на вкус самый прогрессивный общественно-политический строй, зиждущийся на незыблемых основаниях претворенного в жизнь марксизма. Вот поэтому Виктор Иванович умолял своих птенцов не включать эту песню в репертуар, не представлять ее высокой комиссии и вообще пока не исполнять — рано еще, не все еще готовы к такой откровенности. Мало что ли запрещенных групп? Допрыгались! Допелись, артисты! Так что не надо, ребята! Консенсус не был достигнут, нашла коса на камень. К огорчению своего духовного отца-благодетеля музыканты не согласились наступить на горло собственной песне.

Я один, я стою в стороне.
Ты тоже один, но стоишь там, где все.
Вы одни улыбаетесь мне.
Мы одни, мы во всей своей красе!

Представлять высокой комиссии циника, одиноко стоящего в стороне от общественной жизни и иронично наблюдающего за нарастающим в стране хаосом позднесоциалистического строительства было решением не просто рискованным, а прям-таки авантюрным. Ладно бы циник сей, от лица коего исполнялась песня, был персонажем комически-отрицательным, нетипичным представителем советского общества, маргиналом и отщепенцем, так ведь нет же! Это была внятно заявляемая позиция подрастающего поколения, внешне еще вполне лояльного, но внутренне уже дистанцирующегося от ценностей и идеалов отцов, каковые идеалы, честно говоря, и отцам-то порядком поднадоели. Лица же отцов (и матерей) составляющих репертуарную комиссию, продолжая сохранять статус-кво, дружелюбия отнюдь не излучали. Что-то будет!
Вовкина Музима де Люкс отдавала пропущенный через Степину примочку звук на массивный, почти кубической формы усилитель Вермона 300 производства Германской Демократической Республики, нагруженный на родную, вермоновскую же колонку. Макс обычно подключал свои клавиши к этой же системе. Но на сей раз, по такому торжественному случаю, ему удалось выклянчить у друзей — лабухов из ресторана Ивушка — шикарный, тоже гэдээровский, со встроенным эквалайзером усилок Регент 620 и прилагающуюся к нему большую колонку. Родной ДК таким добром похвастаться пока не мог, а кабацкие музыканты, как правило, «упаковавались» не в пример лучше дэковских — чаевые за удовлетворение особо взыскательных вкусов почтеннейшей публики никто пока не отменял. Другой вопрос, что все эти удивительные устройства, произведенные промышленностью стран Варшавского Договора, просто так в магазине Мелодия не купишь. Тут уже включаются в процесс другие механизмы до;бычи желаемого, именуемые в народе емким словом «блат». Надо знать нужных людей и ходы под землей.
Примерно так же обстояло дело и с барабанами. Все, чем располагал в этом смысле Дом культуры Энергетик, было недоукомплектованными, раскомплектованным и частично разломанным хламом, который и в лучшие-то свои времена не хотел звучать по-божески, а ныне и вовсе ни на что не годился. А вот чешская «кухня» (именно так называют свое хозяйство барабанщики) с романтическим названием Амати, исправно работающая в другом питейо-развлекательном заведении городка, была едва ли не лучшей ударной установкой на всю округу (хотя связь между знаменитым скрипичным мастером и промышленным производством барабанов до сего дня остается загадкой). И так удачно сложилось, что счастливый собственник установки Амати Игорек и наш герой Жека Баух были не просто соратниками по музыкальному орудию, но и друзьями детства. Драммер драммеру пластик не продырявит — любил поговаривать Игорек. Так что к урочному дню и часу своей инициации дэковский вокально-инструментальный ансамбль с непонятным и труднопроизносимым названием был во всеоружии, собрав по амбарам и сусекам лучшее из возможного.
Надо отдать должное мудрой снисходительности высокой комиссии. Несмотря на похабную антисоветскую выходку — песню, оканчивавшуюся словами:

Здесь беспомощны советы,
Бесполезны похвалы:
Все решают кабинеты
И дубовые столы,

выступление коллектива остановлено не было. Какая-никакая, вялая-ленивая, но все же демократизация в стране все же шла, стартовав, пожалуй, еще с московской олимпиады 1980 года, после чего, уже через год вышел на широкие экраны фильм Душа с ранее запрещенной Машиной времени. Это дорогого стоило! Правда, малость бесило то, что культовая группа 70-х, идол фанатов подпольного советского рок-н-ролла в фильме выглядела  какой-то кастрированной и вторичной на фоне сервильных Ротару и Боярского. Так, в конце концов, мёртв рок-н-ролл, или нет? Уж если туда поналезут боярские с ротарами, то точно — пиши некролог, заказывай памятник.
Так или иначе, ободрившись отсутствием отрицательной (как, впрочем, и положительной) рефлексии репертуарной комиссии, парни сбацали веселый, социально иронический, рок-н-рольчик про жуликоватого приемщика стеклопосуды по прозвищу дядя Какаду; затем затянули такую всю из себя проницательно-созерцательную балладу про старый за;мок с крепостной стеной. Отсинкопировали солнечный регги про ангелов, поющих всякую философическую фигню, и зарядили пару бодреньких, жизнеутверждающих боевичков с мотивирующими названиями «Ступай за мной» и «Вперед».
На сем и закончили, хотя и не по собственной воле — властный и внятный жест председателя Ёрж остановил перфоманс. Повисла пауза. Комиссия переваривала услышанное и собиралась с мыслями. Виктор Иванович беспокойно бегал глазами — от своих подопечных к сосредоточенному лицу председателя и обратно, как бы силясь понять, долго ли ему еще суждено оставаться на посту руководителя столь нежно любимого им учреждения народной культуры.
Он сам вырос в этих стенах, начав свой творческий путь в девять лет бальными танцами. В течение короткого времени все мальчики и девочки в его группе заметно вытянулись, а Витя остался маленьким. Нет, он, конечно, тоже подрос, но совсем не так, как его партнерша Надя. И во время танца, вместо того, чтобы смотреть Наде в глаза — как и полагается в бальных танцах, — ему приходилось пялиться на ее уже вполне оформленные и маячившие перед его носом девичьи груди, что, не могло не причинять подростку драматично переживаемого дискомфорта, заставлявшего забывать о происходящем, путать фигуры и наступать Наде на ноги. С танцами и Надей пришлось расстаться. Но не с искусством!
Витя увлекся театром, в чем и преуспел, самозабвенно играя в любительских постановках уморительных плохишей или толстых котов. Однако любимой и звездной его ролью был министр нежных чувств из постановки по пьесе великого Евгения Шварца. Витя не играл своего персонажа, он его жил! Станиславский должен был бы аплодировать стоя.
Отслужив в рядах Советской армии, младший сержант Зуков вернулся в родной ДК в уже качестве штатного сотрудника –машиниста сцены, совмещая обслуживание допотопного сценического оборудования с игрой в постановках теперь уже народного театра (раньше-то театрально-любительский коллектив назывался просто драмстудией Юность). Выучился заочно в институте культуры на массовика-организатора, перешел в культмассовый отдел, дослужился до должности заместителя директора — Арсения Ильича — и, в конце концов, проводив своего патрона на заслуженный отдых, занял его опустевший кабинет.
К слову сказать, Виктор Иванович был холост, его многочисленной семьей были самодеятельные коллективы, а его домом — Дом культуры «Энергетик».
— Итак, уважаемые товарищи, — начала разбор полета председатель Ёрж, мы с вами прослушали несколько... с позволения сказать, произведений вокально инструментального ансамбля… Вы садитесь, ребята! В ногах правды нет. Э-э-э… ансамбля Клос…
— Глоссариум! — поспешил на помощь Виктор Иванович.
— Да-да, я помню, Виктор Иванович. Глоссариум, — продолжила Лидия Тимофеевна. — Думаю, услышанного и увиденного нам вполне достаточно.
— Сейчас начнется, — шепнул Макс Вовану, присаживаясь рядом на краю низенькой — не выше стула — сцены.
— Итак, — начала председательствующая мадам, немного замявшись, подбирая слова, — поскольку песенный жанр это прежде всего слово…
— В начале было слово, — буркнул Вован так, чтобы его слышали только сотоварищи, сидящие рядом.
— Художественное слово! — уточнила председательша, таки услышав. — Слово, влияющее на умы, и потому налагающее на тех, от кого оно исходит сугубую ответственность, то мы пригласили в состав нашей комиссии всем нам хорошо известного специалиста, лингвиста и филолога, человека бесспорно авторитетного и уважаемого в области языкознания — Ангелину Потаповну Мухину, заведующую литературной частью нашего городского драмтеатра.  Ангелина Потаповна, пожалуйста! Можете не вставать.
— Да нет уж, — заскрипела  Ангелина Потаповна, грозно вставая. — Допрежь всего я хочу понять, с кем мы имеем дело?
Запотык, Святская и Зуков устремили на Мухину вопрошающие взоры. Малютин, глядя в никуда, приподнял правую бровь и сразу опустил.
— С советским ли вокально-инструментальным ансамблем, или с антисоветской рок-чертовщиной? — пояснила завлит. Ее очки гневно сверкнули.
— Помилуйте,  Ангелина Потаповна! — вступился было за своих подопечных, ставших теперь подзащитными, Виктор Иванович.
— Нет, Виктор Иванович! — взвизгнула Мухина, театрально вскинув голову, — Не помилую! Форменное безобразие вы тут у себя развели, в стенах этого старейшего и заслуженнейшего культурного учреждения нашего города! Мыслимо ли было при Арсении Ильиче что-либо подобное? Какие коллективы были! А ныне что? Содом с Гоморрою! Я с немалым страданием претерпела сие испытание, товарищи! Хотелось, знаете ли, встать и выйти вон! И чтоб ноги моей впредь здесь не было!
