de omnibus dubitandum 9. 546

ЧАСТЬ ДЕВЯТАЯ (1596-1598)

Глава 9.546. ВСЕ ОДНО, КРОМЕ ВЛАДИМИРА ПРЕСТОЛ ЗАНЯТЬ НЕКОМУ…

ноябрь 1562 года

    Иван Грозный оставил после своей смерти в 1557 году чрезвычайно тяжелое наследство. Конечно, не хилому Федору было справиться с такой ношей. Молодой царь не имел ничего общего с мрачным гением своего отца. Ряса инока была ему больше к лицу, чем роль свирепого и коварного деспота. Честолюбивый выскочка, от надменности переходивший к грубости, сам Борис Годунов не мог, в конце концов, остаться господином положения.

    В сетях злого обмана и всеобщего предательства, в руках грабителей и хищников всякого рода, во власти чужеземных врагов Московское государство восстало против самого себя. Казалось, ему грозило окончательное крушение. Избегнуть этой участи ему помогло лишь стихийное и грозное пробуждение национального чувства.

    Исследуя происхождение смуты и ее скрытые причины, историк восходит к мрачной поре опричнины и углубляется еще дальше в прошлое. Уже давно великий князь московский превратился в византийского базилевса. Уже давно потомки удельных князей стали его слугами, а новая знать, возвеличенная милостями, государя, начала вытеснять собой старых бояр-князей. Все подвергалось нивелировке вокруг московского трона, и этот процесс, естественно, отразился на строе тогдашнего землевладения.

    Здесь, за счет прежних хозяев земли, правительство стало обогащать новых своих слуг (на  самом деле английских колонизаторов, которые, прикрываясь Московской торговой компанией, начали осуществлять колониальный захват Московского государства – Л.С.), наделяя их земельными участками. Иван IV [на самом деле тридцатитрехлетний Иван Федорович Мстиславский (1522-1586), а не 27-летнего Юрий (Георгий) Углицкий (30.10.1528-24.11.1563) даун-аутист, младший брат Ивана IV Грозного который, способен был только явиться и, сидеть, где ему скажут. – Л.С.] возвел в политическую систему массовое переселение — «переборку» — подозрительных элементов: на их место он сажал служилых людей (иностранных наемников Московской торговой компанией, выражаясь современным языком – эффективных менеджеров – Л.С.) несущих на себе податное тягло.

    За исключением незначительной группы привилегированных лиц, гнет этого режима почувствовало все общество, от знатных людей до, самых худородных. Права всех были нарушены; интересы грубо попирались; завязалась жестокая борьба; начались репрессии; возникла крамола. Назревал страшный социальный кризис; он приближался медленно, но верно. Гроза разразилась тогда, когда династия могучих людей, ордынско-казачьей элиты, создавших величие Московского государства, стала вырождаться, а затем и вовсе сошла со сцены.

* * *
 
    Холопы с раннего утра расчищали двор от снега. Ефросинья Андреевна, мать старицкого князя Владимира, ждала в гости сродного брата, Василия Федоровича Бороздина. Для этого она, приказала накрыть стол в маленькой горнице, дабы ни одна душа не услышала их разговор. Даже невестке и внукам запретила выходить из своих покоев. Боялась ее вторая супруга сына, равно как и первая. Вскоре после того, как в Смутное время болезни государя не удалось Владимиру престол московский занять, отправила она его прежнюю жену, Евдокию Нагую, в монастырь. Вскоре женила сына на другой Евдокии, а об ушедшей в монастырь супруге велела забыть, хотя и оставила она Владимиру двоих детей – сына Василия и дочь Евфимию. Крепко полюбил Владимир новую супругу, благо уже четверых детей родила ему, теперь, видно, снова беременна.

    Ефросинья была мрачна, черный вдовий плат укрывал ее голову. Она носила его с тех пор, как в темнице умерщвлен был ее муж Андрей Старицкий. Он был убит матерью Иоанна, и пусть змеи этой уж давно нет среди живых, к ее сыну, нынешнему государю, она испытывала чувство неизгладимой ненависти и, кажется, мечтала отомстить сполна всему корню Елены Глинской. В жилах внуков ее, наследниках Иоанна, течёт и кровь Захарьиных, оттого ненависть ее к царевичам умножалась вдвое.

