Змея в саду тирана

АННОТАЦИЯ https://cloud.mail.ru/public/yXUM/fB8f3LZPb

Название: Змея в саду тирана
Жанр: Историческая драма / Психологический детектив
Объем: Рассказ
Время и место действия: 1983–1985 гг., Ферганская долина (Узбекская ССР), Ташкент.
Ключевые темы: «Хлопковое дело», цена абсолютной власти, взросление вопреки системе, разрушительная природа мести, крушение советских иллюзий.

Краткое описание:

Ферганская долина, 1983 год. Папский район превращен его всесильным руководителем Ахмаджаном Адыловым в неофеодальное «государство в государстве», живущее за счет рабского труда на хлопковых плантациях и масштабных приписок. После того как честный колхозник Тоджибой Умаров открыто бунтует против произвола властей, его забивают насмерть в подземельях агрокомплекса. Его 17-летний сын Аскар, воспитанный на советских идеалах справедливости, ломает отцовский нож о сухую землю кишлака и понимает: против тирана сталь бессильна. Чтобы уничтожить империю Адылова, Аскару приходится мгновенно повзрослеть, надеть «маску тупицы» и стать тайным информатором московской следственной группы Гдляна и Иванова. Но когда колосс наконец рушится, юноша понимает, что цена победы — его собственная сожженная молодость.

Глава 1. Белое золото и горькая вода

Семья Умаровых была на ногах с пяти утра. В этот предрассветный час знойная осень 1983 года еще не успевала раскалить Папский район, но воздух уже был тяжелым, сухим и неподвижным. Бесконечные хлопковые поля уходили за самый горизонт, словно бескрайнее белое море, которое требовало человеческих жертв.
С раннего утра на полях гнули спины все. Младшие дети Умаровых, десятилетний Назим и восьмилетняя Лола, тихо плакали от усталости, растирая грязными кулачками заспанные глаза. Но плакать громко было нельзя. Салима, их мать, оборвала очередную коробочку и натянула на лицо выцветший марлевый платок. Ее руки, когда-то нежные, теперь были черными, огрубевшими от едкого сока хлопчатника и сплошь испещренными глубокими трещинами.
— Быстрее, дочки, быстрее шевелите пальцами, — хрипела Салима, подгоняя девочек. Ее пальцы, исколотые острыми сухими краями коробочек до крови, двигались механически. Рядом волокли за собой тяжелые, набитые грязным хлопком брезентовые фартуки ее дети.
Семнадцатилетний Аскар работал молча, широкими махами обрывая волокно. Его школьная синяя форма, из которой он давно вырос, висела на плечах, покрытая слоем пыли. В кармане пиджака лежала тетрадка по физике, а у края межи — брезентовая школьная сумка. Там, под слоем пыли, покоился томик Горького. В учебниках писали про свободу, равенство и победу над байством. Но реальность вокруг была совсем другой. Она пахла потом, страхом и горькой водой из арыка, которая отчетливо отдавала дефолиантами — химикатами, которыми с самолетов посыпали поля, чтобы сбросить с кустов лишние листья.
Ближе к полудню зной стал невыносимым, а затем внезапно налетел сентябрьский «Кокандец». Он превратил полуденное небо в грязно-серую марлю. Сухой, яростный ветер нес со стороны степи удушливую стену пыли. Земля, выжженная за лето и пропитанная ядами, поднималась в воздух, забивала глаза, скрипела на зубах.
Вдруг сквозь вой ветра раздался тяжелый, надрывный кашель. Тоджибой, отец семейства, опустился на колени прямо в сухую борозду. Его грудь ходила ходуном.
— Ота! Отец, вставай, попей, — Аскар бросился к нему, протягивая пластиковую канистру с теплой, пахнущей химией водой.
Тоджибой сделал глоток и бессильно оперся на плечо сына. Его лицо было бледным под слоем пыли, а в глазах стояла глухая, вековая усталость. Он был гордым, честным тружеником, который всю жизнь верил, что честный труд приносит уважение. Но этот сезон ломал даже его.
— Нельзя стоять, Аскар-джон… — прошептал отец, пытаясь подняться. — Скоро весовая. Нам надо сдать норму. Если не сдадим… ты же знаешь.
— Сдадим, ота, — Аскар бережно вытер рукавом пот со лба отца. — Наш хлопок чистый, без веток. Здесь честные килограммы.
Тоджибой вдруг горько, хрипло усмехнулся. В его глазах, всегда кротких, блеснуло что-то опасное.
— Честные? Нет больше честности, сынок. Вчера бригадир намекнул, что половину нашего веса запишут в план Адылова. Приписки. Сверху требуют миллионы тонн, которых нет на полях, и их вычитают из нашего пота. С меня хватит. Я тридцать лет гну спину на этой земле, но кормить воров за счет голода моих детей я больше не стану. Пусть только попробуют завтра скрутить весы...
В этот момент сквозь серую завесу пыли по асфальтированной дороге, что шла вдоль поля, пронеслась кавалькада. Впереди летели черные номенклатурные «Волги», за ними — мощные внедорожники УАЗ. Это ехал «Сам» — Ахмаджан Адылов.
По всему полю, сломя голову, замученные колхозники прекратили работу и согнулись в глубоком, почтительном поклоне в сторону пролетающих машин. Это было неписаное, железное правило Папского района. Нарушить его означало навлечь на себя гнев тирана.
Все согнулись. Кроме Аскара и его отца. Тоджибой стоял тяжело, дыша натужно, но прямо. Аскар придерживал его за плечо и провожал черные машины ледяным взглядом. В его груди, заглушая страх, разгоралась яростная, пока еще бессильная юношеская злость. Но теперь к этой злости примешался и глухой, липкий страх за отца. Юноша понял: Тоджибой доведен до предела.
Вдруг от кавалькады отделился один из замыкающих УАЗов и свернул прямо на пыльную межу. Нагло взревев мотором, он подкатил к участку Умаровых. Из окна высунулся сытый, чисто выбритый мужчина в кожаной куртке — один из верных нукеров Адылова.
— Эй, нищие! — крикнул он, сплевывая в пыль и глядя прямо на непоклонившихся Умаровых. — Чего расселись? «Сам» к вечеру требует закрыть дневной план! Живее, или ваши фартуки сгниют на весовой!
Машина резко развернулась, обдав семью новой порцией удушливой пыли, и умчалась догонять кортеж. Нукер уехал, но его угроза осталась висеть в воздухе. Аскар посмотрел на отца: челюсти Тоджибоя были плотно сжаты, а кулаки побелели. Юноша похолодел от страшной догадки — завтра на весовой случится беда.