Потаповна закипала. Ее круглые очки моментально запотели. Зная наизусть старуху Мухинну и ее гневливость, председательствующая мадам поспешила задуть пожар, хотя бы на время:
— Ангелина Потаповна, будьте добры: по существу вопроса, пожалуйста.
— По существу, — отчеканила завлит, немного снизив градус. — Накануне, читая эти, с позволения сказать, тексты, я была в негодовании. Но сегодня еще и услышав их исполнение и увидев исполнителей… с их развязной манерой держать себя на сцене, я просто пришла в ужас! Что это за, извините меня, низкопробный нигилизм? Что за индивидуалистические декларации — «я один» и, дескать, «я стою в стороне»? В стороне от чего? От общественной жизни! От созидательного труда на благо Родины, вскормившей вас! — Потаповна вперила огненный взгляд в лицо опешившего от такой атаки Володи Голощекина.
— Что за циничные заявления: «даже юные созданья опасаются беды, в непорочное сознанье кто-то влил гнилой воды»? — продолжала свою отповедь завлит. — Наша партия и правительство неустанно пекутся о гармоничном и целостном развитии советской молодежи в духе самых светлых, самых передовых идей марксизма-ленинизма, за которыми будущее всего человечества. Одно из значительных и вдохновляющих завоеваний нашего советского строя, это лучшее в мире образование — школьное, профессиональное и высшее! Кто, или что вливает в ваше неокрепшее сознание гнилую воду оголтелого критиканства, граждане Голощекин и Кривошеев? Что за утверждение, что будто бы «совесть замолчала от обилия кормов»? Вы о своей совести говорите, молодые люди? Стыдно! Стыдно!
Упомянутые молодые люди безмолвствовали, потупив взоры. Комиссия в целом выражала немую солидарность с завлитом. Только комсомолка Виловна казалась безучастной и скучающей.
— А вот это, — продолжала, переведя дух, Потаповна, — «здесь беспомощны советы»… это вы на что намекаете, позвольте вас спросить? Уж не на советскую ли власть? Не на весь ли наш строй?— Она метнула быстрый взгляд в сторону молчаливого охранителя социалистической законности и снова вперила очи в музыкантов. — Это, знаете ли, уже нехорошо для вас пахнет. Здесь должны сказать свое слово компетентные органы…
— Скажут, Ангелина Потаповна, — успокоила ее председатель Ёрж, также покосившись на Малютина. — Непременно скажут. С этим текстом нам все предельно ясно. По остальным есть, что сказать?
— Нет, Лидия Тимофеевна! — упрямилась завлит Мухина. — Уверяю вас, вам… и вам, уважаемые товарищи, — завлит обвела взглядом поверх очков репертуарную комиссию, задержавшись, опять же, на блюстителе госбезопасности, — еще не все ясно, как мне показалось! Иначе, бы уже на второй, вот этой самой, — она потрясла листом бумаги испещренным машинописным текстом, — так называемой, песне вы бы уже остановили весь этот бедлам! А директору учреждения, допустившему такое безобразие… вот это вот (нацелила окуляры в вышеупомянутый листок): «Здесь дешевые иконы на фасадах и столбах, и нестройные колонны держат лозунги в зубах»,  — за это вот, Виктор Иванович, вы бы и строгим выговором не отделались!
— Помилуйте, Ангелина Потаповна! — возопил Виктор Иванович. — Товарищи! Ну согласитесь же…
— Постановление цэка партии от шестьдесят девятого до сего дня остается в силе, если вы не знали! — не унимался злобный мухомор, намекая на постановление секретариата ЦК КПСС от 7 января 1969 г. «О повышении ответственности руководителей органов печати, радио, телевидения, кинематографии, учреждений культуры и искусства за идейно-политический уровень публикуемых материалов и репертуара».
— Товарищи, ну послушайте! — раскрасневшийся от волнения директор встал, и на сей раз не только не сделался ни на сантиметр выше, но и как будто бы весь ужался, словно пытаясь полностью спрятаться в собственном пиджаке, как черепаха в панцире. — Ну вот… имеет же место в нашей действительности и формализм, согласитесь, и неискренность, и… и откровенная халтура — давайте говорить прямо! И ведь… ведь ребята с болью об этом говорят! И поют. С болью, а не с насмешкой. Острая тема, да! Острая! И молодые это особенно остро переживают! На то она и молодость — честность, принципиальность, максимализм! Они говорят о том что видят, прямо… о чем мы сказать порой боимся.
— В конце концов, — вдруг заговорил Запотык, чем немедленно приковал к себе всеобщее внимание, — в апрельском Постановлении прямо указывается на то, что жанр политической сатиры по-прежнему, я подчеркну — по-прежнему не получает должного развития. Ребята здесь, можно сказать…
— Иван Моисеевич, — учтиво перебила его председатель Ёрж, — при всём уважении, но в этой части Постановления подразумевается все-таки сатира на, так сказать, уродливые явления той, буржуазной действительности, так что…
— Ну не только, не только! — стоял на своем Иван Моисеевич. — Нужно иметь смелость и на себя порой взглянуть с революционной отвагой, понимаете!
— Вот-вот! — обрадовался неожиданной поддержке директор Дома культуры и от радости даже пропел: — «...кто может первым посмеяться над собой».
— Другой вопрос, — развивал свою мысль педагог-новатор, — что в нашем случае весь этот юношеский нигилизм, по моему; ощущению, действительно пущен на самотек. Не видно руки старшего товарища — руки, направляющей всю эту бурлящую энергию в конструктивное русло.
— Товарищи! — Лидия Тимофеевна, подпертая с двух сторон спорящими с ней мужчинами, встала. Запотык, желая соблюсти этикет, тоже поднялся с места. — Я очень попросила бы вас вернуться в надлежащее конструктивное русло. Виктор Иванович, Иван Моисеевич! Вопрос педагогики мы непременно обсудим. Позже. А сейчас… Ангелина Потаповна, нам действительно все понятно с этой… с этим творением. Скажите нам, пожалуйста — среди представленных вам песенных текстов встречаются ли еще подобные шедевры, и насколько часто? Спрашиваю потому, что, как я говорила в начале, мы не имеем возможности заслушать здесь всю авторскую программу коллектива. Дайте нам обобщенную оценку, если можно.
— Да пожалуй… пожалуй таких… такой антисоветчины больше нету, — отвечала завлит. — Остальные более-менее… Хотя в литературно-художественном и...
— Мы, разумеется, ни за что эту песню не пропустим, — продолжала распоряжаться чужим творчеством председатель Ёрж. — Ни в каком виде подобные манифесты не могут звучать в советских учреждениях культуры. И если нам станет известно, что это исполняется на концертных площадках, то, Виктор Иванович, вы сами должны понимать меру своей ответственности. Пожалуйста, садитесь.
Все, кто был на ногах, сели. Вспотевший директор Зуков сокрушенно поглядывал на смущенных подопечных, как бы говоря им: ведь я предупреждал!
—  Ангелина Потаповна, — обратилась чиновница к завлиту, также усаживаясь, — давайте продолжать. Только прошу вас, по оперативнее. А то мы и до ночи не закончим.
При этих словах председателя Иван Моисеевич взглянул опять на часы и покачал головой. Кошка вздохнула. Таракан неслышно чихнул, зажав бледными тонкими пальцами такой же бледный и тонкий нос.
— Вот, значит, что еще возмутило, — Потаповна перебирала на столе листы, и, найдя нужный, продолжила полномасштабное наступление, хоть уже и не с таким напором. — Дядя Какаду. Что за прозвище такое дурацкое у приемщика стеклотары? При чем здесь тропический попугай? И вообще, не сразу понятно… то есть понятно, что здесь применен остро-сатирический подход, и он не беспочвенен. Да, товарищи. Есть у нас, к сожалению, нечистые на руку работники торговли, но что за методы борьбы нам предлагают авторы этих комических куплетов? Я напомню – сегодня это уже звучало!
И завлит, поднеся лист с текстом к своим окулярам, начала цитировать:

Я скажу братану — он его поколотит,
Участковому скажу — он его арестует.
Я сожгу его дом, я взорву его лавку,
Наберу камней, перебью его бутылки.
Я его жене станцую гопака,
Я вырою яму — он в нее упадет.
Он будет плакать, и вообще, он усатый,
И вообще, и  вообще, и вообще —
Он дядя Какаду!

Тут случилось нечто неожиданное — рыжая кошка из Горкома комсомола, о которой все уже давно забыли (кроме композитора, периодически с любопытством на нее поглядывающего), вдруг разразилась заливистым хохотом:
— О-хо-хо! Угар! Я первый раз сейчас слышу! Вы говорите, пели уже сегодня? Я, наверное, проспала! Ох-хо-хо-хо!
— Регина Виловна! — строго осадила ее председатель Ёрж.
— Ну а что! Смешная же песня! — заступился за комсомолку повеселевший вместе с ней директор ДК. — Это ж так, озорство!
— Социальная сатира, — урезонила его завлит, — жанр серьезный. Валять дурака, вскрывая недостатки, — только эти недостатки поощрять!
— Ну а вам бы все бичевать! — не сдавался осмелевший Виктор Иванович. — Как в старосоветских плакатах: «Осудим», «Ударим», «Не потерпим»!
— А вам бы все покрывать, Виктор Иванович! — парировала Потаповна — Ни для кого не секрет, что вы давно в сговоре с этой… этой шпаной!
И на сморщенном лице злого мухомора — о чудо! — скользнула тень некоего подобия улыбки, а в ледяном голосе почудилась — скорее всего, просто почудилась — едва ощутимая оттепель. Кто ж не знает Потаповны? Она всегда так — сперва жути напустит, цунами нагонит, а потом как-то вдруг и сдуется, и обмякнет. Запасы пороха уже не те. Отвоевала свое. Ей бы на пенсии сидеть, внуков нянчить. Да внуки уж выросли давно, а деятельной натуре дома не сидится. Одна из базовых потребностей человека — сознание своей общественной полезности. Кто будет чистоту русского языка блюсти? Ну некому ведь кроме нее, кроме старушки Потаповны! Такие донкихоты без страха и упрека умирают в седле.
