Гроза

1

Среди выжженного поля раскинулся крестом больничный корпус.
Четыре длинных прямоугольника коридоров сходились под стеклянным куполом в самом центре, где солнечные лучи, собираясь и преломляясь, уходили в небо, ломаными линиями рисуя что-то вроде призрачной паутины.
Вокруг ни души. Добираться сюда можно было только маршруткой, и та ходила раз в час. Дождливая жара томила, воздух был тяжел, словно набит горячей пылью, и каждый вдох отдавал в носу сухостью и привкусом одиночества.
Во дворе рядами тянулись цветные насаждения, вдали белели стены, окружавшие сад. Там, в саду, старые деревья бросали пятнистые тени на тихую, почти безжизненную траву. Из подвала, словно по команде, выходили санитарки. Одинаково синие, с масками, торчащими из карманов, они волокли за собой номерные мешки, и каждый шаг их отдавался гулким эхом в полуденной тишине.
— И куда нам? — спросил Никита.
Он смахнул с лица упавшие волосы. Утренняя тяжесть, не отпускавшая его со сна, тянула руки, оседала в кончиках пальцев, и каждое движение давалось с усилием. Он зевал, не стесняясь, почти беззвучно.
— Мы КПП прошли? — Анна уткнулась в экран телефона, пытаясь найти опору в пикселях. — Дальше вроде… налево, кажется…
— Нам разве не через главный?
Никита отступил в тень. В голове, казалось, закипало.
— Нет, — отрезала Анна. — Сказали — через подвал.
Низкие потолки подвала зияли прорехами обвалившихся гипсокартонных плит, а водопроводные трубы, обернутые блестящей обшивкой, искажали проходящие мимо лица до неузнаваемости. Затем нужно было подняться на лифте и пройти в конференц-зал.
Сидевшая за кафедрой посмотрела на них с прищуром. Ее глаза бегали то вверх, то вниз, словно выискивая что-то. Никиту мутило. То ли от жары, то ли от недавней, еще не забытой ссоры. Вспоминать ее совсем не хотелось, и он лишь крепче сжимал губы. Он думал, что сегодня все закончится дождем, но жара была неумолима. Пот стекал по спине; хирургичка, надетая прямо на голое тело, прилипла, мешая дышать, словно стала его второй, слишком тесной кожей.
— Ну-с, товарищи практиканты, — с широкой улыбкой протянула стоящая за кафедрой. — Для начала представлюсь. Юлия Сергеевна, ваш руководитель практики.
С высоты Никитиного усталого взгляда Юлия Сергеевна казалась непомерно крупной. Ее широкое, круглое, как блин, лицо обрамляли растрепанные темные волосы, а грудь над выпирающим животом вздымалась и опадала с неспешностью морского прилива. Улыбка на ее лице, то и дело появлявшаяся, казалась скорее привычкой, чем искренним чувством.
— На сегодня вы… — Она сверилась с измятым листом, словно с приговором.
— Ознакомитесь с заполнением документации. Посидите где-то до… — Метнула взгляд на часы. — До обеда. После можете быть свободны.
Коридоры тянулись, сужаясь треугольниками, а затем открывались большим пространством. Внутри было прохладно, но это была прохлада склепа. Время от времени до слуха долетали вздохи и крики — матерей и детей. Они шли сквозь этот густой, пропитанный дезинфекцией и чужим страданием воздух, и казалось, что этот путь лишен всякой цели.
Битый час ушел на то, чтобы расшифровать врачебные записи — угловатый, неразборчивый почерк, словно завязанный в тугие узлы, больно резал глаз. Анна, насупившись, покачала головой.
— Я-то думала, хоть на кесарево нас пустят, — выдохнула она в тишину кабинета. — А тут? Что тут делать? Только бумажки читать, да в углы дышать…
— Уж лучше так, — безразлично бросил Никита. — Мне вон Дима рассказывал, как их в «Первой советской» до костей обгладывают.
Анна пожала плечами.
— А ты помогать будешь? — спросила она.
Никита отошел к окну, достал пачку и закурил. Первый затяг принес иллюзию контроля.
— Буду, буду, — махнул он рукой, небрежно стряхивая пепел. Тот упал прямо на штанину. — Черт, не прожег, посмотри?
— Вроде нет, — сказала Анна. — Слушай, может, на дежурство напросимся? Настоящее?
— Да ты с ума сошла, что ли? — Никита округлил глаза, но тут же прикрыл их от усталости. — Я дома спать хочу, понимаешь? И так работа до поздней ночи, а тут еще дежурство… — Он привычно затушил окурок о подоконник, оставив темную, грязную отметину на казенном пластике, и швырнул его прочь, во двор. — Всё, закончила? Валим.
В этот момент дверь скрипнула. Голова Юлии Сергеевны появилась в проеме, точно из кукольного театра. Та же незыблемая, чуть глуповатая улыбка играла на лице. Она вошла, оглядела их, уперев толстые руки в бока, будто командир на параде.
— А вы уже на выход? — медовым голосом спросила она, покосившись на гору недописанных историй болезни. — Обед еще не скоро. А в кабинете КТГ медсестра одна, совсем зашивается. Ступайте-ка к ней. Поможете, — добавила она, и это прозвучало не как просьба, а как окончательное решение.
— Ну вот, — Анна почти улыбнулась, и в этой улыбке смешались горечь и какое-то странное торжество. — Не отвертишься.