Глава 2. Бунт на весовой

Сумерки опустились на заготовительный пункт серой, удушливой завесой. Ветер «Кокандец» к вечеру стих, но воздух оставался густым от поднятой за день пыли. В тусклом свете голых электрических лампочек, раскачивающихся на проводах, выстроилась длинная, молчаливая очередь. Люди стояли неподвижно, похожие на тени, бережно удерживая у ног огромные брезентовые фартуки. Это был весь их день, весь их пот и кровь, превращенные в грязновато-белые комья.
На деревянном помосте, ленивоподобно восседая на стуле, курил учетчик Адылова — молодой, круглолицый парень по имени Бахтияр. На нем были чистая рубашка и дорогие часы. Перед ним высились огромные чугунные весы.
Очередь двигалась медленно. Каждый колхозник покорно шагал к весам, опускал свой груз и молча смотрел, как Бахтияр едва двигал гирю.
— Сорок килограммов, — равнодушно бросал учетчик, хотя брезент трещал от тяжести, и там явно было за шестьдесят.
Колхозник лишь опускал голову, забирал пустую мешковину и отходил в темноту. Никто не смел спорить. Все знали: разница пойдет в закрома «приписок», чтобы Адылов мог отчитаться перед Ташкентом и Москвой о небывалых рекордах Папского района.
Подошла очередь Умаровых. Тоджибой шагнул на помост тяжело, припадая на левую ногу. Аскар шел следом, неся на плечах самый тяжелый, раздувшийся от хлопка тюк. Салима с дочками замерли внизу, у самого края деревянного настила.
Аскар с глухим стуком опустил хлопок на платформу весов. Стрелка бешено дернулась и замерла у отметки «95». Юноша отчетливо видел это.
Бахтияр даже не взглянул на циферблат. Он лениво перевернул страницу в грязной амбарной книге, макнул ручку в чернильницу и сухо бросил:
— Умаровы. Сорок пять килограммов. Забирайте.
На секунду над весовой повисла мертвая тишина. Было слышно только, как натужно дышит уставший Тоджибой.
— Сынок, посмотри хорошенько, — тихо, сдерживая дрожь в голосе, произнес отец. — Там девяносто пять. Мы с пяти утра на поле. Дети плакали, пальцы в кровь стерли. Перевесь, пожалуйста.
Бахтияр медленно поднял глаза. В его взгляде не было злости, только безграничное, сытое презрение человека, за спиной которого стоит абсолютная власть.
— Ты что, старик, ослеп от солнца? — процедил учетчик, демонстративно выдыхая дым прямо в лицо Тоджибою. — Я сказал: сорок... сорок пять килограммов. План требует жертв. Скажи спасибо, что вообще записал. Проваливай, сзади люди ждут.
Это была последняя капля. Вся вековая обида, вся несправедливость и боль за голодных, измученных детей взорвались внутри старого колхозника. Тоджибой резко подался вперед и мертвой хваткой схватил Бахтияра за запястье, повыше дорогих часов. Направленная ручка вылетела из пальцев учетчика, оставив жирную чернильную кляксу на странице.
— Мои дети работали весь день ради этих килограммов! — хрипло, на всю весовую крикнул Тоджибой. — Ты не из сумок вычитаешь, ты из их ртов кусок хлеба вырываешь, вор!
Бахтияр от неожиданности дернулся, его сытое лицо мгновенно побледнело, а затем налилось багровой краской. Он попытался вырвать руку, но пальцы Тоджибоя, привыкшие к тяжелому труду, держали как железные тиски.
— Отпусти, сумасшедший! — завопил учетчик, озираясь по сторонам. — Ты на кого руку поднял? Это приказ Адылова! Это для плана партии!
— Ваш Адылов — не бог, он пьет нашу кровь! — в сердцах, во весь голос бросил Тоджибой, и эти слова громом покатились над притихшей весовой.
Толпа внизу ахнула и в едином порыве качнулась назад. Имя «Сам» было произнесено вслух, да еще и с проклятием. Очередь мгновенно превратилась в безмолвную, парализованную страхом массу. Люди прятали глаза, втягивали головы в плечи, словно пытались стать невидимыми. Салима вскрикнула, закрыв рот руками.
— Эй! Охрана! — истошно завопил Бахтияр.
Долго ждать не пришлось. Двери кирпичной пристройки с грохотом распахнулись. На помост выбежали трое амбалов в кожаных куртках — личная охрана Адылова. В руках у них были тяжелые резиновые дубинки.
Один из них, высокий, с перебитым носом, с ходу, без разбора наотмашь ударил Тоджибоя дубинкой по затылку. Пальцы отца разжались. Он рухнул на колени, а затем повалился на грязные доски помоста.
— Ота! — Аскар бросился вперед, пытаясь закрыть отца своим телом, но второй охранник перехватил парня, заламывая ему руки за спину и с силой вжимая лицом в холодный чугун весов. Аскар рычал, извивался, но хватка была слишком крепкой. На его глазах тяжелые армейские сапоги начали методично, с глухим стуком вбивать его отца в деревянный настил.
Тоджибой не кричал. Он только глухо стонал, пытаясь прикрыть руками голову. Вокруг стояли сотни колхозников — их соседи, родственники, друзья. Но никто не сделал ни шагу вперед. Смертельный, парализующий страх перед Адыловым сковал толпу. Люди безмолвствовали, глядя в землю, пока под телом честного труженика росла темная лужа крови.
Избиение прекратилось так же внезапно, как и началось. Охранник с перебитым носом брезгливо вытер сапог о брезент умаровского тюка.
— Закиньте этого бая в машину, — тяжело дыша, скомандовал он.
Двое охранников подхватили обмякшее, хрипящее тело Тоджибоя за руки и за ноги. Они поволокли его вниз по ступеням, словно мешок с порченым хлопком. У подножия помоста стоял дежурный УАЗ. Задняя дверь распахнулась, и Тоджибоя грубо швырнули в кузов.
Аскара наконец отпустили. Он упал на колени, тяжело глотая воздух, смешанный с пылью и привкусом крови на разбитых губах. Машина взревела мотором, взметнула клубы дыма и на огромной скорости умчалась в темноту — туда, где за холмами, в родовом гнезде Гурумсарай, высилась зловещая усадьба Папского тирана.