— Ну вот еще, послушайте! — завлит взяла другой листок. — Вот что; это за хулиганство:

Бросай все дела,
Забудь о том,
Как много ты нажил горбатой спиной.
Разбей зеркала,
Сожги свой дом,
Бери свою флейту, ступай за мной.

— Вы люди публичные, — увещевала менестрелей Потаповна. — Люди на сцене, люди с микрофонами. Вас слушают. Вам внимают — сегодня, может быть, десятки, а завтра, глядишь, и сотни. А там и тысячи! Тысячи юных умов, только вдумайтесь! И что вы в эти умишки вкладываете? К чему призываете? К бродяжничеству! К асоциальному поведению: «сожги свой дом» — куда это годится?
— Ну свой пусть жгут на здоровье, лишь бы чужих не трогали! — вставил остроту Запотык и покосился на Виловну — оценила ли?
Кошка не оценила.
— Ну это же просто образ! — вдруг выступил в защиту своих авторских прав Макс.
— Призыв выйти из однообразной повседневности, — подхватил инициативу товарища Вован. — Выражение внутреннего освобождения!
Высокая инквизиция никак не ожидала солидарного сопротивления со стороны жертв.
— Многие ли ваши сверстники способны понять ваш призыв аллегорически, — после некоторой изумленной паузы завлит позволила юнцам втянуть себя в дискуссию, — а не как прямое указание к действию? При чем здесь зеркала? Зачем их разбивать? Что за бунтарство?
— Это образ. Зеркала, это сосредоточенность на себе, самокопание в своих комплексах, — взялся объяснять Макс. — А не лучше ли просто служить людям чем можешь, хотя бы просто на флейте играть?
— Мелко! — упрямилась завлит. — И примитивно, — на дудочке играть. Ты сначала научись, овладей искусством, получи диплом! Вот тут и требуется самоконтроль, здоровая самокритика и помощь товарищей — те самые зеркала, которые так необходимы советскому человеку! И потом, эта ваша «горбатая спина» звучит как насмешка над рабочим классом!
— Насмешка того самого, между прочим, тунеядца, который стоит в стороне, ни во что не впрягаясь! — вставил композитор Запотык. — А между тем, как в песне поется: «нет на свете выше званья, чем рабочий человек»! Подумайте об этом, ребята.
— Подумаем, — буркнул Вован.
— Или вот, из исполненного сегодня первым номером, — продолжала наседать въедливая Мухоморовна, шаря глазами по листку, — «мой бог, чего я здесь забыл»? При чем здесь бог? Это что, молитва, что ли?
— Это фигура речи,  Ангелина Потаповна, не более того, — пробурчал Виктор-Заступник-Иванович.
— Ой, не скажите! — возразила Потаповна. — У них там сплошь и рядом то боги, то ангелы, то прочая мистика…
— Вы комсомольцы? — Регина Виловна словно ожила, почуяв приближение своего звездного часа (а может похмелье начало мало-помалу отпускать).
— Да! — ответил за всех Вован.
— Или богомольцы? — уже язвила представительница ГК ВЛКСМ.
— Ну зачем вы так, Регина Виловна? — подала голос Лидия Тимофеевна.
— Комсомольцы-богомольцы! — пропела вместо ответа председателю комиссии рыжая бестия. — Мы сильны нашей верою в бога! А?
По репертуарной комиссии пролетел было смешок, но, уткнувшись в неподвижный истукан засланца из пятого Управления КГБ СССР, сконфужено осекся и испарился.
— Религиозная лабуда в современной молодежной песне непроханже! — комсомолка уже стояла на крепких ногах, обтянутых моднючей фирменной джинсой, и потряхивала огненной гривой, как будто бы проверяя, голову совсем отпустило или еще осталось чего?
— Ну это же просто фигура речи! — взмолился Виктор Иванович, заламывая руки.
— Я тоже сначала так думала, Виктор Иванович, — отрезала завлит Мухина. — Но когда фигура речи фигурирует у вас чуть не в каждом четверостишии, это уже, извините, не фигура речи! А навязчивая, или, точнее сказать, навязываемая слушателям и-де-о-ло-ги-я!
Последнее слово Потаповна отчеканила по слогам — так, чтобы заступник незрелой молодежи до печенок прочувствовал всю преступность попыток посягнуть на единственно верную и исторически непогрешимую ленинско-коммунистическую монополию всеобщего счастья и процветания.
— Что это вот такое? — у назойливой Мухи как будто бы открылось второе дыхание. — «Расскажи, что пели ангелы, что они тебе поведали?» Или вот еще, в этом же опусе:

Понапрасну силы тратили,
ожидая искупления.
В жизни скудной и безрадостной
есть надежда и спасение.

— Что за искупление? В чем надежда и от чего спасение? — метала раскаленные стрелы завлит. — Что за сотериологические инвенции? Вы часом не в семинарии учились? Если вы решили тянуть вашу аудиторию в религиозное мракобесие, то да, скудная и безрадостная жизнь им гарантирована. И да, лишь эфемерная надежда на не пойми от чего спасение — вот все, что им и остается! И в финале вот этот примечательный  риторический вопросик в последнем куплете: «Расскажи, что пели ангелы, где предел грехопадению?»
Потаповна обвела притихшую комиссию взглядом Александра, покорившего мятежный Тир.
— Вы чо, баптисты? — вскинула гриву комсомоловожатая (все в порядке, голову отпустило, кошка ожила).
— Ну, зачем же сразу «баптисты»? — запротестовал Виктор Иванович. — Я же говорю: юношеский максимализм, стремление к чистоте, к правде…
— Да, безусловно! — согласилась Потаповна. — Угадывается в этих песнях и стремление к чему-то возвышенному. Но ох,  Виктор Иванович! Не скатился бы этот ваш максимализм в минимализм узкорелигиозного зашоренного сознания. Знаете, как бывает: начинается с безобидного увлечения, книжки там всякие сомнительные, иконы для коллекции, а потом… Вот, например, «Старый замок» — красивая мелодия! К ней бы слова достойные, дак ведь нет! Опять ангел там откуда ни возьмись прилетает! Спасу от них нету — так и шныряют туда-сюда!
Высокая комиссия немножко хохотнула, покосясь на каменного Платона Николаевича.
— Да еще и, как ожидается, — продолжала распекать ангелов неутомимая Ангелина, — сей небожитель должен объяснить автору, где его любовь, где дом — давно им же сожженный, заметим, — и в чем, наконец, его удел? У ангелов ли должен искать ответы на столь жизненно важные вопросы молодой советский человек, комсомолец, продолжатель дела отцов?
Несмотря на то что  поставленный Ангелиной Потаповной вопрос был сугубо риторическим, комсомольская вожачиха Регина Виловна сочла своим долгом вразумить несмышленых юнцов:
— В вашем возрасте, ребята, стремно не знать, что ваш дом — Советский Союз, ваша любовь — любовь к Родине, а ваш удел — беззаветное служение своему народу. И Партии.
Каменная статуя, приподняв на сей раз левую бровь, кинула короткий, выцветший взгляд на рыжую кошку и снова окаменела. Это заметили все.
— Ну, — начал робкие оправдания в наступившей тишине бедный Виктор Иванович, — тексты, конечно, местами сыроваты…
— Не тексты «сыроваты», Виктор Иванович, — тоном нудной училки прогнусавила Мухоморовна, — а авторы, мягко говоря…
— И это ваша ответственность, Виктор Иванович, — подхватила председатель Ёрж. — Все так и есть, так и есть! Как и написано в Постановлении, как и Иван Моисеевич сегодня уже отмечал: творчество молодых пущено на самотек, идейно-воспитательная работа на нуле, контроль со стороны руководства учреждений слаб — все так и есть!
— А отсюда и  все эти ангелы с богами, и поджоги домов, и битье зеркал вместе со стеклопосудой! — принял эстафету Комсомол.
— Да! И кабинеты с дубовыми столами, за которыми заседают, бл***, комиссии! — неожиданно для всех взорвался Жентос Баух и, швырнув барабанные палочки о пол, решительно направился к двери гостиной, выходящей в фойе второго этажа.
— Женя! Немедленно вернись! — вскричал страшным голосом опешивший Виктор Иванович, но барабанщик уже вылетел вон, грохнув дверью.
Зуков рванул было за ним, но начальственный окрик его парализовал:
– Виктор Иванович, пожалуйста, не оставляйте нас наедине со своими неуравновешенными воспитанниками!
— Товарищи… — мямлил, возвращаясь на место директор, — простите нашего Евгения… у парня, знаете, трудный год… нервы… я с ним поговорю.
Комиссия безмолвствовала.
— Он парень хороший, толковый, вменяемый… — продолжал блеять перепуганный насмерть отец-покровитель.
— Кто-то еще хочет уйти? — с деланной невозмутимостью осведомилась председатель Ёрж.
— Если будет продолжаться в таком духе, то да, — вдруг заговорил ритм-гитарист Леха-Плохой.
— Алексей! Не дерзи! — истошно зашипел на него директор.
— Эт чо, бунт, я не поняла? — со скрытым восторгом осведомилась кошка: такой поворот событий ее радовал — хоть что-то живое наконец!
— Мы можем разойтись прямо сейчас, — ледяным голосом проговорила председательша и решительно встала с места. Запотык деловито посмотрел на часы и зашарил по карманам; Мухоморовна засобирала разложенные на столе листы. Чекист глядел в пустоту.
— Нет, нет, товарищи! Я умоляю! Ребята! — Бедный Виктор Иванович метался между двумя мирами: вольным миром народного творчества и зарегулированным миром партийно-административных нормативов. — Ангелина Потаповна, мы вас поняли! Ребята все учтут, поработают над словами… мы все исправим! Володя, ведь правда? Максим!