2

Коридор вновь вытянулся в бесконечную перспективу, сужался и снова раздавался в стороны, похожий на неровное дыхание. За окнами давил душный, вязкий свет, и где-то совсем рядом, в глубине стен, коротко и требовательно плакал младенец, а потом вдруг смолк. Никита, сунув руки в карманы, шел чуть впереди. Анна едва поспевала за ним. Со спины он казался выше, плечи под больничной хирургичкой напряглись, а шаг был непривычно тяжел. Золотое кольцо на безымянном пальце, казалось, само тянуло его руку вниз, приковывая к земле. Он то вертел его, то снимал, задумчиво глядел на блестящий ободок, а потом вновь надевал и крутил, не находя себе места.
Кабинет триста второй обнаружился в самом конце, за глухим поворотом. Дверь была приоткрыта, и оттуда тянуло резким запахом спирта, нагретого пластика и чем-то еще, едва уловимым, тревожным. На кушетке у окна сидела молодая женщина, придерживая руками огромный живот, а рядом с ней, спиной к вошедшим, стояла другая, чуть сутулая, в темном, наспех накинутом халате поверх больничной рубашки.
Медсестра, уставшая, лишь коротко кивнула Никите:
— Ты, что ли, практикант? Бери вон ту, — она неопределенно махнула головой в сторону женщины с животом. — А ты, — ее взгляд скользнул к Анне, — примешь следующую. Она уже за дверью ждет. Ленты вон, датчики после каждой обрабатывайте. Тщательно.
Никита лишь вздохнул. Вздох получился тяжелый, почти стон. Он двинулся к кушетке. Анна проводила его взглядом, потом обернулась к двери, за которой уже слышалось чье-то неровное, тяжелое дыхание – следующая пациентка поднималась с банкетки, шаркала тапочками, и в этом звуке было что-то такое, отчего Анна вдруг быстро, почти незаметно, одними пальцами у груди, перекрестилась.
Девушка на кушетке сидела, подтянув под себя ноги в казенных тапочках. Она хлопала нарощенными ресницами, которые, казалось, слишком сильно топорщились, как меховые лапки неведомого зверька. То ли хотела что-то спросить, то ли просто зевнуть — ее рот остался приоткрытым, и оттуда тянуло сладковатым, сонным душком.
— Фамилия? — спросил Никита. Голос его прозвучал почти механически.
— Конева.
— Стелите, — велел Никита.
— А разве не нужно сначала на эти… — она показала пальцем на зажатые в его руке синие ленты. — Сначала на них стелить?
— Нет, — сухо бросил он, не поднимая глаз.
Анна тем временем вышла в коридор. На банкетке, сложив руки на коленях, сидела женщина. Лицо ее было серым, почти бесцветным, а глаза – сухими и очень спокойными, в них не читалось ни ожидания, ни страха. Она подняла голову, встретилась с Анной взглядом и произнесла негромко:
— Вы ко мне? Мне сказали, что практикантка будет.
— Да, — ответила Анна. — Проходите.
— Лет полных сколько?
Конева раскрыла халат. Огромный, глянцевый от натяжения живот блестел, как полированный камень, и на его поверхности, словно в кривом зеркале, отражался весь кабинет, и Никита невольно поймал собственное, искаженное отражение. Он поспешно отвернулся, продолжил что-то отмечать в карточке.
— Семнадцать, — Конева произнесла это как-то сомнительно, почти извиняющимся тоном.
Внезапно за окнами прогремел гром.
Собаки где-то вдали завыли жалобно и протяжно. Воздух наполнился острой, назойливой свежестью, от которой внутри у Никиты все скомкалось. Он быстро сделал пометку, наложил датчики, фиксируя какие-то изменения.
Конева, случайно коснувшись его руки, ощутила молниеносное холодное прикосновение металла. На безымянном пальце правой руки Никиты аккуратно, почти застенчиво, сияло золотое обручальное кольцо.
— Ой, — вырвалось у нее некстати, почти в пустоту.
— Больно? — спросил Никита.
Конева мотнула головой.
— А вы… Вы женаты?
Никита коротко кивнул. Процедура была закончена. Ленты сняты. Анна, тем временем, плотнее задвинула ширму, отделяя свою кушетку от остального мира, и повернулась к вошедшей.
— Меня зовут Анна.
Женщина медленно, почти торжественно легла. Анна поправила пеленку и замерла с датчиками в руках.
Конева, ожидая распечатки, стояла за спиной Никиты.
— Скажите, а сколько вам лет? — спросила она, краснея.
— Двадцать три, — ответил Никита. — Вы следующую позовете?
— Да, да… — промямлила Конева. — А… Как вы?...
— Женились? — спросил Никита. На его обычно безразличном лице мелькнула легкая, почти призрачная улыбка, которая тут же исчезла. — Ну… Мы встречались долго, вот и…
— Поняла, — тихо сказала Конева.
Никита протянул ей запись.
— Вы, наверное, осуждаете меня? — спросила Конева, не глядя ему в глаза.
— Нет, — сказал Никита. — Простите, а почему вы так думаете?
Конева пожала плечами.
— Обычно такие, как вы… — начала она, но вдруг замолчала. — Простите, просто… Я и так наслушалась от всех, а тут вы со своим кольцом… Я бы тоже хотела, понимаете…
— Большой любви? — спросил Никита, и в его голосе прозвучало что-то похожее на сочувствие.
Конева кивнула головой.
— А вы с отцом ребенка…
— Мы не общаемся, — сказала Конева, и эта фраза повисла в воздухе, тяжелая и окончательная.
— До свидания, — тихо сказала Конева.
Она вышла, бесшумно притворив за собой дверь.