Глава 3. Подземелье «Папского хана»

Подземные застенки под Папским агропромышленным комбинатом в поселке Гурумсарай жили по своим, страшным законам. Наверху, на экранах телевизоров, гремели отчеты о победах социализма. Здесь же, за толстыми бетонными стенами, не действовали ни Конституция, ни законы СССР. Это была глухая, отрезанная от мира зона, где ломали человеческие судьбы. Пахло сыростью, плесенью и застарелым страхом.
Тоджибоя, полуживого, привезли ближе к полуночи. Охранники брезгливо поволокли его по длинному коридору, освещенному редкими тусклыми лампочками. В самом конце коридора лязгнула тяжелая железная дверь. Мужчину швырнули на холодный, сочащийся влагой бетонный пол карцера.
— Лежи тихо, бунтарь, — сплюнул старший смены, закрывая засов.
Тоджибой остался в кромешной тьме. Каждый вдох давался с дикой болью — сломанные на весовой ребра при малейшем движении вонзались в грудь. Он хрипел, слизывая с разбитых губ солоноватую кровь. Перед глазами плыли серые пятна. Сколько времени он провел в этой удушливой темноте, Тоджибой не знал.
Вдруг тяжелая дверь со скрипом отворилась. Яркий свет мощного фонаря ударил по глазам, заставив Тоджибоя зажмуриться. В карцер вошел человек.
Его шаги были неторопливыми и тяжелыми. Дорогие кожаные туфли Адылова мягко ступали по сырому бетону. Сам «Папский хан» выглядел безупречно. На нем был дорогой, идеально отглаженный костюм. Лицо выражало полное, сытое спокойствие. За его спиной, почтительно склонив головы, застыли двое дюжих охранников с резиновыми дубинками наготове.
Адылов остановился в шаге от лежащего на полу колхозника. Он долго, молча смотрел сверху вниз на избитого, изможденного мужчину. В этом взгляде не было злости или ненависти. Так смотрят на надоедливое насекомое, которое случайно нарушило идеальный порядок в доме.
— Значит, это ты у нас правдоискатель, Умаров? — тихо, с ленивой хрипотцой в голосе произнес Адылов. — Хлопок у тебя воруют? Нашу кровь я пью, говоришь?
Тоджибой с трудом, превозмогая страшную боль, оперся на локоть. Он поднял голову и посмотрел в глаза тирана. В этом взгляде избитого колхозника не было рабской покорности.
— Ты... ты вор, Ахмаджан, — прохрипел отец Аскара, с трудом выталкивая слова через разбитый рот. — Ты забираешь у людей последнее. Обманываешь государство. На чужом поте... на детских слезах свое счастье строишь. Бог всё видит. Скоро твоей лжи придет конец.
Адылов снисходительно, тихо рассмеялся. Этот смех эхом разнесся по сырому коридору подземелья.
— Бог далеко, Умаров. А государство — это я. Здесь, в Папе, закон — это моё слово. Ты думаешь, твой честный хлопок кому-то нужен в Москве? Им нужны цифры. Миллионы тонн! И я даю им эти цифры. А ты — просто песчинка под колесами большой машины. Захочу — и от тебя даже памяти не останется. Освежите его, парни. Пусть поймет, где его место.
Адылов повернулся и не спеша вышел из карцера. Железная дверь за ним не закрылась. В камеру шагнули надсмотрщики.
«Профилактика» длилась недолго, но для измученного, немолодого организма Тоджибоя она стала роковой. Под тяжелыми ударами резиновых дубинок он перестал стоять на локтях и снова повалился на пол. Сердце старого труженика, сожженное многолетним стрессом, адской жарой хлопковых полей и невыносимой болью, не выдержало. Оно сделало последний, судорожный толчок и навсегда остановилось.
…Глубокой ночью в Папском районе воцарилась зловещая тишина. Семья Умаровых не спала. Салима и Аскар сидели на террасе своего глинобитного дома, вглядываясь в темноту дороги. Младшие дети, измученные слезами, забылись тревожным сном в комнате.
Около трех часов ночи со стороны шоссе донесся знакомый, ненавистный гул мотора. К воротам дома, погасив фары, медленно подкатил дежурный УАЗ комбината.
Аскар мгновенно вскочил на ноги. Сердце бешено заколотилось в груди.
Дверь машины распахнулась. Из кузова двое охранников волоком вытащили тяжелое, неподвижное тело и цинично, безжалостно выбросили его прямо в дорожную пыль у деревянных ворот дома Умаровых.
Салима издала страшный, утробный крик и бросилась к мужу. Аскар подбежал следом, падая на колени. Он схватил отца за плечи. Тело Тоджибоя было уже холодным. Лицо в синяках и ссадинах застыло, на губах запеклась темная кровь.
Из темного салона внедорожника высунулся хриплый, равнодушный голос одного из охранников:
— Умер от солнца. Сердце на жаре прихватило. Будете болтать лишнее — пойдете следом. Все до единого.
Машина резко рванула с места. Колеса взметнули густое облако сухой пыли, которая серой пеленой осела на неподвижное лицо Тоджибоя и на плечи его рыдающей жены. Аскар не кричал. Он прижал ладонь к груди отца, где больше ничего не билось, и молча смотрел вслед уезжающим красным габаритным огням УАЗа.