Земля уходила из-под ног маленького крабика. Ему хотелось собственными клешнями задушить старую стерву-Мухину.
— Лидия Тимофеевна! Мы все сделаем! Все, как Ангелина Мух… Потаповна сказала, — божился руководитель дома культуры.
— Вот уж хрен на рыло, — процедил сквозь зубы Макс, так чтобы его слышали только музыканты.
— Зачем вы так, парни, чесслово? — обратился к музыкантам с увещеваниями композитор Запотык. — Сами ж  себе все испортите! Столько труда! Послушайте дельных советов, ведь плохого не посоветуют!
— Хорошо, — примирительным тоном сказала наконец председатель Ёрж, садясь на место. Ей последовали остальные члены комиссии. —  Спасибо вам, Ангелина Потаповна за глубокий и бескомпромиссный анализ. Проделана большая работа. Вы, я смотрю, сделали в текстах пометки?
— Я тут все подробно расписала, — ответила Мухина и показала собравшимся несколько листов с текстами песен. Оказалось, что все поля их испещрены убористым старушечьим почерком. Какие-то ремарки помещались прямо в тексте между строк, отпечатанных с двойным интервалом.
— Хорошо! — голос председательши совсем смягчился. — Передайте тексты Виктору Ивановичу, а я объявляю перерыв минут на десять-пятнадцать. Потом продолжим.


— 2 –

— Ну хорошо, — продолжила заседание репертуарной комиссии Горисполкома ее председатель, Лидия Тимофеевна Ёрж.
После эпического разноса, устроенного музыкантам экспертом-лингвистом, филологом и литературоведом Ангелиной Потаповной Мухиной, всем подсудимым стало ясно как день, что по крайней мере авторское направление в деятельности ансамбля накрылось медным тазом. О том, чтобы кромсать и причесывать свои песни, приводя их в соответствие с генеральной линией Партии, не могло быть и речи! Один только вид собственных, столь долго вынашиваемых, столь бережно лелеемых и столь беспощадно загаженных Мухой текстов вызывал у Вована рвотный рефлекс.
На горизонте маячила — при самом благоприятном исходе сегодняшнего судилища — лишь одна перспектива: оставаясь «штатным» коллективом ДК, продолжать исполнять  на дэковских и общегородских мероприятиях эту унылую муть — произведения «официальных» советских авторов — членов Союзов писателей и композиторов (как шутил про них Макс: члены есть, яиц нет). Само по себе это было на протяжении трёх с лишним лет приемлемой ценой за репетиционную базу и доступ к аппаратуре, — при условии невмешательства в собственное творчество. Но отчетливо замаячивший на горизонте запрет на оное творчество обещал сломать статус-кво и обесценить этот негласный контракт. Тогда перспектива номер ноль — подполье, о чем и предостерегал Виктор Иванович. Со всеми прилагающимися рисками.
Антоха-Гусь уже давно предлагал перебраться в батин гараж, пустующий с того времени, когда он в хлам разбил старый отцовский «Москвич». Все неспроста! — философски отмечал басист, — такой гараж, с ямой и отоплением, был для ржавой семейной реликвии недопустимой роскошью. А для рождения в муках коллективного творчества нетленных шедевров мирового рок-н-ролла — самое оно!
Тем более что новую тачку бате по-любому не потянуть ни в ближайшей, ни в отдаленной перспективе. Главное, чтобы мужики-соседи ментам не настучали. А для этого нужно шумоизоляцию грамотно устроить, что требует вложений, и немалых. Да и аппаратуру с инструментами где-то добывать придется — с ДК же не упрешь!
Пока только у одного Гуся имеется свой собственный камнедробильный комплект, о котором мы поведали выше, да у Макса этот «Плевок-с», — всего-то богатства! Он полгода на него копил. Ну, Жентос-барбос кухню себе из списанного дэковского хлама соберет да у соратников чего наклянчит. Кстати, малый и хай-хэт с педалью уже свои. А в остальном все плохо. Двухмануальная Вермона Формейшн-2 стоит как весь батин гараж — где такие бабищи Максу взять? А Вовану на чем играть? После «Музимы» на отечественную «Тонику» — эту полупудовую лопату в форме беременной инфузории — не перейдешь уже! Один аккорд, взятый на барре, сокращает продолжительность жизни среднего лабуха на сорок пять минут, — как три сигареты, но без всякого удовольствия.
Да и Лехе двенадцатиструнку где брать? Только если акустику ленинградской фабрики имени Луначарского купить за месячную зарплату начинающего инженера, да звукосниматель на нее пришпандорить… но это полный капец! Мы Лёху потеряем: у него и так в юности суицидальные порывы наблюдались. Исцеляющая сила музыки вернула парня к жизни, а тут ему — на! —  Луначарского под ребра. Нельзя так с живыми людьми.
А, еще микрофоны! Усилители… Ладно! Усилки Степка спаяет — дадим пацану заработать. А колонки? Натыбзить со школьных складов кинаповских динамиков, да ящики из фанеры сколотить — выход. Но какой из этого всего звук получится? Есть подозрение, что никакой. Короче, не было забот...
— Иван Моисеевич, — позвала председатель Ёрж музыкального эксперта Запотыка, — вам слово. Комиссия хотела бы заслушать ваше авторитетное мнение по собственно музыкальной стороне вопроса: исполнительский уровень участников коллектива, качество звука, аранжировки. Пожалуйста.
Круглое маслянистое личико Ивана Моисеевича расплылось, как жирный блин на сковородке. Ему нравилось, когда подчеркивали его исключительные компетенции — а кому ж не нравится? Он сцепил в замок пальцы-колбаски, вальяжно откинулся на спинку стула и замурчал, точно кот-баюн:
— Непростую, непростую задачу вы ставите передо мною, уважаемая Лидия Тимофевна, непростую. Сказать-то в сущности нечего! А вот так, дорогие мои, хорошие! — это он уже обратился к музыкантам, по-прежнему сидящим рядком на краешке сцены.
— Отчего же так — «нечего»? — осведомилась руководитель отдела художественной самодеятельности при городском управлении культуры.
— Ну а как? — продолжил игривую прелюдию любвеобильный композитор. — Слово есть, когда есть предмет, так? Есть предмет, — он поднял со стола шариковую ручку, — есть и слово: ручка!
Он все поглядывал на Регину Виловну, ожидая от нее хотя бы какой-то благосклонной реакции, но не достигал в этом успеха. Посему пуще прежнего старался быть оригинальным и этаким импозантно-ироничным:
— Есть, к примеру, аранжировка — есть о чем поговорить-потолковать, по-нашему, по-музыкантски! А коль нет, то и сказать-то особо нечего.
Лидия Тимофеевна, скрывая ликование, понимающе-сочувственно кивала головой. Запотык, покивав с ней в унисон, вновь обратился к пристыженным музыкантам.
— Да, дорогие мои, хорошие! Аранжировочки-то как таковой и нету! А что есть? Пальцевое сочинительство — вот, что есть! Интуитивное голосоведение — вот, что есть! Дворово-гаражный стиль, если угодно. Эстетика вокзального буфета.
— Так любительский же ансамбль-то, Иван Моисеевич! — Виктор Иванович, потрепанный, но все еще не побежденный в предыдущей баталии попробовал было поднять упавшее знамя коллектива.
— Любительский, любительский! — охотно согласился Запотык. — Но «любительский» ведь не значит «посредственный»! А то вот читаю министерский приказ «расформировать коллективы, не отвечающие современным требованиям к репертуару и профессиональному мастерству», и думаю себе: да разве ж у нас такие есть? Да разве ж можно так вот сразу и расформировать? По живому-то резать! Расти надо, ребята, расти, хорошие мои! Вы же с прицелом на профессиональную сцену, я правильно понимаю? А это ж не баран чихнул! Этому учиться нужно!
— Учиться чихать как баран, — шепнул Макс Вовану на ухо.
— Одного барана пока хватает, ученого, — ответил Вован, кивнув на композитора.
— Вы там не шушукайтесь! — тут же отреагировала председатель Ёрж, — А лучше слушайте да на ус мотайте.
— Мы слушаем, — ответил Вован, — Ученье свет!
— Вот и молодцы! — похвалил мэтр Запотык. — Обращали наверное внимание на аранжировки профессиональных вокально-инструментальных коллективов, которых по телевидению показывают? Вот, где аранжировки, так аранжировки! Есть, о чем поговорить. Часто вы там видели, чтобы по гитаре дворовым боем чесали? Чтобы бас картошки мял по тоникам? — ни тебе контрапункта, ни мелодии! Или чтоб барабаны ун-ца кын-ца! Куда такое годится? Аранжировка — искусство! И, между прочим, непростая наука, ну и талант, конечно, мало-мальский должен иметься! Чувствовать инструменты, понимать стиль, фактуру произведения. Диапазон учитывать — обязательно! А то нет, все в один котел — что гитара, что голоса, что клавиши — все в одном диапазоне! Куча-мала и ничего не понятно!
— Полностью с вами согласна, Иван Моисеич! — горячо поддержала коллегу Лидия Тимофеевна, но Ивана Моисеевича интересовала только реакция комсомолки. А ее все не было — реакции.
— Неправда! — запротестовал Вован. — Я гитарные партии знаете, как вылизываю? Скажи, Макс!
— Скажу! — поддержал друга Макс. — Да и с клавишами я не в носу ковыряюсь, между прочим! Вы не заметили? Спали, что ли?
— Не хами Ивану Моисеевичу! — подпустила стали в голос председатель Ёрж.
— Не волнуйтесь, Лидия Тимофевна! — снисходительно заулыбался Зуботык. — Я сам справлюсь. — Клавиши топтать, мой хороший, — обратился он снова к Максу со своей фирменной улыбкой, — это еще не аранжировку писать. Где твои ноты?