3

Женщина на кушетке слабо улыбнулась одними уголками сухих губ.
— А меня — Елизавета.
Анна открыла серую папку. В графе «акушерский анамнез» синие чернила вывели бесстрастные цифры: беременностей — 6, родов — 0, выкидышей — 5. Она подняла взгляд. Елизавета уже закрыла глаза. Она лежала неподвижно, вся обратившись в слух — туда, где из динамика аппарата КТГ, сухо пощелкивая, шло ровное, торопливое биение. Шестое. Живое.
За тканевой ширмой Никита протирал металлический датчик. Он слышал, как Анна, стараясь говорить ровно, произнесла:
— Пять выкидышей. А сейчас шестая... Тут написано, показатели в норме.
— Да, — отозвался спокойный, утомленный голос Елизаветы. — Первая нормальная за шесть лет.
Никита замер, не донеся датчик до лотка. Холодный металл медленно грелся в его пальцах.
— Как вы это... перенесли? — тихо спросила Анна. — Пять раз. И всё равно верить?
Елизавета открыла глаза. Некоторое время она разглядывала побелку на потолке, потом перевела взгляд на Анну — тяжелый, невидящий.
— А я не верила, — просто сказала она. — Я устала бояться. В первый раз молилась, плакала, всё спрашивала: за что? В третий раз уже молчала. А в пятый — просто лежала и считала трещины на потолке. Их там тринадцать. Я их наизусть помню, каждую развилку.
Она умолкла. Аппарат продолжал выстукивать чужую, торопливую жизнь — ровно, упрямо.
— А потом... — Елизавета вздохнула. — Что-то сломалось во мне. Не чудо, нет. Просто я устала ждать катастрофы. Пять раз ждала — и она приходила, точно по расписанию. А теперь подумала: будь что будет. И отпустило.
Анна поправила синюю ленту на ее животе. Руки двигались точно, механически, но в груди стало пусто и холодно. Она вспомнила мужа — священника, который сейчас, должно быть, служил в пустом, пахнущем ладаном храме. Сама она никогда не носила в себе жизнь, никогда не теряла ее и не лежала вот так, один на один со стуком из динамика.
— А ваш муж? — негромко спросила Анна.
— Муж? — Елизавета усмехнулась, не разжимая губ. — После второго раза он сказал: «Ты испорченная». И ушел.
В тишине кабинета слово «испорченная» прозвучало буднично, как разговор о сломанной вещи. Анна вздрогнула. За ширмой сухо скрипнул стул — Никита неловко повел плечом.
— Простите, — тихо проговорила Анна.
— Пустяки. Теперь мы сами по себе. Вдвоем. — Елизавета положила узкую ладонь на круглый живот. — Шестой... Я ему и имени еще не выбирала. Боюсь.
За ширмой не доносилось ни звука. Никита стоял, прижавшись лбом к прохладной кафельной стене. Он вдруг вспомнил, что во время домашних ссор никогда не называл жену по имени. Только безликим «ты». Пять выкидышей — это пять не произнесенных имен. Пять человек, которых никто никогда не позовет.
Анна коротко перекрестилась — у самого живота, под которым не было ничего, кроме холодного, невысказанного страха.
— Вы верующая? — спросила Елизавета, поймав это движение.
— Я жена священника, — ответила Анна и криво, почти болезненно усмехнулась. — Но это, знаете, совсем не одно и то же.
Елизавета повернулась на бок, всматриваясь в нее долгим, чистым взглядом.
— А я после пятого раза в церковь пошла. Села на лавку у входа, отстояла всё. И ничего — пустота внутри, как в колодце. На выходе старушка какая-то говорит: «Ты, милая, не за чувствами сюда ходи. За верой ходи. Чувства — они как погода, изменятся, а вера останется». Я тогда не поняла. А сейчас... — она слабо мотнула головой в сторону хрипящего динамика, — кажется, расслышала.
Из динамика доносился всё тот же стук — мерный, упрямый, глухой.
Где-то высоко над куполом сухо раскололось небо, и по стеклам кабинета сплошной стеной хлестнул долгожданный, холодный дождь.