Глава 4. Погребение и решение

Над кишлаком стоял густой, монотонный, разрывающий грудь плач — йиги. Салима и младшие дочери исходили воплями на женской, наглухо закрытой плотной занавеской половине дома, надрывно, захлебываясь слезами, перечисляя достоинства ушедшего Тоджибоя. Этот протяжный, утробный звук, веками сопровождавший великое горе узбекских семей, затапливал утреннюю тишину двора. Но стоило ему выплеснуться за пределы старого глинобитного дувала, как он натыкался на глухую, равнодушную ватную стену махалли.
Кишлак отвернулся.
Аскар стоял посреди запыленного, заросшего сухой травой двора, глядя на пустую деревянную суфу, где еще три дня назад отец пил утренний чай. Обычно на похороны уважаемого человека, ветерана войны и честного дехканина, поднималась вся округа. Громадные медные казаны исходили наваристым паром, мужчины плотным, скорбным кольцом сидели на коврах, разделяя общую беду и протягивая ладони к лицу для поминального дуа. Сегодня двор был пуст.
Круговая порука липкого, парализующего страха намертво сковала соседей. Люди попрятались по домам, заперев тяжелые деревянные ворота на засовы, отвели взгляды в землю и притворились, будто в доме Умаровых ничего не произошло. Просто переступить этот порог, принести теплую лепешку или выразить соболезнование осиротевшему сыну означало автоматически стать личным врагом Ахмаджана Адылова. А враги «Папского хана» в этих краях долго не жили.
Даже могилу на мусульманском кладбище Аскару пришлось копать почти в одиночку, сбивая ладони в кровь о каменистый сухой грунт. Из всей махалли вызвался помочь лишь хромой, полуслепой старик Умар — одинокий бобыль, которому из-за крайней дряхлости и нищеты терять в этой жизни было уже абсолютно нечего.
Когда Тоджибоя наконец предали земле и короткая, торопливая молитва хромого Умара утихла, Аскар вернулся в осиротевший дом. Во дворе больше не было слышно надрывного воя — у женщин на женской половине просто кончились физические силы. Из окон чиллахоны доносилось лишь тихое, иссушающее душу хрипение матери, выплакавшей все глаза.
Парень зашел в маленькую, побеленную известью комнату отца. На деревянной вешалке у самой двери висел старый, выцветший от беспощадного солнца чапан Тоджибоя — тяжелый, подбитый плотной ватой халат, в котором отец неизменно уходил в поле в холодные, пронизывающие осенние рассветы. Вся жизнь старика была соткана из этого чапана, острого запаха махорки, пота и въевшейся в поры пальцев хлопковой пыли.
Аскар сел на расстеленное курпаче. Никаких пафосных клятв или юношеских слез не было. В его перегруженной горем голове сейчас царила звенящая, ледяная, почти хирургическая тишина. Он медленно достал из кармана брюк завернутые в платок две половины сломанного пчака. Каленая сталь отливала холодным, зловещим синеватым блеском. Наборная рукоять из мутного рога сайгака, которая еще вчера казалась ему грозным оружием возмездия, теперь выглядела просто куском ломаного, бесполезного железа. Нож не спас отца от сапог «архаровцев».
Юноша взял с подоконника толстую цыганскую иглу и суровую черную нить, которой Тоджибой обычно латал брезентовые мешки под зерно. Пальцы Аскара мелкой дрожью ходили ходуном, но он упрямо, стежок за стежком, начал распарывать плотный подклад отцовского чапана с внутренней стороны — прямо у левой груди, где когда-то билось сильное сердце солдата.
Он аккуратно, стараясь не порвать ткань, вложил обломок лезвия и наборную рукоять глубоко между слоями слежавшейся, серой ваты. Туда же, прямо в холщовую глубину подклада, он высыпал горсть сухой, серой земли, которую утром тайно набрал у ворот — там, где в дорожной пыли еще виднелся бурый, засохший след отцовской крови.
Аскар начал зашивать прореху. Работа шла тяжело, туго. Суровая нить резала пальцы, толстая игла с трудом, со скрипом пробивала многослойный старый хлопок, но этот монотонный, требующий концентрации физический труд постепенно возвращал ему самообладание. Каждый стежок будто намертво сшивал его собственную разорванную подростковую душу. С каждым новым движением иглы внутри семнадцатилетнего парня крепла одна, абсолютно взрослая, холодная мысль: Прятаться. Сжаться. Стать тенью. Невидимкой.
Он отчетливо понимал: кишлак не пойдет за ним на бунт, махалля трусливо промолчит, а открытый прыжок с ножом на охрану Гурумсарая сожрет его самого за одну секунду, оставив мать и сестер умирать под дувалами с голоду. Против империи «Папского хана» стальной нож бесполезен. Чтобы разрушить эту махину, нужно самому стать частью ее же шестеренок. Слинять с толпой, гнуть спину послушнее и незаметнее всех, выслуживаться перед десятниками, если потребует дело, но неотрывно смотреть, слушать и запоминать.
Аскар сделал последний, тугой тройной узел и кромкой разбитого оконного стекла с хрустом перерезал нить. Он поднялся с колен, накинул тяжелый, пахнущий родною землей чапан на свои худые, несложившиеся плечи. Одежда была велика, тонула на нем, но под плотной ватной тканью, прямо у самого сердца, надежно спрятанные от чужих, шпионящих глаз, глухо и предупреждающе звякнули обломки сломанного ножа.
Аскар посмотрел в маленькое мутное окно на уходящие за горизонт бесконечные хлопковые чеки. Его война началась. Без единого выстрела. В полной, удушающей тишине Ферганской долины.