— Зачем мне ноты? Я все в голове держу!
— Вот в этом и разница, дорогой мой! В нотах ты бы по крайней мере видел все свои энгармонизмы и диссонансы — в проходных оборотах они неизбежны. Но ты этого не видишь. А я слышу! Справедливости ради можно вас похвалить за то, что вы там с гитарой местами даже довольно неплохо сочетаетесь, но это все точечные удачи. Слышите? Точечные! Наши предшественники оставили нам уникальное изобретение — нотное письмо! В графических символах, расположенных на пяти линейках, закодирована красота и выразительность музыки; и высота тона, и его длительность, и много еще чего!  Создавая аранжировку в нотах, вы воочию видите взаимодействие всех элементов музыкального полотна между собой. Только так и рождается бла-го-зву-чи-е! И этому в музыкальной студии не научат, дорогие мои, хорошие! При всем уважении, Виктор Иванович, к вам и вашему благородному труду.
Виктор Иванович не счел, однако, слова Ивана Моисеевича за комплимент и насупился. Что может чувствовать отец, когда святая инквизиция колесует прямо на его глазах его родных деточек?
— Знаете, ребятки! — Лидию Тимофеевну осенило. — Вам бы на курс к Ивану Моисеевичу поступить, а? Вот было бы здорово! Настоящий прорыв!
Донельзя удовлетворенная, как у Чеширского кота, улыбка мэтра Самотыка выдала его тайные намерения — он к тому и вел свою пространную лекцию на тему оркестровки и нотной грамотности. Городское музыкальное училище ежегодно не добирало контингент. Классы были маленькие, нагрузка, соответственно, тоже. О надбавках и сверхурочных мечтать не приходилось уже давно — голый оклад. Преподы готовы были уже хоть по дворам собирать самоучек и тащить их всеми правдами-неправдами в музыкально-педагогическую альма-матер.
Однако, дабы не подать виду, Иван Моисеевич совладал со своей мимикой и, стянув расплывшийся рот в исходные параметры, с благодушно-елейным выражением католического миссионера продолжал, как ни в чем не бывало, ненавязчивую катехизацию дикарей Восточной Африки:
— А что? Неплохая, между прочим, идея! — Он кивнул в сторону торжествующей Лидии Тимофеевны. — Изу;чите теорию музыки по Вахромееву, основы голосоведения и оркестровки, подтя;ните исполнительский уровень, навыки ансамблевой игры, дирижирования…
— Да на кой нам теория? — завозмущался Леха Плахотнюк. — У нас практики выше крыши.
— Леша! — Виктор Иванович ожёг дерзеца укоризненным взором.
Иван Моисеевич выдержал паузу и вдруг изрек чего никто не ожидал:
— Симпатичная песенка у вас была. Про ангелов. В ре-мажоре. Хорошая тональность, светлая, оптимистичная! И главное, удобная для шестиструнной гитары — все рядом: и субдоминанта, и доминанта, и двойная доминанта! С параллельным минором и его доминантой посложнее, да — барре на втором ладу, но терпимо. А вот то, что вокалист… Владимир, кажется? То, что Владимир наш фа-диез не берет, это никого, кажется, не смущает. Ну там, фальцетиком можно, или на надрывчике небольшом, да? А опустить песню на пол-тончика не судьба? Не судьба! Ибо там все сложно, — мэтр понимающе-издевательски покивал чуть тронутой ранней сединою головой.
— До диез мажор — это не баран чихнул: там все на барре, а уж на клавишах-то и вовсе черт ногу сломит, пальцы в узлы завяжутся. Зато! В вокале самая высокая нота ми-диез, — получи;те, распишитесь! Которую, кстати, Владимир наш берет без труда, и даже с блеском, а? ми-диез!
— Вы хотели сказать, фа? — уточнил Вован. Он был несколько сконфужен, ибо Зуботык попал в нерв — Володя знал, что фа — его предел, но играть в простом до мажоре означало променять его звонкую лучистую фа на не такую звонкую и не такую лучистую ми. А тональность до-диез мажор действительно сложна для Макса. Они всё это обсуждали не раз и нашли этот компромиссный ре-мажор, на котором мэтр их и подловил. Обидно.
— Я хотел сказать, — мягко, но предельно внятно проговорил мэтр, — именно ми-диез, мой хороший! В упомянутой тональности семь диезов при ключе, и фа-бекара в ее диатонике нет как нет. И это то, чем образованный музыкант отличается от… «практика».
— Вот именно! Вот правильно! — горячо вполголоса поддакивала председатель Ёрж, хотя и ни черта в Запотыковых теоретических выкладках не понимала — она сделала карьеру чиновника от культуры, начав простым библиотекарем. Область музыки в ее кругозоре не характеризовалась глубокими познаниями.
— К тому же, — добивал музыкантов-самоучек прославленный мэтр, — до-диез мажор прекрасная тональность для всяких там мистико-религиозных настроений. Уж всяко лучше маршево-бравурного ре мажора. Впрочем все эти тонкости вам пока недоступны.
— У нас другой стиль, — упрямился Леха, не находя, чем еще возразить.
— А при чем тут стиль? — деланно удивился педагог. — Мы уже говорим об искусстве в целом. Музыка это искусство, мои хорошие, если вы не знали. А ваша игра весьма безыскусна, весьма!
— Уж какая есть! — огрызнулся дворовый гитарист.
— Да ради бога, ради бога! — разрешил мэтр. — У себя во дворе — все что угодно! Это скорее в компетенции органов правопорядка, а не в нашей. Я просто думал, что мы рассуждаем в плоскости профессиональной. Советский творческий коллектив не может… не имеет права на халтуру! Идти на поводу непритязательной аудитории он тоже не может! Это у них там на Западе так называемые «звезды» бренчат на своих электрогитарах то, что хорошо продается — ширпотреб! Ремеслуха! Это не путь для советского артиста эстрады. Мы должны воспитывать своего слушателя! Повышать его культурный и эстетический уровень, мои хорошие! А для этого что; нам нужно? Правильно! Непрерывно повышать свой профессиональный, культурный и нравственный уровень!
— Все верно, Иван Моисеич! Вот правильно! — зачарованно лепетала его поклонница Лидия Тимофеевна. Людочка, прикусив губку, старательно выводила в уже порядочно исписанном блокноте свои закорючки.
— Для того мы и работаем сегодня здесь, в репертуарной комиссии, и тратим свое драгоценное время! — разорялся педагог и композитор. — Все для вас, дорогие мои, хорошие! Разве же вы не хотите всенародного признания? Чтобы о вас писали, гастроли по стране вам устраивали, по телевизору показывали, пластинки издавали! А для этого знаете, какой уровень должен быть — о-го-го! Вон, Песняры из Беларусской ССР — вот это уровень! Вот это мастерство! А голоса, а аранжировки! Всенародная любовь! Вот это успех! И заметьте — ни одного участника ансамбля без образования, ни од-но-го! Володя Мулявин Свердловское музыкальное училище закончил, между прочим. Где бы он был, если бы не образование? По гаражам бы, наверное, бренчал, как и многие-многие неучи!
При упоминании гаража с бренчащим в нем Мулявиным, музыканты переглянулись. Этот Самотык что, мысли их читает? Но как раз пример Владимира Мулявина мог бы стать для них весомым аргументом против системы формального средне-специального музыкального образования, если бы они только знали, что со второго курса будущий лидер прославленного белорусского коллектива был с треском отчислен именно за свою любовь к неформальному свободному творчеству вообще и к джазу в частности.
— Кстати, — вдруг сменил, как показалось, пластинку мэтр, — давно хочу спросить, а что это у вас за педалька такая на полу? Словно пилорама включается, когда Владимир ее нажимает.
— Это фуз, — ответил Владимир.
— Что, не понял?
— Фуз-эффект. Для гитары.
— И в чем его функция, этого фу-эффекта? — Самотык или действительно был настолько не сведущ в музыкальных технологиях, или, что вероятнее всего, валял ваньку, замыслив какую-то очередную пакость.
— Ну, как вам объяснить? — Володя уже смертельно устал от всей этой вивисекции. — Она определенным образом искажает звук гитары, так чтобы…
— «Искажает звук гитары»! — торжественно провозгласил мэтр, поднявшись из-за стола и неспешно подойдя к сцене, чтобы получше разглядеть Стёпино творение. — Причем заметьте, строго «определенным образом»! Как вам это нравится, уважаемая комиссия?
Откровенно говоря, уважаемой комиссии к этому моменту, все стало уже по барабану — заседание чрезмерно затягивалось и надо было что-то решать.
— Нам это совсем не нравится, — ответила за всю комиссию ее председатель.
— Вы можете себе представить, — развивал далее свою новую идею неутомимый миссионер-катехизатор, что будет, если домры и балалайки нашего училищного оркестра вздумают вдруг искажать свой звук? Или например эстрадно-симфонический оркестр гостелерадио СССР зазвучит вдруг через вашу эту… искажалку? Какой нормальный музыкант станет вдруг ни с того, ни с сего что-то искажать? Как вам взбрела в голову подобная идея? — обратился Иван Моисеевич к замученным до полусмерти музыкантам.
— Этот эффект давно используется во всем мире, — начал объяснять Вован с полным сознанием бесполезности каких-либо объяснений. — одной из первых его стала использовать британская группа «Роллинг-Стоунз».
— Вот опять! — завелась председатель Ёрж. — Вот опять это бездумное и раболепное подражательство Западу!
— А вот тут необходимо поставить акцент! — Запотык поднял указательный перст. — Кто уличен в этом низкопоклонстве? Наши комсомольцы! Сколь низко пал авангард советской молодежи! А ведь должен служить всем примером, не так ли, Регина Виловна?