    Как мечтала она очистить государев двор от этой своры безродной! Это случится, когда сын ее станет царем. Господи, дай сил дожить до того!
Бороздин, как и обещал, прибыл с «тем самым человеком», который должен был отправиться в грядущий государев поход на Полоцк. Грузный, низкорослый, Василий Федорович (Бороздин) взошел на крыльцо и, сняв шапку, троекратно поцеловался с сестрой, а затем представил ей своего спутника – высокого мужчину с жиденькой черной бородой и глубокими залысинами.

    – Борис Хлызнев-Колычев, воевода в государевом войске.

    Ефросинья учтиво кивнула в ответ и, поправив плат на голове, пригласила гостей в дом. Перекрестившись у образов, сели за стол. Наглухо закрылась дверь.

    – Владимира нет, уехал в полк, – объявила Ефросинья, сидя во главе стола.

    – Ведаем, – отмахнулся с безразличием Бороздин и тут же принялся за еду. Не скромничал и Хлызнев, жевал быстро, жадно. Ефросинья пристально изучала его, боясь, как бы, не был он подосланным государевым лазутчиком.

    – Да не сумуй, Фрося, – сказал Бороздин, угадывая мысли сестры, – не был бы я в нем уверен, не сидел бы он здесь! Уж поверь!

    Но Хлызнев даже не обернулся – понимая, что речь идет о нем, он продолжал есть.

    – Ну и как нынче государь к походу готовится? Кто идет? – деловито поинтересовалась Ефросинья, искоса глядя на гостя. Обычно бабам не следовало задавать подобные вопросы, но Хлызнев знал, что это за женщина, поэтому ответил с такой же деловитостью:

    – Великое войско собирается. «Павлины» государь хочет везти…

    – Пушки то, – пояснил Бороздин.

    – На кой мне пушки ваши? – с гневом вопросила княгиня. – Кто в поход сбирается, поведайте!

    – Князья Бельский, Мстиславский, Шуйский, Серебряный, Щенятев, Курбский, братья Шереметевы, – перечислял Хлызнев, – татарские царевичи, ногайские…

    – А из Захарьиных есть кто? – с блеском в глазах допытывалась Ефросинья.

    – Только лишь родня их – Яковлевы, Горенские, Телятевские. Все в свите государевой. Подле него и Михаил Темрюкович, брат царицы…

    – Царицы, – протянула Ефросинья, и в лице ее явно читалось презрение. Царь [на самом деле во главе государства стоял сорокапятилетний Иван Федорович Мстиславский (1522-1586). В это же время 9-летний Иван V Иванович «Молодой» (28.3.1554 -19.11.1581) находился под опекой Владимира Андреевича Старицкого – Л.С.]

    Юрий (Георгий) Углицкий (30.10.1528-24.11.1563), даун-аутист, младший брат Ивана IV Грозного год назад женился на Марии Темрюковне, дочери кабардинского князя. О ней всякое говорили. Черноволосая красавица с хищным взглядом и злобной улыбкой мало походила на добродушную и мягкую покойницу Анастасию. Всем видом своим выражавшая похоть, царица Мария с упоением улавливала каждый мужской взгляд, обращенный на ее упругое тело, и скалилась, сверкая своими черными глазами.

    Ефросинья, как и многие другие, считала ее дикаркой, недостойной быть руСкой православной царицей.

    – Я слышала, эта дикарка еще и беременна, – со злобой проговорила Ефросинья, проведя пухлой морщинистой рукой по узорчатой скатерти.

    – Все одно, кроме Владимира престол занять некому! – успокоил ее Бороздин.

    – То дело еще не решенное! – отмахнулась княгиня и снова пристально взглянула на Хлызнева. – Ведаешь, зачем позвали?

    Он безмолвно кивнул.

    – Едва войско засобирается выступать, тотчас отправляйся в Литву, к самому гетману Радзивиллу, да доложи ему о том, что поход учиняется. Глядишь, успеет силы собрать. И потом доложи, что средь бояр есть друзья короля Сигизмунда. Когда Иоанна отобьет от Полоцка, скажи далее, что хотят бояре нового царя на стол посадить, и тогда…

    Ефросинья остановилась, едва речь должна была зайти о городах, которые так хотела заполучить Литва. О том позже! Усмехнулась краем рта и взглянула на брата.