Глава 5. Змея в саду тирана

Маска безмолвного тупицы, которую Аскар нацепил на себя через месяц после похорон отца, не была изящной актерской игрой, приносящей эстетическое удовольствие. Она была ежедневным, удушающим унижением, въедавшимся под кожу вместе с солью и грязью. Чтобы затеряться в огромном, безжалостном механизме Гурумсарая, стать в нем незаметным фоновым шумом, он нанялся на конюшню агрокомплекса — место, которое ненавидел всей душой. С самого раннего детства Аскар панически, до липкого холодного пота в затылке, боялся лошадей. Его парализовал вид их тяжелых, кованых копыт, вздувшихся вен на лоснящихся крупах, непредсказуемый, дикий нрав и этот резкий, бьющий в сознание запах прелого навоза, перемешанный с потом крупных животных.
Тяжелая физическая работа — с четырех утра и до поздней ночи — ломала неглубокие подростковые плечи, но еще сильнее, безжалостнее били люди. Вчерашние соседи по кишлаку, дальние родственники, завидев Аскара с тяжелыми навозными вилами в руках, брезгливо сплевывали под ноги в сухую пыль. Они считали его трусом, ничтожеством и предателем памяти Тоджибоя.
— Отец в могиле из-за этих баев, а щенок прибежал к ним сапоги лизать, овёс грести, — шипели старые конюхи за его спиной, нарочно толкая парня плечами в узких проходах денников.
За малейшую медлительность, за каплю пролитой из ведра воды старший конюх — плотный мужчина с вечно багровым, испитым лицом и наглыми глазами — нещадно бил Аскара тяжелой кожаной плетью прямо по спине. Парень послушно, ломая собственную гордость, втягивал голову в плечи, размазывал навозную грязь по лицу и глуповато, заискивающе улыбался, глотая горькие слезы и соленую обиду. Он молчал. Но под старым отцовским чапаном, который он неизменно носил в холодные, пронизывающие степные рассветы, обломки пчака глухо, осязаемо кололи грудь, напоминая каждую секунду: «Терпи. Растворись. И смотри».
Смотреть и слушать приходилось на грани жизни и смерти. В ту глухую, безлунную ноябрьскую ночь Аскар караулил у центрального гаража комбината. В его задачу, которую он сам себе определил, входило фиксировать номера номенклатурных партийных машин и тяжелых грузовиков, увозивших неучтенный, чистый хлопок на дальние железнодорожные переезды в обход официальных государственных весов.
Примостившись в полутьме за штабелем ящиков, Аскар дрожащими пальцами выводил цифры в засаленной тетрадке. Внезапно в глубине двора взревел мотор — из бокса медленно выкатывалась новенькая, сверкающая лаком черная "Волга" ГАЗ-24, личная машина Адылова. Свет фар мазнул по стене.
От дикого испуга Аскар дернулся, рука дрогнула, и маленький огрызок химического карандаша с сухим, отчетливым стуком выскользнул из его пальцев, покатившись по наклонному асфальту прямо под широкое хромированное колесо автомобиля.
В ту же секунду со стороны въезда раздались тяжелые, уверенные шаги. В гараж зашел начальник личной охраны Адылова — тот самый массивный охранник с перебитым носом, который своими руками избивал его отца на весовом павильоне.
Юноша похолодел, чувствуя, как сердце застряло в горле. Бежать было некуда, тяжелая тетрадь лежала на коленях, а карандаш пропал под колесами. Каждая секунда оцепенения выдавала в нем шпиона. Если его обыщут — это конец. Для него и для матери.
Спасла чистая, судорожная животная интуиция. Аскар намеренно свалился со своего ящика прямо в черную мазутную грязь, зашелся в диком, лающем, надрывном приступе кашля и повалился на колени. Он согнулся в три погибели, судорожно ловя ртом разреженный воздух, искусно симулируя приступ удушья и астмы от ядовитых дефолиантов, и принялся яростно размазывать масляную жижу по лицу, шее и волосам, намертво пряча под своим телом раскрытую тетрадь.
Начальник охраны остановился прямо над ним. В сырой темноте гаража брезгливо, дорого скрипнула его кожаная куртка. Он посмотрел вниз с ледяным равнодушием хозяина жизни.
— Опять этот придурок умаровский под ногами путается, червь навозный, — глухо процедил охранник.
Он с размаху, коротко и жестоко пнул Аскара тяжелым кирзовым сапогом прямо в бок. Сухая боль мгновенно обожгла ребра, вышибая слезы, но парень лишь сильнее заскулил, зарываясь лицом в мазут и задыхаясь в напускном, чахоточном кашле. Охранник брезгливо сплюнул на пол, перешагнул через лежащего подростка и пошел дальше, к открытой дверце машины. Жизнь Аскара в эту минуту висела на тончайшем, прозрачном волоске, который едва не лопнул из-за копеечного огрызка карандаша.
Но самое страшное, по-настоящему ломающее испытание ждало его впереди — испытание глубоким человеческим сомнением.
Это случилось глубокой осенью, в глухой, ледяной предрассветный час, когда даже птицы еще не проснулись. Аскар чистил дальний, заброшенный денник, когда в конюшню совершенно один, без привычной свиты и вооруженной охраны, в одном лишь простом домашнем чапане поверх рубашки, вошел сам Ахмаджан Адылов. Парень замер в тени, мгновенно вжавшись в шершавые доски перегородки и затаив дыхание.
Всесильный директор огромного комбината, перед которым трепетала вся Ферганская долина и перед кем заикались ташкентские министры, медленно подошел к стойлу своего любимого английского жеребца. Конь был тяжело, безнадежно болен: его бока ходили ходуном, из раздутых ноздрей шла сероватая пена, а под копытами хлюпала мокрая подстилка.
Аскар внутренне сжался, приготовившись увидеть привычную, бытовую жестокость. Он ждал, что тиран начнет яростно кричать на спящих конюхов, вызывать охрану или в бешенстве бить угасающее животное нагайкой. Но Адылов сделал то, что заставило семнадцатилетнего парня оцепенеть от шока.
«Папский хан» медленно, почти немощно подошел к жеребцу, бережно положил свою седую, стриженую голову на его мокрую, пахнущую болезнью гриву и обнял коня за шею, словно единственного близкого друга. В тусклом, желтом свете одной-единственной лампы Аскар увидел, что лицо Адылова покрыто глубокими, тяжелыми старческими морщинами, которых раньше из-за гордой осанки никто не замечал. Глаза тирана были полузакрыты, а широкие плечи бессильно, по-стариковски опущены. В этот момент он не выглядел всемогущим монстром. Это был просто уставший, смертельно одинокий старик, на которого давил неподъемный, колоссальный груз его собственной, сотворенной на крови империи.
— Не умирай, родной... Потерпи, — тихо, сорванным, непривычно мягким голосом зашептал Адылов по-узбекски, нежно, дрожащей ладонью поглаживая коня по взмокшей шее. — Скоро всё закончится. Земля пустая, хлопка нет, кругом одна ложь, бумага… Куда они все смотрят в своей Москве? Не умирай, не оставляй меня…
Аскар слушал этот прерывистый, искренний шепот, и внутри у него всё переворачивалось в диком, хаотичном порыве. На какое-то страшное, безумное мгновение ему стало искренне, по-человечески жаль этого согбенного старика. Образ абсолютного, монолитного врага, который он так бережно, по крупицам выстраивал в своей голове после похорон, дал глубокую трещину. Ему вдруг до боли в зубах захотелось выйти из тени денника, посмотреть в эти полузакрытые глаза и спросить: «Если ты всё понимаешь, если тебе тоже больно… зачем же ты убил моего отца?!»
Но в это самое мгновение под отцовским чапаном, прямо у левого соска, снова остро и холодно звякнули обломки сломанного пчака. Холодная каленая сталь мгновенно, словно ледяной душ, отрезвила Аскара.
Лошадь тирану было жаль. Свою породистую дорогую игрушку он оплакивал. А его отца — честного, израненного фронтовика Тоджибоя — никто в этом саду не пожалел. Наваждение ушло так же быстро, как и появилось, оставив после себя лишь ледяную, расчетливую и кристально чистую решимость. Враг оставался врагом, даже если умел плакать над больным конем. Змея затаилась, продолжая собирать свой яд.