— Это, конечно, вызов нашей социалистической идентичности и пощечина нашему строю! Попытка увести советскую молодежь от насущных задач социалистического строительства в трясину аполитичности и бездуховности! — монотонно отмерила должное количество слогов товарищ Святская.
Высокая комиссия была потрясена. В воздухе повисла пауза, ожидающая продолжения тирады. Но нет — Регина Виловна уже устала.
— Вовсе не нужно подражать плохим образцам, ребята, — продолжила увещевания Лидия Тимофеевна после некоторой паузы. — У нас ведь столько хороших образцов! Вот Иван Моисеевич говорил уже про ансамбль Песняры — отличный пример! И никаких тебе фузов! Скрипка, гармонь — смотрите, как хорошо!
— Аккордеон, — галантно поправил чиновницу Иван Моисеевич.
— Где ж ты, моя темноглазая, где? — даже пропела мимо нот председатель Ёрж, не оценив эрудиции мэтра.
— Ансамбль «Пламя», очень хороший, — заскрипела вдруг Мухоморовна. — Не надо печалиться, вся жизнь впереди!
— «Синяя птица», «Лейся, песня»! — продолжил список хороших коллективов Запотык, мельком посмотрев на поющую Мухину-Потаповну с непередаваемым сочувствием. Пацаны тихонько прыснули.
— «Голубые гитары»! — добавила Тимофеевна.
— «Поющие гитары»! — вставила Потаповна.
По мере пополнения списка рекомендуемых образцов советского вокально-инструментального наследия, усилия лабухов по сдерживанию смеха становились всё более титаническими.
— «Самоцветы»!
— «Земляне»!
— «Ариэль»!
— «Оризонт»!
— «Бони М»… — Члены комиссии разом смолкли, изумленно уставившись на Рыжую; члены ВИА Глосс… как его там… попадали, корчась в беззвучном хохоте.
— Ну нет, Регина Виловна, — запротестовала хозяйка бала. — «Бони М» — это американская буржуазная группа.
— Западногерманская, — негалантно поправил исполкомовскую крысу Зуботык.
— Ах, да! — спохватилась та, как будто бы она и сама это знала, но просто оговорилась; и дабы выровнять возникшую кривизну, парировала с некоторым уже раздражением: — Да какая разница? А вам, Регина Виловна (Ержихе очень захотелось дать комсомолке зуботычину), как специалисту по делам молодежи, следовало бы получше разбираться в современной советской музыке легкого жанра!
— Ох, нелегкая тоска у меня от этих ваших «легких жанров», — пробурчала рыжая бестия и вдруг подмигнула кошачьим глазом Вовану с Максом.
Те озадаченно переглянулись. Вообще-то она им не ровня — на десяточку постарше будет. С другой стороны, из этого натурального «диатонического звукоряда» чиновных харь Бесстыжая уж больно заметно выбивается этаким «вводным хроматизмом», как, наверное, сказал бы Зуботык, если бы заморочился гармоническим анализом происходящего… Хотя какая тут к лешему гармония?
Лидия Тимофеевна, желая сохранить хотя бы видимое единство в рядах партии инквизиторов, не стала вступать в полемику с комсомолкой — многолетний административный опыт говорил ей, что для сведе;ния счетов всегда можно найти более подходящее время и метод.
— Иван Моисеевич, — обратилась она к мэтру, — что-нибудь еще добавите к сказанному?
— Да в общем-то нет, что тут еще рассусоливать, — Иван Моисеевич по своему обыкновению посмотрел на часы. — Все сказано. А насчет муз училища, — он обратился к музыкантам, — это вы подумайте хорошенько.
— Ребята! — впряглась в агитацию председатель Ёрж. — Как по мне, так я вообще не понимаю, что тут думать? Такая широкая дорога перед вами открыта! Родина дает вам прекрасный шанс стать профессиональными исполнителями!
— Родина слышит, — пропел полушепотом Вован.
— Родина знает1, — тихонько ответил Макс.
— Кстати, — педагог зачем-то понизил голос, — у вас когда призыв?
Лица ребят немного вытянулись, уши навострились, глаза сфокусировались. Самотык воткнул в самый нерв. В их начинающейся взрослой жизни все было круто и весело, все получалось, увлекало и радовало, кроме одного: дамокловым мечом нависала предстоящая служба в доблестных рядах Советской армии. С неизбежностью смерти приближалось время отдавать Родине непонятно как, когда и за какие грехи образовавшийся «долг». Перспектива скорого призыва ломала все. Не хотелось об этом думать. Рассказы отслуживших старших товарищей об армейской жизни с ее специфическими порядками и отношениями, и особенно ставшие уже нередкими случаи возвращения воинов-интернационалистов из «горячих точек планеты» в цинковых гробах, вгоняли в тягостную, попеременно то скулящую, то скрипящую зубами тоску.
Бросив короткий осторожный взгляд на реинкарнацию Феликса Дзержинского в теле Платона Николаевича, Иван Моисеевич сам ответил на свой вопрос:
— Не за горами, судя по всему, — и опять попал, гад: да, Вован может пойти уже будущей осенью, а Макс с Жекой и Лехой — весной. Одному Антохе хорошо: его мамка (не последний человек в системе здравоохранения) отмазала по плоскостопию. Счастливчик, будет один в своем гараже на басухе «картошки мять»!
— Я что хочу сказать, — педагог опять покосился на товарища Малютина из Пятого управления, — в военкомате о ваших предпочтениях вряд ли будут спрашивать. Но! — мэтр выдержал паузу. — При определенных обстоятельствах, таких, например, как призыв на службу в армию из музыкально-педагогического учебного заведения, — можно рассмотреть варианты.
Лабухи из ДК «Энергетик» перестали дышать. Все жизненные ресурсы молодых сильных организмов устремились в ухи-лопоухи.
— Я, например, в ваши годы, — подытожил план спасения мэтр Запотык, — отдал священный долг Родине в гарнизонном оркестре, будучи призван прямо со второго курса и, знаете, — нисколько об этом не жалею, чего и вам желаю.
Он повернул умудренную главу к председателю комиссии и кратко отрапортовал:
— У меня все.
— Спасибо вам огромное, Иван Моисеевич! — с горячей признательностью заговорила Лидия Тимофеевна. — Так, товарищи, у нас остается немного времени. Что скажет Комсомол?
Слово «Комсомол» председатель комиссии произнесла с некоторой неприязнью — не к Комсомолу, конечно же, а к его представительнице. Ей вообще не хотелось бы давать слово этой вульгарной особе, снискавшей себе репутацию не слишком последовательного продолжателя дела отцов-коммунистов, но протокол есть протокол.
— Партия прикажет — Комсомол ответит: есть! — отчеканила Регина Виловна.
— А по существу? — скрывая раздражение уточнила председатель Ёрж.
— По существу всего услышанного возникло соображение, что принципиальных разногласий с генеральной линией не выявлено! — На лицах членов комиссии отобразилось недоумение; Регина поспешила его устранить: — Ну, в том смысле, что… Господи, да всем всё давно понятно!
Непонимание усилилось.
— ...Что в части всяких там бемоле;й и ангело;в все сказано верно и в точности соответствует резолюции февральского пленума ВЦСПС. И если судить в плоскости логики диалектического материализьму, то кисло всё как-то. Не втыкает.
— Виноват, не все уважаемые члены комиссии этот ваш... метафорический звукоряд улавливают, Региночка! — заулыбался масляный Самотык, и даже положил широкую ладонь на кошкину когтистую с броским маникюром лапку. — Ну, мне-то проще, я знаете ли, с молодежью дело имею…
— С молодежью первых пятилеток? — небрежно мяфкнула кошка и, отдернув лапу встала. — Ну я к тому, что чё к словам приматываться? Кто их сильно слушает? Пойдет! Все нормуль. А музончик — зачет, играют мальчишки душевненько так. Меня трекнуло два раза;!
Похоже, что Рыжая окончательно оклемалась. Она бросила на музыкантов веселый взгляд и, подняв сжатый кулак крикнула:
— Но пасаран, хлопци!
— Что вы себе позволяете? — вспыхнул, вскочив, Мухомор, о котором все давно забыли.
— Вот за это её молодежь и любит! — захохотал Виктор Иванович, о котором тоже все забыли.
— И не только молодежь, между прочим! — подхватил наставник молодежи первых пятилеток Запотык.
— Прекратите этот балаган! — взвилась теперь уже хозяйка ответственного мероприятия. — Товарищи, вы где находитесь?
— Эль пуэбло унидо хамас сера вэнсидо! — проскардировала, размахивая кулаком, распоясавшаяся вконец горкомовская тигрица.
Гитаристы вскочили:
— Эль пуэбло унидо хамас сера вэнсидо! Эль пуэбло унидо хамас сера вэнсидо!
Даже мэтр собрался было присоединиться к спонтанной манифестации единства Партии и народа, как вдруг взбешенная королева бала по-мужицки шваркнула по столу кулаком и заорала:
— Прекратить! Что творится? Платон Николаевич!
Эта апелляция к страшному имени хозяина мрачных казематов преисподней возымело магическое действие. Манифестанты резко осеклись и обернулись на товарища Малютина, про которого тоже, как оказалось, неосмотрительно забыли.
Выцветшие глаза офицера госбезопасности, обретшие теперь змеино-желтоватый блеск, внимательно наблюдали за происходящим. В следующее мгновение Платон Николаевич погасил свои недобрые огни и вновь воззрился в пустоту. В бездну.
Комиссия молча расселась по местам, переводя дух. Кашлянув для отбивки, Лидия Тимофеевна произнесла чуть приглушенным голосом:
— Товарищи. Есть ли у кого еще вопросы к группе? Только по-существу.
— У матросов нет вопросов, — отрапортовал Комсомол.
Строго и недовольно поджав губы, хозяйка выждала несколько секунд: не появятся ли другие матросы с вопросами. Не появились. Всем уже хотелось убраться отсюда куда подальше. Чиновница осторожно взглянула на чекиста.