    – Ежели случится большое сражение и царь погибнет, все будет намного проще. Москву возьмем сами и Захарьиных оттуда выбьем…

    – Так полки наши все с Владимиром ушли, как же? И он сам… Как бы не погиб зря.

    – Владимира я предупрежу.

    – Уж больно слабовольный он у тебя, согласится ли?..

    – Согласится! – перебила брата Ефросинья. – Что-то и ты слабость духа свою показывать начал! Забыл, видать, как братьев твоих судили вместе с еретиками восемь лет назад, а после в монахи постригли! Забыл, из-за кого?..

    Бороздин раскраснелся, помрачнел, опустил голову.

    Ефросинья, переведя свой тяжелый взгляд на Хлызнева, достала откуда-то из-под стола туго набитый звенящий кошель, бросила ему:

    – Только часть. Ежели, до конца дело доведем, столько же еще получишь.

    Хлызнев кивнул и спрятал кошель за пазуху.

    – Колычевым родня? Почему тогда решился на это? глядя пристально в глаза собеседнику, продолжала выспрашивать Ефросинья.

    – Дальняя родня, седьмая вода на киселе, – ответил Хлызнев, – государством не управляю, жены, детей нет, чего ж не сделать, коли платите!

    «Так даже лучше. Добросовестнее сделает», – подумала княгиня и сказала холодно:

    – Добро. Но знай, руки у меня длинные. Коли услышу, что предал нас, жить не дам и в Литве достану. Понял?

    – Не предам, вот вам крест! – перекрестился Хлызнев, приподнявшись с места…

    Владимир приехал вечером, не застал гостей. Когда, хотел было направиться на половину жены, мать, окликнув, перехватила его.

    Владимир медленно подошел к ней, поклонился. С раннего детства и до сих пор трепетал он под властным взглядом матушки!

    – Коли сражение великое начнется, ежели король Сигизмунд войско приведет, не бросайся в бой, воинов своих береги, заведомо отводи их сюда и жди.

    «Только не это! Опять!» – подумал Владимир, бледнея, почувствовал тотчас, как ослабли колени, как заструился по спине, между лопатками, пот. Ефросинья, пронзая его немигающим взглядом страшных глаз, положила руки на щеки сына, поднесла к своему лицу и расцеловала его, добавив:

    – Доверься, сын. Даст Бог, пришло время!

    И, развернувшись, медленной и твердой походкой начала удаляться.

    Владимир не знал, что она задумала, и оттого боялся еще больше. Девять лет назад (1553) он, пошел на поводу у матери и отважился предать Иоанна, возглавил мятеж, когда царь был при смерти. Много воды утекло с тех пор, и нет больше таких теплых, дружеских взаимоотношений меж ним и царем, 27-летним Юрием (Георгием) Углицким (30.10.1528-24.11.1563), дауном-аутистом, младшим братом Ивана IV Грозного и, Владимир чувствовал свою вину даже перед ним.

    Наказания никакого не последовало, но простит ли Иоанн {В начале 1565 (на самом деле 1556 – Л.С.) года царь Иван IV (на самом деле тридцатичетырехлетний Иван Федорович Мстиславский (1522-1586), а не 27-летний Юрий (Георгий) Углицкий (30.10.1528-24.11.1563), даун-аутист, младший брат Ивана IV Грозного, который способен только явиться и сидеть, где ему скажут) и его преемник 9-летний Иван Иванович «Молодой» (28.3.1554 -19.11.1581), третий царь «периода Грозного», второй сын Ивана IV Грозного ввел опричнину, правил, по версии Г.В. Носовского и А.Т. Фоменко в 1563-1572 годах. – Л.С.} вновь его?

    В такие мгновения Владимир ненавидел свою мать. Ему не хотелось быть царем, Старицкое княжество вполне удовлетворяло его, и теперь, когда рядом любимая супруга, дети, мысли о царском престоле вовсе его не касались. Но у матери были на то свои планы, и Владимир все больше ощущал себя заложником материнской воли, против которой он никак не мог выступить.

Илл. Глава заговора при безвольном сыне. Роль в фильме Иван Грозный исполняла еврейка Серафима Бирман