Глава 6. Ташкентский лабиринт

Декабрьский Ташкент оглушил Аскара. После замерзающего, погруженного в ранние глухие сумерки кишлака, где дома топили сухой гуза-паей или вонючим кизяком, столица казалась сытой, огромной и безжалостной электрической машиной. Город жил своей собственной, параллельной и сытой жизнью, совершенно не замечая далекой трагедии Папского района. На площадях горели неоновые праздничные огни, по широким проспектам с шумом проносились желтые венгерские автобусы «Икарус», юркие «Москвичи» и обтекаемые «Жигули».
Аскар чувствовал себя здесь не просто чужаком, а нищим, грязным оборванцем, чудом сбежавшим с чужого праздника. На нем был всё тот же старый, тяжелый отцовский чапан, покрытый въевшейся конюшенной пылью и запахом навоза, и стоптанные сапоги с потрескавшимися голенищами. У выходов со станции метро густо пахло дымящимся на мангалах жирным шашлыком, печеным тестом и восточными специями — умельцы в белых фартуках доставали из раскаленных недр тандыров золотистую, сочащуюся луком и курдюком пятидесятикопеечную самсу. От этого запаха у семнадцатилетнего парня судорожно, до острой физической боли сводило пустой желудок. В его карманах не было ни копейки — все скудные сбережения матери до последнего рубля ушли на билет в один конец на междугородний автобус. На него с брезгливым любопытством оглядывались редкие прохожие, от него шарахались нарядные, пахнущие французским парфюмом ташкентские студенты, и это абсолютное одиночество в многотысячной толпе пугало сильнее, чем побои старшего конюха.
В запутанных, занесенных сырым мокрым снегом махаллях старого города — Шейхантахура — Аскара накрыла глухая, удушливая паранойя. Ему казалось, что длинные, костлявые руки «Папского хана» дотянулись и до столицы, карауля его за каждым углом. Куда бы он ни шел по скользкой глиняной колее, спиной он явственно чувствовал чужие, липкие взгляды.
Вот у глухой глинобитной стены сидит старик, торгующий темно-зеленым насваем в маленьких целлофановых пакетиках — почему он так пристально, с прищуром посмотрел на его потертую брезентовую сумку? Вот у резных деревянных ворот притормозила черная «Волга» с зашторенными окнами — не за ним ли?
Аскар не умел профессионально запутывать следы, он не был шпионом из кино. Это были судорожные, хаотичные метания смертельно испуганного мальчишки. В Ташкент он бежал вслепую. В Наманганскую прокуратуру соваться было бессмысленно — Аскар своими глазами видел списки подарков, которые Адылов отправлял областным прокурорам. Помощи на местах не было. Единственной зацепкой стали обрывки разговоров, подслушанные в канцелярии Гурумсарая: Гафур, бледнея, шептался с районным судьей о том, что «московские ищейки Гдлян и Иванов окончательно взбесились» и развернули свой главный штаб в столице республики, вычищая один ташкентский кабинет за другим. Аскар понял: если и есть сила, способная раздавить Папского хана, то она сидит там, в Ташкенте. Она слишком высоко, чтобы Адылов мог дотянуться до неё своей плетью.
И теперь он петлял по столичным махаллям Шейхантахура, согревая под мышкой сумку со своими тетрадями. Он то ускорял шаг, почти переходя на бег, то резко сворачивал в узкие, тупиковые переулки, тяжело дыша и вжимаясь в холодные кирпичные стены, пока наконец не нашел нужный адрес — неприметное двухэтажное здание, где временно разместился штаб следственной группы Прокуратуры СССР.
Кабинет, куда его привели после двух часов унизительных досмотров и проверок на проходной, был завален папками, серыми картонными коробками с уголовными делами и масштабными картами ведомств. За столом, подперев квадратную голову тяжелыми кулаками, сидел следователь из группы Гдляна — плотный, немолодой мужчина с усталыми, воспаленными от вечной бессонницы глазами.
Аскар, едва живой от изнуряющего страха и уличного холода, вытащил из брезентового нутра сумки свою засаленную, залитую автомобильным мазутом школьную тетрадь и дрожащей рукой положил на край полированного стола.
— Здесь всё... — прошептал он посиневшими от мороза губами. — Номера грузовиков с неучтенным хлопком. Схемы складов, где они жгут остатки приписок. Имена тех, кого замучили в подземных подвалах Гурумсарая... Моего отца там убили.
Следователь не бросился обнимать парня и не принял тетрадь как бесценный дар судьбы. Он медленно, с профессиональным равнодушием перевернул несколько страниц, нахмурился и посмотрел на Аскара тяжелым, пронзительным взглядом. В этом взгляде не было человеческого сочувствия — только выжженная годами работы холодная подозрительность.
— Откуда у простого конюха такие данные? — жестко, с металлическим нажимом спросил следователь, подаваясь всем корпусом вперед. — Ты хоть понимаешь, парень, во что ты играешь? Группа Адылова — это не просто колхозные воры, таскающие мешки. У них везде свои люди, от Ташкента до Кремля. Откуда мне знать, что тебя не подослал сам Адылов? А? Чтобы слить нам фальшивку, увести следствие в ложный тупик, а потом обвинить Москву в фабрикации и предвзятости? Кто твой куратор на комбинате?! Говори!
Аскар пошатнулся, словно от сильного физического удара. Его подозревали в предательстве те самые люди, ради встречи с которыми он рискнул всем, что у него оставалось. От этой жгучей несправедливости и собственного бессилия у него перехватило дыхание, он открывал рот, но не мог вытолкнуть наружу ни одного членораздельного слова.
Следователь резко встал, подошел к тяжелому железному сейфу и достал большую, свернутую в тугой рулон плотную карту. Это были секретные снимки специальной аэрофотосъемки КГБ, сделанные со спутников. Он с силой разложил её на столе прямо поверх мазутной тетради и начал быстро, профессионально сверяя по линейке, сравнивать неровные карандашные наброски Аскара с четкими линиями космических снимков. В кабинете повисла мертвая, звенящая тишина, нарушаемая лишь глухим тиканьем настенных часов.
Прошло пять минут. Десять. На лбу следователя прорезалась глубокая, багровая морщина. Точки, которые Аскар отметил в тетрадке как «подземные бункеры и места тайных захоронений дехкан», с точностью до метра совпадали с тепловыми аномалиями и свежими скрытыми насыпями на секретной карте КГБ, которые москвичи до этого дня никак не могли расшифровать.
Следователь медленно поднял голову. Его взгляд мгновенно изменился. Жесткость осталась, но подозрение полностью исчезло, уступив место охотничьему азарту.
— Твою мать... — тихо, одними губами выругался он, закрывая тетрадь. — Это правда. Ты действительно был там, внутри.
Он медленно подошел к застывшему Аскару, положил тяжелую, теплую руку ему на плечо и посмотрел прямо в зрачки.
— Нам нужны не просто прошлые записи, сынок. Нам нужно за руку поймать тех, кто грузит эти машины. Нам нужны точные даты следующей крупной отправки «левого» хлопка на поезда. Ты должен вернуться в Гурумсарай. И вести себя так, будто ничего не произошло. Ты — наши глаза внутри.
При слове «вернуться» у Аскара внутри будто со страшным треском оборвался натянутый до предела стальной трос. Страх — дикий, парализующий животный страх перед сырыми подвалами Адылова, перед его озверевшими охранниками с нагайками, перед неизбежной, долгой и мучительной смертью — железными когтями сжал его горло. Его желудок, до этого пустой и скрученный многодневным голодом, судорожно вывернуло наизнанку. Парня стошнило прямо на крашеный деревянный пол кабинета, у массивной ножки следовательского стола. Он без сил упал на стул, тяжело и часто дыша, вытирая рот дрожащим, засаленным рукавом чапана.
Следователь не разозлился и не позвал уборщика. Он молча достал из стеклянного графина стакан чистой воды, протянул парню и терпеливо подождал, пока тот сделает несколько судорожных глотков.
— Я не неволю, — тихо, без пафоса сказал мужчина. — Можешь остаться здесь, в Ташкенте. Спрячем тебя в закрытом общежитии под охраной. Но тогда Адылов мгновенно догадается, кто его сдал. Твою мать и маленьких сестер в кишлаке никто не защитит, их первыми в колодец скинут. Выбирай.
Аскар посмотрел на свои дрожащие, покрытые цыпками и царапинами руки. Бежать действительно было некуда. Земля под ногами его семьи была выжжена страхом, и спасти их могло только полное, окончательное, под корень, крушение Папского тирана.
Юноша медленно, опираясь на стол, поднялся. Под старым ватным чапаном, прямо у самого сердца, глухо и предупреждающе звякнули обломки сломанного отцовского пчака. Они словно вернули его разваливающемуся телу прежнюю стальную твердость.
— Я вернусь, — глухо, но удивительно твердо сказал Аскар, забирая со стола пустую брезентовую сумку. — Я дам вам даты и номера вагонов. Но когда вы приедете со своими солдатами... возьмите его живым. Слышите? Я хочу лично видеть его в наручниках.