— Платон Николаевич, — голос ее еще больше просел от волнения, — не хотите сказать свое слово? Для нас для всех это очень важно.
Десять пар глаз со всех сторон впились в Платона Николаевича, как раки в утопленника. Утопленник, даже не взглянув ни на кого, молча покачал головой — еще один матрос без вопросов. Этот, пожалуй адмирал, — подумал Макс. Только что; ему — голосовые связки на службе удалили, или язык вырвали?
— Тогда позвольте мне занять еще немного вашего времени, — продолжила свой выход председатель, — и мы закончим согласованием коллективного решения комиссии под протокол. Возражения имеются?
Какие, к черту, возражения? Давай уже, заканчивай эту бадягу!
— Ребята! Сегодня у вас знаменательный и очень важный день. Вашему самостоятельному, безусловно талантливому творчеству была дана, может быть в первый раз, самая серьезная, самая искренняя, самая экспертная, бескомпромиссная и объективная оценка. Легко душа поет, когда тебя все хвалят и превозносят, но лесть никогда не способствует творческому и профессиональному росту. Почивание на лаврах лишь производит леность души и личностную деградацию. Вот почему всякому художнику так необходима здоровая и беспощадно-честная критика. И ваши старшие товарищи всегда вам в этом помогут!
— Чтоб ты сдохла, старая жаба, — тихонько, сквозь зубы процедил Макс.
Антоха, так же еле слышно, поддержал:
— И поскорей бы.
— Я, как лицо, ответственное за духовно-нравственное состояние художественной самодеятельности нашего города, за идейную зрелость наших самобытных творческих коллективов, должна добавить нечто важное к тому, что уже было сказано. А сказано было немало.
Признайтесь честно сами себе: слова ваших песен, как нам со всей убедительностью показала уважаемая Ангелина Потаповна, пока еще далеки от совершенства и требуют большой-большой доработки. В современной советской песне недопустимы вульгаризмы, фривольности и легкомыслие, а также идеи и образы, чуждые нашему прогрессивному атеистическо-материалистическому мировоззрению. Художественное слово обладает огромной силой, и эта сила может быть как созидательной, так, к сожалению, и разрушительной. Великая ответственность лежит на плечах тех, кто обращается с этим посланием к массам.
Бесценны также содержательные, поражающие высотой компетенции замечания и рекомендации нашего всеми уважаемого музыканта, композитора и прежде всего педагога — педагога с большой буквы — Ивана Моисеевича! Глубокие теоретические познания, грамотность, высокое исполнительское мастерство — вот что отличает советского музыканта от западного самоучки-ремесленника, прислужника низким запросам слаборазвитой, разнузданной публики! Без крепкого профессионального образования на советской эстраде делать нечего.
Но и внешний вид, согласитесь, играет не последнюю роль в облике советского артиста. И с этим у вас, ребята, пока все не на высоте. Вы стоите на сцене. Вы представляете старейшее, заслуженное учреждение — городской Дом культуры «Энергетик». На вас смотрят сотни, а то и тысячи глаз, как верно заметила Ангелина Потаповна. И что они видят? Уличную, извините, шпану! И вам, Виктор Иванович, — председатель Ёрж укоризненно покачала высокой башней-прической в сторону притихшего Зукова, — как руководителю учреждения и покровителю ансамбля… как его, опять забыла… давно следовало обратить на это самое пристальное внимание. Что означает это название? — давайте выясним, в конце концов!
— Глоссариумом называется вынесенный обычно в конец книги или научного труда словарь, с истолкованием непонятных терминов, встречающихся в тексте, — объяснил, встав, Владимир, хотя вопрос был обращен не к нему.
— И что вы хотели сказать слушателю таким странным названием, которое само по себе для многих непонятный термин? Виктор Иванович, — продолжила Ёржиха диалог с Виктором Ивановичем, а не с музыкантами, как будто с этого момента они утратили в ее глазах свое физическое бытие. — Насколько я понимаю, название коллектива должно хоть как-то выражать направление его творчества, разве нет?
— Не всегда всё так прямолинейно, — возразил пока еще директор ДК. — Например, в репертуаре упоминавшегося сегодня ВИА Синяя птица нет ни одной песни про синюю птицу.
— Зато у Машины времени есть — «Птица цвета ультрамарин»! — отстаивая бытие, встрял Макс.
— И ни слова про машину времени! — добавил Антон.
— Помню, помню! «Рагу из синей птицы», — блеснула ко всеобщему удивлению эрудицией председатель Ёрж: она имела ввиду разгромную статью, опубликованную 11 апреля 1982 года в газете «Комсомольская правда».
— И Песняры: ни слова про песняров, — вставил Запотык.
— А у ваших Весёлых ребят дофига грустных песен, — добавила рыжая кошка. — Я к тебе не подойду! я к тебе не подойду, и ты ко мне не подходииии!
— Прекратите, — обрезала Лидия Тимофеевна, чувствуя как ее авторитет опять перестает быть непререкаемым. — Называйтесь как вам угодно, хоть… хоть… горшком! — она не смогла с ходу придумать ничего оригинальнее.
— Рок-группа Горшок! — провозгласил Вован.
— Горшки! — поправил Макс.
— Pot… Pots, — перевёл Антоха.
— Поц! — изумился Вован.
— Рабинович пошел по цехам. Сам ты поц и хам! — процитировал Лёха известный анекдот.
— Баух пошел по цехам! — всмпонил Макс демарш Жентоса.
— Да прекратите же этот шабаш, в конце концов! — рявкнула чиновная глотка. — Чёрт знает, что происходит!
— Как по мне, — вполголоса заметил Плохой Леха, — так все их виашечки — горшки с говном. Лабухи оценили шутку сдавленным хохотом. Регина солидарно угорала вместе с лабухами.
Официальная атмосфера явно рассеивалась. Нужно было сворачивать мероприятие, пока не поздно, и многоопытная Лидия Тимофеевна это понимала.  Даже присутствие серого пиджака, плохо скрывающего майорские погоны, уже переставало оказывать свое гипнотическое действие. Народ явно утомился и недвусмысленно об этом сигнализировал.
— Я считаю необходимым в завершение нашего разговора затронуть вопрос внешнего облика коллектива, — напомнила она.
— Русо басисто, облико морале! — продолжил было втихаря дурачиться Гусь, но, словив умоляющий взгляд отца-покровителя, притих.
— Антон! — чиновная фурия выбрала его первой жертвой не только за дерзость: он приходился ей какой-то водой на каком-то киселе, ну, типа двоюродного племянника троюродной сестры ее второго мужа. — С вас и начнем. Что за пиджак на вас, — наследство от дедушки? И почему из-под пятницы суббота торчит? Вы как будто из траншеи вылезли, я не знаю…
А ваша куртка, Владимир, похожа на строительную робу. Вы с БАМа приехали? Алексей, у вас верх и низ, извините, разного фасона — никак не сочетаются; и кеды не носят под костюм, пусть и такой ляпистый. И рукава у пиджака не засучивают — это уж совсем дурновкусица!
Максим, что, позвольте спросить, за водолазка на вас?  Разве у нас тут слет туристской песни? И тоже рукава засучены до локтя!
А что за футболка была на вашем барабанщике, как его… Евгений, кажется? С каким-то ужасным черепом! Что за кладбищенская тематика? Вы же комсомольцы! И недельная небритость совсем не к лицу молодым людям. Я вам говорю, — вам, Володя и Антон.
— Вы вроде бы пока в Барбудас не состоите, — попробовал поехидничать педагог, — и под Фиделя косить необходимости нет!
— Не, мы под Че Гевару! — Макс улыбнулся Рыжей.
— Вы посмотрите, как одеваются ваши старшие коллеги из профессиональных ВИА, — не унималась исполкомовская лярва. — Любо-дорого посмотреть! Все как один: костюмчики с иголочки, рубашечки наглажены, туфельки начищены, брючки со стрелочками! Не то, что вы — лесорубы из тайги! А лица какие — о-ду-хо-тво-рен-ны-е! Чисто выбритые. Ну, разве, усики аккуратные.
— Еще и усики мои резать будет, — Вован переглянулся с Максом и Гусем.
— Только и смотри, чтоб х** не отрезала, — тихонько пробубнил Плохой.
— Эта может, — подтвердил Макс.
— И никто по сцене не шатается! — верещала председательша. — Ногами не топает, не раскачивается будто маятник, гримас не корчит! Люди понимают свою ответственность!
— А чо у вас девок в коллективе нет совсем? — встрепенулась вдруг Бесстыжая.
— Регина Виловна! — остро отреагировала председатель Ёрж. — При чем тут женщины?
— А при чем тут шмотки? Не, ну правда! — Кошка поискала глазами поддержки у членов комиссии, нашла её только у лоснящегося Запотыка и отказалась. Тот, однако, не смутился:
— Половой состав участников коллективов Правилами не регламентируется, — уведомил он всех присутствующих.
— А прикид регламентируется? — стояла на своем рыжая бестия из ГК ВЛКСМ. — В чем проблема-то, я не пойму? Поставь на сцену бабу в приличном прикиде, народ только на нее пялиться и будет, а в чем там пацаны выступают — всем до фонаря, лишь бы не голые!
— Регина Виловна! — прошипел злобный Ёрж. — Вы вносите дезорганизацию и…
— А я как комсомолец, с Комсомоловожатой согласен! — выступил вперед Макс. — Регина Виловна, давай к нам певицей! Покажем им половой состав!
— Не, ребзя, не могу…
— Чо так?
— Я когда маленькой была, — начала объяснять Комсомоловожатая, — мама меня оставляла спать на лесной полянке. Там тропинка была, медведи по ней на водопой ходили, ну и ушки мне все оттоптали. Так что петь с тех пор не могу.