Глава 7. Обрушение колосса

Утро тринадцатого августа 1984 года выдалось удушливым, мертвым и липким. На Папский район с самого рассвета опустился тяжелый, свинцовый зноем туман, но воздух казался совершенно застывшим, плотным, словно перед библейской грозой. Огромный забетонированный двор центральной усадьбы агрокомплекса в Гурумсарае — гордость и символ величия «Папского хана» — был наглухо, в три кольца оцеплен тяжелыми армейскими БТРами и серыми трехосными грузовиками спецназа КГБ СССР. Молодые солдаты в начищенных касках, с автоматами наперевес, застыли по всему периметру, отсекая мраморный дворец администрации от остального мира.
Никакого мгновенного триумфа, криков радости или ликования в толпе не было. Вокруг площади, сразу за натянутой линией военного оцепления, собрались тысячи колхозников, спешно согнанных с дальних чеков: мужчины в выцветших от пота и солнца доппи, женщины в марлевых платках, закрывающих лица от химической пыли, испуганные учетчики, водители. Но эта гигантская человеческая толпа молчала не от благоговения перед советским законом. Она безмолвствовала от дикого, парализующего, векового ужаса. Люди стояли неподвижно, боясь даже громко вздохнуть или переглянуться. Они все еще физически не верили в происходящее на их глазах.
В их сознании Москва была бесконечно далеко, а Адылов — здесь, на своей политой потом дехкан земле, вечный, сакральный и всесильный. Толпа завороженно ждала, что «Сам» сейчас выйдет на крыльцо в своем полувоенном френче, небрежно сделает один короткий звонок по правительственной связи в Ташкент, и эти зеленые военные машины по его первому приказу развернутся и трусливо уедут обратно, а всех, кто пришел сегодня посмотреть на его минутный позор, завтра под конвоем «архаровцев» сгноят в подвалах очистных сооружений.
Двери парадного входа усадьбы, обитые дорогим дубовым шпоном, с сухим грохотом распахнулись. Ахмаджана Адылова вывели двое крепких офицеров в штатских серых костюмах.
«Папский хан» споткнулся на первой же гранитной ступени крыльца. Это не было мистическим озарением, признанием вины или внезапным раскаянием перед народом. Это был чистый физический шок, помноженный на полное, смертельное истощение. Его, бога и абсолютного суверена Ферганской долины, человека, перед которым четверть века на коленях ползал огромный многонациональный район, впервые в жизни грубо, по-конвойному толкнул в спину девятнадцатилетний русский солдатик в пропотевшей уставной гимнастерке.
— Живее, гражданин, не задерживаем движение, — глухо, с безразличным вологодским акцентом бросил конвойный, еще раз коротко поправив Адылова вороненым стволом автомата прямо между лопаток.
От этого простого, грубого, будничного толчка с Адылова разом, словно шелуха, слетела вся его былая, вековая спесь. Он шел согбенно, неестественно выставив локти назад, тяжело волоча ноги в дорогих кожаных туфлях по раскаленному, запыленному асфальту двора. Лицо тирана за одну эту ночь превратилось в серую, дряблую, старушечью маску, сплошь покрытую крупными каплями холодного пота. Весь его мир, десятилетиями строившийся на абсолютном, животном страхе, круговой поруке и миллионных фальшивых приписках перед Ташкентом и Москвой, рушился прямо сейчас под тяжелыми колесами армейских бронетранспортеров. Его колоссальная империя оказалась бумажной, сотворенной из дутых отчетов и страха маленьких людей.
У самой подножки крытого железного милицейского фургона Адылов на секунду замер, словно упираясь невидимой стене. Он медленно, с огромным трудом повернул голову и обвел тусклым, полубезумным взглядом замершую в ступоре толпу своих недавних рабов.
В первом ряду, прямо у белой линии оцепления, стоял Аскар.
На восемнадцатилетнем парне больше не было старого, пахнущего навозом конюшенного чапана, маскировавшего его под деревенского дурачка. На нем была надета чистая, ослепительно белая хлопковая рубашка — та самая парадная рубашка Тоджибоя, которую отец берег для больших фронтовых праздников и дня Победы. Она была заметно велика Аскару в плечах, свисая свободными складками, но юноша стоял идеально прямо, расправив позвоночник, и ледяным, немигающим взглядом смотрел прямо в лицо сверженного тирана.
Взгляд Адылова задержался на нем всего на пару секунд. Старик, конечно, не вспомнил лица безмолвного конюха из дальнего денника, он не распутал в эту минуту всю сложную, ювелирную шпионскую схему московских следователей, ведомых папиросными листами из тайника. Но когда его глаза наткнулись на эту ослепительно белую, чистую хлопковую рубашку сына Тоджибоя, в зрачках Адылова заметалось страшное, дикое, суеверное предчувствие. Это был древний, азиатский страх человека, который слишком долго и безнаказанно шел по чужой крови и чужим жизням.
Тиран вдруг отчетливо, на пороге своего падения понял: земля, которую он столько лет безжалостно топтал, иссушал, обманывал и пропитывал ядовитым бутифосом ради фальшивых орденов, все-таки дала один живой, каленый побег. И этот побег вырос прямо за его спиной, в его собственном саду, чтобы беззвучно, неотвратимо его задушить.
Адылов сильно вздрогнул, словно от удара током, споткнулся о железную подножку и почти рухнул лицом вперед внутрь темного кузова фургона. Тяжелые железные двери захлопнулись с гулким, окончательным лязгом, похоронившим под собой целую эпоху. Следом скрежетнул и защелкнулся засов.
Толпа вокруг площади по-прежнему молчала, словно завороженная страшным зрелищем казни божества. Конвойные машины одна за другой, тяжело урча моторами, тронулись с места, вздымая серую, пахнущую сухими листьями пыль, и медленно потянулись к выезду из Гурумсарая — туда, на трассу, в сторону Ташкента.
Аскар стоял неподвижно, провожая взглядом уходящую кавалерию КГБ. Мелкая пыль от колес БТРов тонким слоем осела на широкие рукава белой отцовской рубашки. Парень медленно, спокойно опустил правую руку в карман брюк и крепко сжал пальцами тяжелый, тугой узелок носового платка. Под тонкой хлопковой тканью глухо, беззвучно потерлись друг об друга две половины сломанного пчака и горсть сухой, пропитанной потом отца папской земли.
Месть, долгая, тайная и безмолвная, наконец завершилась. Закон человеческий и закон земной оказался сильнее животного страха, а память сына — долговечнее и прочнее империи тирана. Аскар прикрыл глаза и глубоко, полной грудью вдохнул горячий, пахнущий сухой степной травой воздух Ферганской долины. Впервые за эти годы этот воздух показался ему по-настоящему чистым. Поток обновления было уже не остановить.

Эпилог. Запах чистой земли

Весна 1985 года пришла в Ферганскую долину буйно, с шумом талых вод и резким, пьянящим запахом цветущего урюка. Папский район медленно, со скрипом учился жить без гнетущего страха. На полях звенели голоса, трактора поднимали жирную, влажную после зимы пашню, и над межами больше не кружили черные номенклатурные «Волги».
Аскар сидел на краю дальнего хлопкового чека, спустив ноги в прохладную воду арыка. Чуть поодаль, у дороги, собралась стайка его сверстников. Парни и девушки, его бывшие одноклассники, смеялись, передавали друг другу пачки индийских сигарет и наперебой спорили о вчерашнем матче ташкентского «Пахтакора». Из хрипящего кассетного магнитофона «Весна», который они таскали с собой, доносилась модная эстрадная музыка. Девчонка в ярком атласном платье поймала взгляд Аскара и улыбнулась ему, поправляя косу.
Юноша посмотрел на нее, затем на смеющихся парней, и внутри у него ничего не отозвалось. Было лишь глухое, звенящее равнодушие. Аскару исполнилось девятнадцать, но он смотрел на своих ровесников как старик из глубокого колодца. Его молодость не просто прошла мимо — она не случилась. Она сгорела на конюшне Гурумсарая, растворилась в мазутной грязи ташкентских махаллей и задохнулась в подвалах комбината. Эти чистые, беспечные ребята были ему чужими. Его настоящими сверстниками, людьми, с которыми он разделил свою настоящую жизнь, были суровые московские следователи Гдлян и Иванов, его замученный отец Тоджибой и арестованный, сломленный старик Адылов. Между ним и нормальной человеческой радостью стояли слишком многие.
Аскар залез в карман старого отцовского чапана и вытащил засаленный, туго завязанный носовой платок. Пальцы парня крупно, судорожно затряслись. Это не был красивый, театральный жест для финала — это было тяжелое, почти мучительное физическое избавление от неподъемного груза, который он волок на себе бесконечные два года. Из-за этих узлов у него каждую ночь болело в груди.
Он медленно развязал концы холщовой ткани. Внутри лежали две серые половины сломанного пчака и горсть сухой, слежавшейся земли, впитавшей когда-то кровь у ворот.
Аскар перевернул платок над свежей, глубокой бороздой. Темные крупицы полетели вниз, мгновенно смешиваясь с влажной, весенней землей Папского района. Ветер подхватил серую пыль, унося ее к горизонту. Земля приняла свою кровь обратно.
На ладони остались только два куска стали и роговая рукоять из сайгака. Завтра Аскар отвезет их в дом и положит на полку под стекло — рядом с пожелтевшей фотографией отца. Юноша смотрел на рваный, неровный скол металла и понимал: справедливость восторжествовала. Империя тирана стерта в порошок. Но его собственная душа, его девятнадцатилетнее сердце навсегда остались покрыты точно такими же грубыми, рваными шрамами, как этот сломанный отцовский нож. Он победил, но цена этой победы была равна его жизни.
Аскар поднялся, накинул чапан на плечи и, не оборачиваясь на поющих у дороги сверстников, медленно пошел прочь по мягкой, обновленной пашне. Весна только начиналась.