Парни сочувственно кивали. Макс даже смахнул слезу.
— Я, честное слово, напишу докладную Анатолию Николаичу! — пригрозила Рыжей председатель Ёрж.
— Ой, ой, ой! — испугалась Регина.
— Может плясать можешь? — Спросил ее Плохой.
— Плясать могу! — охотно отозвалась Регина, и даже как будто собралась выдать цыганочку с выходом, но остановилась, — только вы на коньяке разоритесь, пацаны!
— Вы зря тяните время, — в чеканном голосе председателя угадывалась угроза, только не угадывалось, в чем она состоит.
— Это вы затянули по самое… , Лидия Варфоломеевна — пятиюродному недоплемяннику чиновницы уже было все поровну. — Сколько ещё можно мурыжить? Текст вам неправильный, музыка неграмотная, шмотки не те! Что еще разберем?
— Антон! — У Виктора Ивановича в голосе уже стояли слёзы.
— Ну, действительно, Лидия Тимофеевна! — Уже и Запотык мало-помалу начал утрачивать чувство классовой солидарности с начальницей городской самодеятельности. — У меня через два часа зёчет в училище, а ещё пообедать нужно, отдохнуть.
— У нас читка в театре в час тридцать, — проскрипела завлит (и ты, Брут!)
Председатель Ёрж осталась одна в своём окопе, — коллеги с поля боя дезертировали. Лидия Тимофеевна ощущала испепеляющую досаду и полное внутреннее согласие с определением, данным В. И. Лениным русской интеллигенции в личном письме певцу Революции Максиму Горькому: «На деле это не мозг, а говно». Впрочем, справедливости ради заметим, что вождь мирового пролетариата адресовал сей выразительный эпитет не всей русской интеллигенции как таковой, а только буржуазной.
Лишь два невнятных форпоста оставались непоколебимы в этом хаосе: секретарша Людочка с одного конца стола и статуя железного Феликса-Малютина — с другого. Первая по причине тотальной зависимости от хозяйки, второй — по причине абсолютной независимости от всего происходящего.
Совладав с собой, что заняло у председательши около полуминуты (она даже закрыла глаза на это время), Лидия Тимофеевна медленно поднялась.
— Товарищи, — ее голос звучал как на похоронной церемонии. — Наше заседание, — первое в своем роде и потому, может быть, немного сумбурное, — подошло к концу. Нам всем еще нужно набираться опыта в этом деле. Тем не менее, подытоживая всё сказанное, я озвучу в черновике предварительное заключение репертуарной комиссии. Надеюсь, возражений не возникнет.
Первое — по литературной части. Исключить из репертуара тексты, помеченные нашим экспертом Мухиной Ангелиной Потаповной как недопустимые. Доработать и отредактировать остальные песенные тексты в соответствии с предложенными рекомендациями. Отредактированные тексты сдать на повторную проверку.
Второе. Руководству коллектива совместно с дирекцией Дома культуры выработать стратегию по повышению музыкальной грамотности и профессионального уровня участников ансамбля. Решение оформить в виде декларации о намерениях и подать в к нам в отдел. Ребята, взятое на себя обязательство о зачислении в учреждение профессионального музыкального образования будет считаться критическим. Имейте это ввиду.
— Я бы добавил ещё одно условие, — встрял педагог. — Не критическое, но крайне желательное.
— Пожалуйста, Иван Моисеевич, — благоволила председатель комиссии.
— Введение в состав ансамбля духовой секции.
Музыкантам стало уже совсем не до веселья. Мало того, что всю смысловую концепцию Макса и Вована похерили, так еще и впаривают теперь свои фанфары — адское унижение!
— Совершенно с вами согласна! — обрадовалась исполкомовская выдра. — Все советские вокально-инструментальные коллективы обязательно имеют духовые… эти… трубы. Это лучше всего подчеркивает дух эпохи! Преемственность поколений…
— Наша Родина — Революция! — пропела комсомолка.
— Зафиксируем, Людочка!
Людочка послушно кивнула, выводя свои иероглифы.
— Я думаю, ни у кого возражений нет, — продолжила Лидия Тимофеевна тоном, исключающим возражения. — Это всё по второму пункту.
Третий — по внешнему виду. За счет средств Дома культуры организовать пошив единой концертной униформы для всего коллектива. Привлечь к сотрудничеству профессионального модельера. Эскизы костюмов предоставить на согласование в отдел. Также привлечь профессионального хореографа для постановки сценического движения участников во время исполнения произведений. И да, как было отмечено, ребята, столь бурная, неопрятная растительность на ваших молодых красивых лицах, — это лишнее, имейте, пожалуйста, ввиду.
Молодые, красивые лица всё более серели по мере выдвижения — теперь уже официального — всё новых и новых «рекомендаций».
— Бл**, не было печали, сука, — пробормотал еле слышно Вован.
— Ненавижу! — поддержал Макс.
На Виктора Ивановича было жалко смотреть. Он выглядел так, будто в один день похоронил всю семью. А требование по пошиву костюмов его добивало окончательно: в ДК четыре танцевальных коллектива, хор русской песни, народный театр — и всем костюмы подавай! На какие шиши, спрашивается? Проклятый приказ № 361 от 12.07.1984!
— В завершение нашего собрания я лишь хочу ещё раз поблагодарить вас, Иван Моисеевич, вас, Ангелина Потаповна, вас, Виктор Иванович и вас... Платон Николаевич… за живое участие в дискуссии, за профессиональную и принципиальную позицию. Осталась пустая формальность: подпишите, пожалуйста, опросный лист, чтобы зафиксировать своё участие в мероприятии. Копию протокола с решением комиссии и текстом стенограммы вы получите курьером в течение пяти рабочих дней. Людочка!
Людочка подскочила и начала подбегать к каждому члену комиссии, кладя перед ним вышеупомянутый листок и показывая пальчиком, где именно ставить автограф.
— Зачётный бабец, — мрачно оценил Плохой, разглядывая её стянутые кримпленовой юбкой ягодицы.
— Рыжая баще! — возразил Макс.
— Да ну, старуха, — отмахнулся Гусь.
— Нашли время о бабах, — осудил друзей еле живой Вован. И добавил: — Не. Резинка огонь!
Меж тем, кочуя от подписанта к подписанту, Людочка оказалась перед тараканом из Пятого отдела. Тот, подняв левую бровь (точно как и в прошлый раз на Регину, балаболившую что-то про любовь к Родине), взглянул на секретаршу, отчего та, смутившись, ретировалась на место.
— Первое заседание городской репертуарной комиссии объявляю закрытым, — протрубила председатель Лидия Тимофеевна Ёрж. Всем спасибо, все свободны.
Загремели отодвигаемые стулья, хозяйка бала направилась к выходу. Людочка, прижав блокнот со своими каракулями к груди, как младенца, посеменила за хозяйкой. Ангелина Потаповна, всучив Виктору Ивановичу стопку изгаженных песенных текстов, также проследовала на выход. Директор заведения, сделав своим подопечным жест, долженствующий означать — «убью», поспешил вслед Лидией Тимофеевной, как будто бы желая о чем-то еще договорить.
Рыжая бестия, шумно выдохнув: Пффф!, встала, по-кошачьи потянулась и, направилась к выходу, бросив музыкантам кокетливый взгляд — «но пасаран»!
Самотык спешно увязался за ней и, вполголоса — не желая, чтобы слышали посторонние, — принялся о чём-то жарко её уговаривать. Регина нарочито громко отмахнулась:
— В это время суток не пью!
Оконфуженный педагог принялся что-то еще объяснять, на что получил столь же внятный отлуп:
— Чо там, у вас в СОБЕСе столовую закрыли?

В малой гостиной Дома культуры «Энергетик» остались пятеро. Воцарилась звенящая тишина. К такому финалу дэковские лабухи были решительно не готовы. Они жались друг ко другу на краю низенькой сцены как напуганные кролики. Что ему еще нужно? «Капец, довыё***сь» — думал Вован.
Платон Николаевич поднялся с места (он оказался худым и высоченным — ну точно, Железный Феликс) и медленно направился к сцене. Не дойдя до нее трех-четырех шагов, он вдруг остановился, гипнотизируя деморализованных грызунов удавьим немигающим взглядом.
Вован почувствовал, как кровь отхлынула с лица, во рту пересохло. Ему показалось, что в следующее мгновение чекист уверенным жестом сунет руку за лацкан серого пиджака, извлечет из хитро спрятанной под мышкой кобуры маленький черный предмет и расстреляет… нет, просто застрелит всех четверых одного за другим. Четыре башки — четыре патрона. Четыре дымящиеся гильзы на полу. Но он стоял молча, переводя ничего не выражающий стеклянный взгляд с одного на другого.
Вдруг все услышали его голос — спокойный, ровный, но сухой и ломкий как щепка:
— Не ссыте, пацаны. Нам сейчас не до вас.
Чекист молча развернулся и вышел вон.

Вован, как сидел, повалился на спину.
— Я щас сдохну, — проскулил он.
— Это пи***ц! — выдохнул Макс и тоже лёг на спину. — Из меня никогда такое говно не делали.
Гусь сидел на краю сцены, упершись в колени локтями и подперев ладонями голову. Плохой встал и пошел вглубь сцены выключать усилители и сматывать кабели.
— Что теперь будет, Гусь? — Вован еле двигал языком.
— Завтра от Иваныча дюлей огребём, это во-первых.
— А во-вторых?
— А во-вторых, — ответил вместо Гуся Леха, наматывая микрофонный кабель на локоть, — всем уже всё похер.
— Это на них не похоже, — усомнился головой Макс. — С чего бы?
— Похоже-непохоже! — Гусь встал, махнув рукой Плохому. — Бросай всю эту хренотень. Завтра аппарат сложим. Только «Музиму» Иванычу в кабинет закинь и пошли ко мне бухать.